В ловушке времени

      — Что?       — Друг мой, — повторил Дов, — я наконец-то нашёл упоминание нашего Ордена. Конечно, совершенно не там, где я рассчитывал, но оттого это было ещё более неожиданно... — глядя на взбалмошный и возбуждённый вид учёного, я действительно мог назвать его слегка сошедшим с ума, поэтому мне пришлось прервать поток его речи.       — Так-так-так, Дов, постой. Ты нашёл о нём упоминание, что же дальше?       — Дальше? — лицо учёного будто сказало: "Что за глупые вопросы, друг мой?" — Дальше я поеду в этот Орден, Микель.       — А где он?       — В Англии.       — Ну конечно, — я нервно усмехнулся: действительно, где же ещё располагаться тайному обществу, управляющему временем?       — Мне только надо навести ещё несколько справок, разобраться со здешними делами, собраться и ехать. Не знаю только, что я рассчитываю там найти и что буду делать... Но не переживай, Микеле, — Дов ободряюще похлопал меня по плечу, — ты вернёшься домой в целости и сохранности.       — Это... хорошо, — как-то неестественно произнёс я и криво улыбнулся в ответ на радостную, но усталую улыбку Дова.

***

      Дов планировал уехать в конце июня. Перед отъездом он написал для меня доверенность на его имение, и это меньшее, на что согласился учёный — он вообще хотел написать завещание на моё имя, еле отговорил. "Микеле, — говорил он, — мало ли что может со мной случиться — я не хочу, чтобы вы остались без гроша в кармане и крыши над головой", — поэтому, после долгих отговорок, я согласился на доверенность.       Всё время, что Дов готовился к отъезду, я кутил по полной: в три часа дня встал, поел, привёл себя в порядок и на бал или в клуб до самой ночи. Да меня и дома практически не было, а про встречи с Сальери я вообще забыл. Да и что бы он сказал, увидав меня в подобном виде? Вот получить пренебрежительный взгляд «Его Высочества» мне сейчас и не хватало. Хотя маэстро и писал обеспокоенные письма по поводу моего отсутствия, которые я благополучно игнорировал.       В день отъезда Дов был на ногах ещё с самого утра, я лишь под конец выбрался из своей комнаты, чтобы проводить учёного. Пока слуги выносили чемоданы Аттья и сам он собирался в прихожей, я тихо стоял в дверном проёме, ведущем из гостиной в коридор, облокотившись о косяк и скрестив руки на груди, и молча следил за энергичными движениями Дова. Надев свой дорожный плащ, учёный подошёл ко мне.       — Ну, друг мой, — он положил руки мне на плечи, — мне, конечно, тяжело тебя оставлять, но я очень надеюсь на то, что никаких проблем у тебя не совершится. Мне очень жаль, но, скорее всего, я не смогу быть на твоей премьере, увы. Ну так вот, — продолжал Дов наставительным тоном, — обманывать себя не давай, под лошадь не упади, с оспой поосторожнее — сейчас как раз эпидемия начинается, — дом держи в порядке, гуляний здесь не устраивай. Я буду писать тебе по возможности и как можно чаще. Эй, веселее! — Аттья потряс меня за плечи, видимо не удовлетворённый озабоченностью, не сходившей с моего лица уже две недели. — Всё будет хорошо! Я буду по тебе скучать, друг мой. Но ещё больше я буду скучать по нашим разговорам о будущем. Но нельзя переживать, — Дов тепло обнял меня, так что я не мог больше сохранять свою озабоченную невозмутимость и ответно прижался к нему. — Удача будет на нашей стороне. А теперь прощай, — подхватив свою дорожную сумку, Дов вышел, захлопнув за собой дверь.       Теперь я остался один. Странно, всё осталось таким же, только... тихо. Словно сомнамбула, я поднялся наверх и заперся в своей комнате.       Моё меланхоличное состояние было связано с мыслью, что Дов скоро найдёт этот злополучный Орден и вернёт меня домой. Вернёт меня домой... А хочу ли я? Хочу ли я возвращаться в двадцать первый век, в котором мне ничего не светило? В двадцать первый век, где мне, непризнанному, снова придётся бегать по студиям в поисках работы и еле-еле сводить концы с концами. Но там Маева, там моя семья... Брат с сестрой... Мне больно от мысли, что мне никогда не светит снова увидеть их. А как же это время? Здесь я нашёл своё место, меня уважают и ценят, я работаю на императора с самим Антонио Сальери!..       