В ловушке времени

      Мне нужны ответы, и их я могу получить лишь у Сальери. Как только карета остановилась у особняка композитора, я, быстро всучив деньги кучеру, выскочил наружу и побежал ко входу. Без всяких церемоний я заколотил по двери кулаками. Открыл её уже мне известный старый слуга.       — Я знаю, что маэстро дома. Мне надо срочно к нему, — мою попытку быстро проскользнуть внутрь оттеснили обратно наружу.       — Нельзя, герр строго-настрого запретил кого-либо впускать.       — Ну уж нет! Так просто он от меня не отделается! — я аккуратно, но с силой оттолкнул дворецкого и побежал на второй этаж. Слуга попытался меня догнать, но я всё же успел ворваться в кабинет и крикнуть:       — Я требую объяснений!!!       Сперва комната показалась мне пустой, но, приглядевшись, я всё же смог увидеть тёмную фигуру Сальери, раскинувшуюся в большом кресле у зажжённого камина. От моего крика он вздрогнул и обернулся. В это время прибежал запыхавшийся дворецкий.       — Маэстро, я предупреждал, что к Вам нельзя... — начал он было оправдываться, но Сальери небрежным жестом руки оборвал его:       — Оставьте. Можете идти.       Дворецкий, колеблясь, подчинился. Когда за ним закрылась дверь, я сразу же начал атаковать.       — Какого чёрта, Сальери?! Почему Вы уехали?       — Я понял, что не хочу вести эту оперу, — меня объяло возмущение от его простодушного тона.       — Cavolo! [Офигеть! (итал.)] Не хотите?! Да это же заказ самого императора! Он там был!       — Так почему же вы покинули театр, раз приехал сам император? — его пофигизм начинает меня бесить.       — Да потому что Вы сбежали! Что прикажете делать? Вы мне столько хлопот за сегодня доставили, что до Судного дня хватит! Che cazzo vuoi? [Какого хрена Вам надо? (итал.)] Чего вы добивались?! — я даже не заметил, как перешёл на истерический крик. Будто в противовес моей яростной бури Сальери неожиданно вскочил с кресла, зло и тихо прошипев:       — Чего я хотел? — огонь из камина бросал странные тени на фигуру маэстро, из-за чего его лицо выглядело ужасающим. Медленной хищной поступью он направился в мою сторону. — Я хотел Вашего краха, Моцарт; видеть Ваш позор в глазах всей Вены — вот чего я добивался.       Это... внезапно. Я стоял, будто громом поражённый.       — Ч-что? Но зачем? Что я Вам сделал?..       — О-о-о! Не надо только притворяться, что не знаете! — теперь Сальери начал расхаживать по кабинету, импульсивно размахивая руками и, будто обличая, выплёвывал каждое слово. — Явились будто из ниоткуда и сразу же стали любимчиком. Я проверял — никому не известно, кто такой Моцарт! Но ладно это, Вы ещё и умудрились всего лишь за каких-то пару месяцев уничтожить то, чего я добивался столько лет! — он вдруг резко остановился в шаге от меня и прямо посмотрел мне в глаза. — Вы дьявол, Моцарт. И Ваша музыка... дьявольски прекрасна.       — Но... — слов нет, о чём это он? — Но вы говорили совершенно иначе...       — Да потому что я завидовал! — крикнул Сальери в чувствах, и я вздрогнул от этого полного отчаяния голоса. — Да, я завидую! О небо! — и он снова, будто в бреду, начал спешно ходить по кабинету. — Где же правота, когда бессмертный гений озаряет голову безумца? Да, Моцарт! Я ждал Вашего краха, чтобы отомстить за всю ту боль, которую Вы мне принесли! Но Вы всё же вырвались из этой ловушки: я надеялся подставить Вас с этой увертюрой, но мало того, что Вы её написали за столь короткий срок... так ещё и сделали это на высшем уровне. Они, — Сальери неопределённо махнул рукой в сторону окна, — ничего не смыслят в настоящей музыке, но я-то всё понимал! Вы нечто невероятное, Моцарт! Вы возродили во мне те чувства, о которых я поклялся никогда больше не помышлять даже в собственной душе, чтобы не гневить