В ловушке времени

      Проснувшись наутро с жуткой головной болью, я стал молиться о том, чтобы всё случившееся оказалось сном. Но увы! Чёрт-чёрт-чёрт! Как же я в глаза Сальери смотреть-то буду?       Эх, рано или поздно это всё равно придётся сделать. Через "не хочу" и "не буду" я умылся, оделся и без завтрака — навязчивые мысли о скорой расправе отбили мне всякий аппетит — отправился в театр.       Надо сказать, что из-за раннего моего отъезда с вечеринки я сейчас выглядел хоть и слегка помятым, но всё же намного цивильней, чем вся труппа театра. М-да, похмелье портит даже первую красавицу Вены, нашу дорогую диву. И как артисты собираются петь?       — Доброе утро, — приветствовал я музыкантов, заходя в репетиционный зал.       — Маэстро, молю, потише, — мученически прошипел один из скрипачей, упёршись головой в близстоящий барабан. Вид остальных музыкантов оставлял желать лучшего. М-да. Я подошёл к флейтисту, который выглядел куда лучше остальных, и спросил:       — Вы не видели герра Сальери?       — Он у директора.       От этой новости у меня мурашки прошлись по телу. Если он собирается нажаловаться на меня Розенбергу за вчерашнее...       Я со всех ног рванул в сторону директорского кабинета, перепрыгивая по лестнице через две ступени и сбивая зазевавшихся рабочих с ног. До нужной двери я добежал именно в тот момент, когда из неё выходил Сальери. Увидев мою запыхавшуюся фигуру, бегущую ему навстречу, капельмейстер сразу же ожесточился в чертах и строго глянул в мою сторону. Не к добру.       — Герр Сальери... — я остановился напротив него и попытался через одышку сказать то, что хотел. — За вчерашнее... Простите, я...       — Значит так, Моцарт, — я передернулся от резких слов капельмейстера, едва утаивающих в себе злость, — герру Розенбергу я уже заявил, что в дальнейшем работать с вами лично не намерен. Всё от меня требующееся я уже выполнил, и теперь Вы меня увидите только на премьере, а всё остальное заканчивайте сами. Желаю удачи, — и с этими словами он обошёл меня и спешными твёрдыми шагами направился прочь. Я был просто шокирован.       — Но... Сальери...       Тщетно. Он ушёл, не удостоив меня даже последним взглядом. Господи, что я наделал!

***

      Это были самые отвратительные дни в моей грёбаной жизни. Даже на последнем курсе Академии мне не было так хреново, как сейчас. Мало того, что теперь Сальери не приходил в театр в принципе, так он ещё и всяческими способами увиливал от встреч со мной: дворецкий капельмейстера меня даже на порог не пускал, письма возвращались мне обратно, на приёмах и балах о нём ни слуху ни духу. Единственное, что я слышал — Сальери заканчивает "Данаид". Не скажу, что это было для меня неожиданностью, но всё же стало ударом под дых.       До премьеры оставалась какая-то неделя, за которую мне надо было успеть доделать незаконченные куски и отрепетировать всё с музыкантами и артистами. По плану мы с Сальери оба должны были дирижировать оркестром: я на прологе и первых двух действиях, Сальери — на трёх последних. Хоть Антонио и сказал, что придёт на премьеру, но я всё же боялся его отказа, хоть сам император будет в этот день в театре. Поэтому раз за разом мы с оркестром прогоняли все партии. Весь на нервах, я был недоволен всем: музыканты фальшивят, актёры не попадают в ноты, костюмы кто-то уже успел измять, рабочие слишком громко возятся за кулисами с оборудованием. Мы занимались с утра до ночи, я недосыпал, раздражался всему и всем, боялся что-нибудь забыть или упустить. Я был уже в полном отчаянии и готов был всё бросить и зарыдать... Но надежда на одобрение императора и Сальери меня стимулировали.       И вот настал день премьеры. Накануне вечером я настолько себя измотал, что мадам Анри пришлось вызывать врача и ставить мне пиявок. Не очень приятная вещь, но после них мне стало лучше, и, выпив снотворного по настоянию той же мадам Анри, я уснул сном младенца. Утром я долго и упорно приводил себя в порядок, вылив на голову ведро ледяной воды для бодрости и замазывая серые мешки под глазами тональником, который у меня уже подходил к концу. Когда я приехал в театр, подготовка к опере была в самом разгаре. Я вошёл через главный вход и увидел на парадной лестнице Розенберга и Сальери с моей партитурой в руках. Сердце болезненно ёкнуло при виде Антонио и сразу же почуяло неладное.       — Герр Сальери? — неуверенными шагами я подошёл к мужчинам и остановился рядом, разглядывая их лица, в которых таилось какое-то злорадство.       — О, герр Моцарт, а мы как раз о Вас и говорили, — голос директора сочился едкостью. Что происходит?       — И что же?       — Герр Розенберг, — начал лукаво объяснять Сальери, открывая папку, — разрешил мне глянуть на итоговый вариант партитуры. И — удивительно! — в ней нет вступления.       — Что? — ой-ё.       — Увертюра — её нет. Что же это, — Сальери, ярко блеснув глазами, иронически усмехнулся, — Природа и Гений Огня торжественно провозглашают о начале представления в траурной тишине?       Я взглянул в эти полные торжества и снисхождения глаза и сразу всё понял: он решил меня подставить, подставить перед начальством. Боже, как подло!       Нет, я не могу потерпеть крах. Только не сегодня!       — Дайте мне два часа, герр Сальери, и всё будет в лучшем виде, — произнёс я с твёрдой уверенностью и, взяв из рук капельмейстера свою партитуру, направился в самую дальнюю залу театра. — Пришлите мне нотной бумаги, перьев и трёх переписчиков.