Боже, как мучительно! Я не знаю, чего мне ждать, чего желать, и от этого в груди разрастается такая боль, что хочется орать от своей беспомощности. Иногда я вёл себя как помешанный: доставал свой рюкзак с вещами, перебирал содержимое, предавался ностальгии... Иногда — но в последнее время всё чаще — я брал свою любимую гитару и играл на ней что-нибудь из Queen или Beatles. Не выходил из своей комнаты, мало ел и всё глядел в окно на улицу, на проезжающие экипажи и многочисленных людей, беспечно прогуливающихся или спешно идущих по своим делам. Вот две женщины громко обсуждают новости, услышанные на рынке, вот чуть не сбитый зевака благим матом орёт на кучера, вот группка детей весело бежит куда-то играть. Ничего не изменилось за двести тридцать лет.       Нет, мне придётся покинуть это время — я чувствую, внутренним чутьём понимаю. Я исчезну, меня забудут. "Моцарт? А кто это? Ах, был какой-то под начальством придворного капельмейстера. А его звали Моцарт?" И это всё, что люди будут знать обо мне. Нет, не обо мне — о Вольфганге Амадее Моцарте, но не о Микеланджело Локонте. Ему место в маленькой квартирке на окраине Вены в двадцать первом веке, где его дожидается любимая подруга. А Моцарт — призрак, фантом, ему не место здесь... Мне не место здесь...       Хочется совершить безумие, чтобы Моцарта запомнили как "безумца, сотворившего нечто из ряда вон выходящее". О да, меня запомнят! Запомнили же на века Герострата, как он того желал*.       Я достал свою старую одежду: футболку, джинсы, кроссовки, рубашку. Такое родное и такое непривычное после многих месяцев кафтанов и сюртуков. Я надел всё это и испытал давно забытые ощущения комфорта, не характерного для одежды этой эпохи. Ярко накрасил глаза перед зеркалом, оглядел себя с головы до ног и, удовлетворённый своим видом, подхватил гитару и вышел на улицу.       Сначала на меня никто не обратил внимания, но стоило мне выйти на середину проспекта, на меня стали обращаться глаза множества любопытствующих. Люди глядели, шептались, а я всё шёл. Да! Вот он я! Прямиком из двадцать первого века! Удивлены? Так у нас это нормально. И девиз мой: живи, пока можешь!       — Эй! С дороги, чёрт бы тебя побрал! — я обернулся. Прямо на меня ехала карета, запряжённая двумя лошадьми, и я еле успел отскочить, чуть не попав к ним под копыта. Почему-то этот факт меня очень развеселил, и я громко рассмеялся, но всё же ушёл с проезжей части.       Куда мне теперь направиться? То, что отсюда мне надо свалить — определённо, потому что недобрый взгляд полисмена даёт о себе знать. О, а направлюсь-ка я ко двору Его Императорского Величества. Вот тут-то мы и оторвёмся.       — Mozart! Aspetta, accidenti a voi! [Моцарт! Остановитесь, чёрт вас побери! (итал.)] — услышав родную речь, я обернулся на кричавшего эти слова. Я очень удивился, увидав бегущего ко мне месье Сальери.       — Chi vedo? Salieri! [Кого я вижу? Сальери! (итал.)] — не удержался я от колкой насмешки.       — Вольфганг, — сказал он уже настороженно, — что с вами? И что на вас надето?       — Ах, Сальери, — я подошёл вплотную к маэстро, положил руку ему на плечо, — вам никогда не понять всего того, что творится в этом мире. Да кто поймёт? Я лишь хотел, чтоб мою музыку играли. Знаю, это тщеславно, но что плохого в том, что мне хотелось донести до людей свои чувства? Вот скажите мне на милость, за что со мной так? Я никогда не умел выбирать — мне всегда попадалось худшее из зол. "Неудачник по жизни" — вот мой диагноз! — я знал, что из всей моей околесицы Сальери ничего понять не в состоянии, но я был в таком полном тоски и сумятицы положении, что надо было просто говорить, говорить и ещё раз говорить всё то, что засело в душе.       