Господа. Вы... — Сальери снова подошёл ко мне вплотную, и я увидел в его глазах ярко блестящие от пламени в камине накопившиеся слёзы. — Это Вы заставили меня от Него отступиться, и сколько бы я ни пытался предотвратить это — мысли о Вас рушили все мои надежды на спасение. И... я даже не могу понять, кто вы, — он поднял руку и, видимо, хотел дотронуться до моего лица, но остановился на полпути, — ангел ли, посланный Господом принести нам райских песен во имя любви, или же демон, пришедший ввести нас во грех. Я не знаю ответа, но понимаю одно — Ваша цель достигнута.       Он отступил и вздрогнул, как от сильного электрического удара. На несколько мгновений Антонио, казалось, ослабел, потом вытер влажный от пота лоб и громко вздохнул. Все краски сошли с его лица, и он побледнел, как мертвец.       — Вы считаете меня сумасшедшим? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Но кто нормален, а кто безумен? Кто добродетелен, а кто порочен в нашем мире? Вы знаете? Я не знаю.       Пока Антонио говорил, я не мог оторвать от него завороженного взгляда, я аж дышать перестал, ловя каждый миг. О чём он говорит? Неужели...       — Что вы хотите этим сказать? — прошептал я, облизывая вдруг пересохшие губы. Но ответ мне уже и так известен...       — Я хочу сказать, что нарушил свой обет, данный Господу, полюбив Вас, но... не чувствую раскаяния. Вы...       Я не стал больше слушать. Не сейчас. Я просто взял и прильнул к губам маэстро, опешившего от внезапности. И... это было прекрасно! Не могу поверить, что всё же решился на это. Сначала он не понял, в чём дело, и я воспользовался этим, углубляя столь дурманящий и долгожданный поцелуй. Если он сейчас меня ударит — уйду и запрусь в особняке Дова, пока не вернусь в своё время, но я ни за что не пожалею об этом поцелуе, первом и последнем с моим возлюбленным. Антонио поднял руки, и мне уже показалось, что он намерен оттолкнуть меня, и оттого я ещё сильнее прижался к нему... но он вместо этого неуверенно и осторожно меня приобнял. Он... отвечает мне? Невероятно!       — Антонио, — тихо простонал я, и это послужило сигналом для него к более уверенным действиям.       Можно ли было назвать похотью этот нестерпимый, неугасимый огонь, охвативший наши тела? Мы впились друг в друга с такой жадностью, с какой голодный зверь вцепляется в пожираемую им добычу. Мы целовались со всё возрастающей ненасытностью, и мои пальцы перебирали локоны его волос и гладили нежную кожу его шеи. Мы непрерывно двигались, дабы как можно крепче прильнуть друг к другу всем телом, и целовали, обнимали, сжимали, поглаживали и кусали друг друга. Господи, как давно я не испытывал этих восхитительных чувств, напрочь сносящих крышу! Плоть, кровь, мозг и эта неясная, неуловимая часть нашего существа, казалось, слились воедино в этом не поддающемся описанию поцелуе.       Поцелуй — нечто большее, чем первый чувственный контакт двух тел; это выдох двух влюбленных душ.       — Letto [Кровать (итал.)], — прошептал я, чуть отстраняясь и глядя в полные желания и страсти глаза маэстро. Никогда бы не подумал, что они могут быть так прекрасны.       Сальери стиснул мою руку и зашагал к смежной комнате. Стоило двери за нами закрыться, мы снова прильнули друг к другу, уже освобождаясь от одежды.       Мне теперь казалось, что вся Вселенная сконцентрировалась вокруг лишь нас двоих, и это было чертовски прекрасно. Я чувствовал желание Антонио большего и ближе прижался к нему, давая понять взаимность. Камзолы и жилеты давно уже лежали на полу, и мы принялись за рубашки и кюлоты. Тут Антонио заколебался и приостановился, и я понял — он до сих пор не уверен в следующем шаге.       — Маэстро, — тихо прошептал я, — если Вы не хотите... мы можем ещё остановиться.       