***

      Я лох. Я облажался по полной. А ведь чувствовал, что чего-то нет, что-то забыто. Увертюра? Бл***! А самое отвратное то, что я совершенно не помню, как она звучит; наверное, потому и забыл про неё. Придётся сочинять самому. Ну, Сальери...

***

      Я пришёл к Сальери и Розенбергу через пару часов, весь растрёпанный, перепачканный чернилами и жутко измотанный. Подойдя к столу, я обрушил на него пачку тетрадей, уже полностью оформленных, высохших и готовых к использованию.       — Как и было обещано, — глухим и усталым голосом объявил я, — увертюра полностью написана. А теперь я бы хотел отдохнуть, — и я вышел, громко хлопнув дверью.       Эта увертюра действительно высосала из меня все соки. Я попросил, чтобы меня разбудили к началу генеральной репетиции, и ушёл отсыпаться на диван в одну из комнат отдыха. Выспавшись, я поел и приступил к завершающим приготовлениям. Сальери опять куда-то пропал, и это реально меня уже начинало напрягать.       Однако больше никаких проблем не возникло. К шести я привёл себя в должный вид и вышел к гостям, которые уже начали потихоньку собираться. Все подходили, здоровались и желали удачи, а я лишь озабоченно озирал собиравшуюся толпу. Где этого Сальери черти носят?       — Его Величество император Иосиф Второй, — торжественно оповестил нас лакей, и толпа почтительно расступилась перед своим правителем.       — Ваше Величество, — поклонился я императору, когда тот подошёл ко мне. — Это была честь — работать над Вашим заказом вместе с герром Сальери.       — Кстати о нём, где сейчас герр придворный капельмейстер? — спросил Иосиф, оглядывая зал.       — Не могу знать, Ваше Величество, но будьте уверены в его присутствии сегодня.       — Хорошо. Ну а Вам, герр Моцарт, я желаю удачи. Герр Розенберг говорил, что вы потрудились на славу.       — Не сомневайтесь, — я почтительно поклонился и проводил взглядом императора, прошествовавшего к остальным.       Где этот Сальери?!

***

      Сей вопрос не давал мне покоя даже тогда, когда до начала спектакля оставалось пять минут. Его никто не видел. Чёрт! Неужели и вправду мне самому придётся дирижировать оба акта?       Итак, мой час настал. Свечи в зале потухли, и я вошёл в оркестровую яму под аплодисменты. Поклоны залу, оркестру. Все на своих местах. Я взмахнул палочкой.       Музыка заиграла резко и смело. Да, я не прогадал с увертюрой. Природа и Гений Огня — вот они, встречаются и, создавая людей, предопределяют их судьбу. Вот Тарар, любимый народом полководец, вот Аксур, жестокий правитель Ормуза, которому суждено быть свергнутым своим же народом. Как же приятно слышать родной итальянский здесь, на сцене!       Всё разворачивается быстро, и я чуть не пропустил момент, когда действие заканчивается и наступает антракт. Лишь бурные аплодисменты выводят меня из того мира, за которым я сейчас следил. И снова навязчивый и волнующий меня вопрос: где Антонио?       Не слушая никого, я рванул вон из оркестровой ямы. Каждому я задавал лишь один вопрос: где Сальери? Никто из артистов его не видел. И тут меня прошибло: надо спросить у швейцаров. Я бегом понёсся к парадной лестнице.       — Кто-нибудь видел герра Сальери? — обратился я сразу ко всем.       — Маэстро Сальери взял карету и уехал домой сразу же после увертюры, — сказал один из швейцаров.       Тихо выругавшись, я побежал обратно к служебке. Надо срочно принять хоть какое-то решение. Чёрт, да что это за день-то такой!       — Найдите мне Людвига, — крикнул я, войдя за кулисы.       Людвиг, один из музыкантов театра, невысокий мужчина средних лет, сразу же появился рядом.       — Я здесь, маэстро, — с готовностью оповестил меня музыкант.       — Людвиг, выручай — следующим действием дирижируешь ты.       — А как же Вы и герр Сальери? — удивлённо и взволнованно спросил он.       — Никого нет, все исчезли — так и скажи императору, а мне пора бежать. Я надеюсь на тебя, друг мой, — похлопав его по плечу, я сиганул в сторону выхода со всей доступной мне скоростью.       — Но маэстро...       — Нет меня! — крикнул я уже из другого конца коридора.       Может, я делаю ошибку, так безрассудно всё бросив? Как много я теряю? Нет, в любом случае я потеряю больше, если сейчас же не потребую объяснений у Сальери.       Выбежав на улицу, я поймал первую попавшуюся карету и назвал нужный адрес.       Теперь он не отвертится.