Прохожие недоуменно косились на нас, но мне было всё равно. Сальери же, наоборот, старался успокоить меня. А я всё говорил, и теперь речь моя больше походила на полоумный бред, в горле застрял огромный ком, а на глаза навернулись слёзы.       — Не того я хотел! Зачем всё было усложнять? Что я сделал Дову, что он меня припёр сюда? Может, это и не он... Но тогда кто и как? Я хочу домой и одновременно не желаю этого всей душой. Как я тогда буду жить, зная о той, другой жизни?       — Послушайте... — всё не унимался Антонио, меня это начало раздражать, и я не дал ему вставить даже слова.       — Да и вы! Да, да, герр Сальери! Вы с вашим вечным презрением и равнодушием ко всему не остались в стороне! Вам же, чёрт возьми, пытался угодить! Вышли тут со своим холодом и безразличием — то-то я чувствую, прохладно стало. Что? — я с вызовом посмотрел на Сальери, гордо вздёрнув подбородок. — Его Превосходительство не желает портить слух плебейской попсой? О! Вы вечным двигателем бы работали, бесконечно переворачиваясь в гробу от всего того, что у нас теперь творится, — и я истерично рассмеялся своей же шутке, согнувшись пополам и не удерживая выступивших слёз.       — Вольфганг...       — Не называйте меня этим именем! — отчаянно воскликнул я и быстро заходил взад и вперед. — Кто вообще этот Моцарт? Никто! Откуда он взялся? Я не знаю этого, но я ненавижу его всей душой. Ненавижу и проклинаю!..       Поток моих пламенных проклятий был прерван сильной пощёчиной. Больше удивлённо, чем обиженно, я посмотрел на Сальери. К моему величайшему изумлению, в его глазах читался такой гнев, которого я ещё никогда не видел во взгляде маэстро. Холодная маска спала, обнажая исказившееся злобой лицо. Тихо, но чётко выговаривая каждое слово, он с угрозой произнёс:       — Никогда... никогда больше так не говорите. Мне не известно, что у вас произошло, но я закрою глаза на всё то, что сейчас было, и заставлю за это отвечать, хоть свидетелем была половина Вены, — он обвёл глазами огромную площадь и людей, которые с интересом наблюдали за нами в стороне. — Вы сейчас же успокоитесь и отправитесь домой, а завтра вечером в обязательном порядке явитесь ко мне, чтобы я лично мог убедиться, что у меня нет необходимости отправлять вас в дом для душевнобольных. Я ясно выразился?       Огромной хищной птицей Сальери возвысился надо мной, заставляя съёжиться, подчиниться. Это одновременно и завораживало, и пугало, и я, не моргая и не отводя взгляда, мог лишь едва кивнуть. Успокоенный моей реакцией, маэстро отошёл на пару шагов и почему-то в смущении отвёл глаза.       — Что ж, до завтра, герр Моцарт, — и, не говоря больше ни слова, он ушёл прочь, а я так и остался стоять, не в силах даже двинуть рукой.       Спустя несколько минут я опомнился и смущённо огляделся. Прохожие, бывшие свидетелями приключившейся сцены, частью стояли, ожидая, что я ещё выкину. Запоздалое чувство стыда нахлынуло на меня, и я стремглав понёсся домой. Господи! Что я наделал? Вёл себя как идиот! Да ещё и... наорал на Сальери! Я не перенесу этого позора.       Хотелось забыться. Зайдя в дом и добежав до своей комнаты, я повалился на кровать, с силой сжал подушку, уткнувшись в неё лицом, и заорал в отчаянии. Мои крики, естественно, никому, кроме меня, не были слышны, но от этого воя мне становилось легче, будто вместе с ним выходила вся та скопившаяся за столько дней заевшая меня тоска, которая не давала жить.       Крики перешли в рыдания и вскоре я умолк. Теперь осталась лишь пустота, но она не была сродни одиночеству. Нет, это было что-то другое... покой. Да, теперь я был спокоен за свою дальнейшую судьбу, какой бы паскудой она не была. Надо же! Раз я в силах материться, значит не всё потеряно. Что ж, это радует.       Но... перед Антонио всё равно стыдно.