Сальери посмотрел на меня затуманенными глазами, в которых я прочитал смятение.       — Я... желаю этого, но... я не хочу Вам дать погубить себя…       Мне не удалось сдержать ухмылки при этих словах.       — Поверьте, обо мне не надо волноваться. И притом, разве любовь может погубить?       — Такая — да.       Следующий миг — минуту, час или бесконечность — мы просто стояли и смотрели друг другу в глаза. Наконец я просто нежно обнял маэстро, приложив голову к его груди.       — Я не боюсь. Только не с тобой, Антонио.       Я почувствовал, как тёплые сильные руки заключили меня в крепких объятьях, и тогда я понял — вот оно, мгновенье всепоглощающего счастья. Так хочется, чтобы оно продлилось вечность. Как хорошо: просто стоять в полумраке небольшой спальни и согреваться теплом столь желанного человека.       Антонио отнял руку, выводя меня из грёз, и приподнял мою голову за подбородок, заставляя снова посмотреть в эти глаза, в которых теперь теплилось лишь восхищение.       — Bel angelo mandato dal diavolo [Прекрасный ангел, посланный дьяволом (итал.)], — прошептал Антонио мне в самые губы перед самым поцелуем. Крепость моя рухнула — я отдался ему полностью.       Тут до меня дошло, что это его первый секс с мужчиной, поэтому мне надо взять всю инициативу на себя. Я подтолкнул Антонио к кровати, заставляя его лечь, и сам навалился сверху, расставив ноги по бокам. Мои глаза загорелись огнём желания при виде этого потрясающего тела, подтянутого и крепкого, слишком хорошего для музыканта. Не имея больше возможности терпеть, я прижался к нему губами, зацеловывая оголившиеся грудь и ключицы, и услышал тихий стон:       — Amadeo.       Так меня звали в этом времени, но всё же в моей груди что-то больно кольнуло от того, что это не моё имя. Узнает ли он когда-нибудь?.. Нет, не время думать об этом — не сейчас, когда всё так прекрасно.       Мы наконец избавились от всей одежды. Я с волнением подумал, что Антонио сейчас может испугаться и передумать, но он и не собирался этого делать. Его затуманенный, немного смущённый, но полный похоти и желания взгляд вслед за своими руками изучающе бродил по моему телу, посылая приятные импульсы удовольствия. Я всем телом ощущал его жадные взгляды; они проникали в мой мозг, и от этого начала кружиться голова; они пронизывали сердце и распаляли кровь, заставляя её быстрее течь по артериям. Боже, как я раньше мог находиться рядом с этим человеком, желать его всей душой, и при этом сохранять рассудок?       Мне не хотелось торопить Антонио — у нас впереди вся ночь, пусть она продлится подольше. Маэстро притянул меня ближе и втянул в такой глубокий и страстный поцелуй, что я не смог удержать стона возбуждения и призывно прижался к нему бёдрами. Ласки вскружили голову нам обоим, и если бы мне пришлось остановиться, я уже никак не собирался этого делать — не мог, да и не хотел.       — Olio o crema? [Масло или крем? (итал.)] — мне настолько затуманило голову, что весь немецкий вылетел нафиг из головы.       Антонио указал на прикроватный столик, и я торопливо потянулся к прозрачному флакону с вязкой жидкостью. Стоило мне открыть крышку, комнату тут же объял дурманящий аромат эфирного масла кипарис и оливок, напомнивший о родной солнечной Италии. Я посмотрел на маэстро: он привстал на локтях, готовясь к дальнейшим действиям. Я не удержался от похотливой ухмылки.       — Не волнуйтесь, герр, я всё сделаю сам, — и толкнул его в грудь, призывая лечь.       Устроившись на его бёдрах и вылив себе на ладонь масла, я отвёл руку за спину, ища проход. Засунув один палец, я зашипел от неприятного дискомфорта. Всё же отсутствие практики сильно сказывается на ощущениях. Антонио, не дыша, заворожено следил за моими движениями, что мне очень польстило. Добавив второй, а затем и третий палец, я старался скорее покончить с приготовлениями и приступить к делу. Антонио, видно, уже не мог бездействовать, и он повёл руками вниз, обхватил мой член, и я не удержал стона удовольствия от вспыхнувших перед глазами звёзд. Нет сил больше сдерживаться.       Я вылил ещё масла на руки и обхватил член Антонио, размазывая вязкую жидкость по всей длине. Он хрипло задышал, подаваясь навстречу моим рукам, и я понял — пора. Несколько минут мне понадобилось, чтобы привыкнуть к забытому ощущению заполненности, и, когда стало вполне терпимо, я полностью насадился на всю длину, и мы с Антонио простонали в унисон от боли и наслаждения.       — Антонио-о, — я с силой сжал руками его плечи. Боже, как хорошо! Мне сейчас всё казалось таким правильным и естественным, будто сама судьба, проведя меня через столетия к нему, показала нам наше место друг подле друга. Антонио тоже это, казалось, понимал — это было ясно написано в его глазах.       Привыкнув к новым ощущениям, я начал постепенно двигаться. Антонио громко со стоном выдыхал каждый раз, когда я насаживался до основания. Он крепко стиснул мои бёдра и сам начал подаваться навстречу моим движениям. Он что-то шептал, смешивая немецкий с итальянским, но мой затуманенный рассудок не мог ничего понять.       — Sei così bello, Amadeо [Ты так прекрасен, Амадей (итал.)], — только и донеслось до моего полыхающего сознания. Он восхитителен!..       — Ан-нтонио... — во весь голос простонал я и охнул от прошедшего по всему телу сильного электрического заряда.       Я понял, что Сальери тоже больше не может сдерживаться — он вдруг совершенно по-хищному зарычал и резко перевернул меня на спину, заставив охнуть от неожиданности. Теперь он уже сам задавал ритм, вбиваясь в меня резкими глубокими толчками. Я обвил его талию ногами и ещё теснее прижал к себе, хотя казалось, что ближе некуда.       — Ti prego, non fermarti! [Прошу, не останавливайся! (итал.)] — почти кричал я, чувствуя приближения пика. Мой член был плотно зажат между нашими телами, и мне даже не пришлось до него тянуться.       Кончили мы одновременно, выстанывая имена друг друга, и в бессилии соприкоснулись лбами, тяжело дыша. Голова закружилась, тело расслабилось; кипящая кровь ударила в голову, приводя меня в исступление. Я был измучен, оргазм был такой ошеломительный, что я на пару мгновений потерял сознание. Антонио осторожно вышел из меня и без сил лег рядом, положив руку поперёк моей груди. Тёплая жидкость потекла по моему животу и бёдрам, и мне это было до жути приятно. Но ещё приятнее было ощущать рядом с собой тепло мужского тела. Не знаю, сколько мы так лежали без движения, но это время для меня было бесценным.       — Ты не от мира сего, Амадей -- прошептал нежный голос рядом со мной. Я приоткрыл глаза и повернулся к Антонио. Было очень непривычно видеть блаженную улыбку на этом вечно холодном и строгом лице, но чертовски приятно — я бы отдал всё время нашей Вселенной, чтобы она никогда не исчезала. Его ладонь ласково прижалась к моей щеке, оглаживая её большим пальцем, и я, прикрыв блаженно глаза, уткнулся в неё, водя по ней носом.       — Может, так оно и есть, но я благодарен судьбе, что она меня послала в этот мир.       — Я тоже, — сонно прошептал Антонио и по-свойски обнял меня, прижимая к своей груди. Я был счастлив, я был в Раю.       — Как же мы завтра будем объясняться перед Розенбергом и императором? — всё же не удержался я от назойливого вопроса, из-за которого, в общем, я и приехал сюда.       — Как-нибудь да разберёмся, — сонно пробормотал маэстро мне в макушку, — а сейчас мне нет никакого дела даже до самого императора.       Я мысленно с ним согласился и ещё крепче прижался к Антонио, уплывая в глубокий сон.