В ловушке времени

      Проснувшись, я долго ещё не открывал глаза, нежась в тепле огромного мягкого одеяла. Это не моя комната, значит, вчерашний вечер мне не приснился. Но глаза всё равно открывать страшно. Сейчас мне так хорошо, спокойно и счастливо, что разрушать эту хрупкую идиллию так не хочется. Но надо решиться. Я медленно открыл глаза и огляделся. Да, это была комната Сальери, и я лежал в его кровати. Повернув голову, я обнаружил самого Антонио спящим на другой половине, и моё сердце радостно затрепетало. Он спал на животе, подложив руки под подушку и уткнувшись носом в сгиб локтя, одеяло сползло до талии, открывая вид на крепкую смуглую спину. Его лицо было удивительно спокойно; оно не казалось строгим, как обычно, нет, наоборот, оно было умиротворённым и мягким. Я поймал себя на мысли, что не могу налюбоваться этими прекрасными чертами. Вот оно, моё счастье.       Когда Антонио проснулся, я весь внутренне замер в ожидании, но стоило ему довольно прикрыть глаза и улыбнуться, я готов был запеть от радости во весь голос.       — Доброе утро, маэстро, — промурчал я.       — Доброе, — мягко ответил Антонио и снова открыл глаза. — Я испугался, что это был сон.       — Не поверишь, но я тоже.       — Как странно, — лицо Антонио стало задумчивым, — я боялся, что рано или поздно момент признания должен состояться… но все пути развития событий в моих размышлениях после этого разговора заканчивались довольно печально.       — Но всё же закончилось хорошо? — с лукавой улыбкой спросил я.       — Да… Но путь к нему был тёмен и мрачен...       В глазах Антонио появилась такая глубокая тоска, что в ней могло утонуть всё людское племя. Моё сердце в очередной раз сжалось, только на этот раз от жалости к любимому. Я понимал, как ему было тяжело переступить через свои принципы и свою веру, чтобы признаться себе же в своих чувствах. Всё же, когда с рождения ведёшь добродетельную жизнь, трудно в одночасье отказаться от всего. Поэтому я так волновался: он мог раскаяться, что вчера поддался желанию, и возненавидеть меня ещё сильнее. Я люблю Антонио, а значит, должен помочь ему побороть свои страхи, показать, что он не один — я буду рядом с ним.       — Антонио, — я накрыл своей ладонью его руку и с твёрдой уверенностью посмотрел ему в глаза, — всё в прошлом. Разве сейчас нет лишь нас двоих? Я ничего не боюсь из того, что будет в будущем. Не доказал ли я это ночью?       Он в нерешительности задумался, отчего я немного сник: он колеблется, ещё не решился полностью...       Неожиданно в дверь спальни постучались, отчего мы оба вздрогнули.       — Это слуга, — тихо сказал Антонио.       — Попроси, чтоб подождал, — шепнул я, сползая на пол в поисках своих разбросанных вещей. Не разбирая, где чья одежда, я просто смахнул всё под кровать, а сам проскользнул за портьеру у кровати.       — В маскировке тебе уступят даже орестиады, — услышал я вздох Антонио и внутренне усмехнулся. Затем он громко крикнул, обращаясь к дворецкому: — Войди.       Я услышал звук отпираемой двери, стук шагов, а затем низкий голос слуги:       — Герр, Вам пришло письмо.       — От кого?       — От герра Розенберга. На словах же посыльный просил передать, что директор не в лучшем расположении духа.       — Эм… Да, благодарю, — я услышал, как дворецкий подошёл ближе к кровати, намереваясь отдать конверт в руки Антонио. Я весь сжался и даже перестал дышать, стараясь не выдать себя. Но вот Сальери взял конверт, и слуга отошёл.       — Прикажете накрывать к завтраку? — раздалось у двери.       — Нет, лучше принеси сюда. И в двойном размере.       На мгновение мне показалось, что с ответом мужчина помедлил.       — Как Вам будет угодно, — и затем раздался звук затворившейся двери.       Я вышел из укрытия, снова забираясь на кровать.       — Слушай, мне кажется, что он что-то подозревает, — поделился я своей мыслью с Антонио.       — Вполне вероятно, — он выглядел довольно невозмутимо для человека, которого сейчас чуть не застукали в постели с другим мужчиной. — Ты вчера пришёл, но никто не видел, чтобы ты уходил. Но даже если он о чём-то и догадывается, я могу на него положиться. Не тот мой слуга человек, который болтает на каждом углу.       — Тогда всё нормально, — я снова лёг к Антонио, заглядывая в письмо, которое он уже открывал. — Нас хотят четвертовать?       — Хуже, — пробормотал он, пробегая взглядом по строчкам, — директор требует виновников к себе в кабинет сию же минуту, как письмо будет передано.       — Могу поспорить, что такую же угрозу он послал и ко мне домой. Что ж, я поеду с тобой.       — Нет, это я виноват, так что поеду я один.       — Не-а, я тоже виноват, что уехал. Я мог этого и не делать, так что поедем оба.       На том и порешили. Когда вскоре пришёл дворецкий с завтраком, я, не торопясь, спрятался за ширмой в углу комнаты. Затем мы молча позавтракали, оделись и вместе поехали к Розенбергу. В экипаже я вдруг заметил, что к Сальери снова вернулась его прежняя задумчивая молчаливость. Всю дорогу он, о чём-то размышляя, смотрел в окно на улицу, а я из робости и страха боялся его окликнуть. Вся поездка до театра прошла в напряжённом молчании, но только мы вошли в театр и направились к кабинету Розенберга, всё прошло, что не могло меня не обрадовать. ***       Что мы начинаем делать, когда недовольное начальство требует нас к себе на ковёр? Правильно, робеть и бояться, особенно когда его гнев праведный. Спасало меня то, что рядом был Антонио, с которым я чувствовал себя намного смелее и увереннее. Вздохнув для храбрости, я постучал в дверь и повернул ручку.       — А-а-а, явились, господа музыканты! — а ведь это мы ещё даже в кабинет толком не зашли. Надо ли описывать всё то, что отражалось на лице директора Бургтеатра? Здесь была целая смесь из гнева, негодования, сарказма, иронии и ещё десятка прочих нелестных мыслей, которыми нас одарил Розенберг.       — Герр, — инициативу разговора решил взять на себя Сальери, — вчерашний инцидент — это полностью моя вина…       — А мне плевать, чья это вина! — м-да, такого Розенберга ещё никто не видывал на этом свете. Даже сквозь тонну штукатурки из пудры на его лице проступали красные пятна гнева. — Конец концерта, император просит Моцарта и Сальери. А где Моцарт и Сальери? Нету Моцарта и Сальери! Ушли, понимаете ли, с собственной премьеры! Ушли с оперы, на которой присутствовал Его Величество! Да вас за это повесить мало!!!       Мы с Антонио понимали, что говорить сейчас что-либо было бесполезно. Надо было переждать эту бурю. Наконец, по прошествии четверти часа, выговорившись, Розенберг умолк, переводя дыхание. Улучив момент, я робко и вежливо спросил:       — Как прошла опера?       Сальери искоса укоризненно глянул на меня, мол, не вовремя я, но директор сухо и спокойно ответил:       — Прекрасно. Император был в восторге, пока не узнал, что вы оба ушли. Мне удалось сгладить это недоразумение, но вы должны понимать, в какое положение вы поставили наш театр!       — Орсини, я обещаю, что этого больше не повторится, — Антонио, видимо, решил, что формальности здесь будут лишними.       — Ладно-ладно, — обезоружено и устало произнёс директор, вытирая платком со лба пот, — поверю вам на слово. А так вы молодцы, опера отменная. К вечеру вы получите свой гонорар. Вам, кстати, Моцарт, — Розенберг обратился ко мне, — император сделал предложение.       — Какое? — я задержал дыхание.       — Его Величество хочет Вам предложить преподавать уроки музыки: наберите себе учеников, научите их нотам и игре на клавикорде, а там уже император посмотрит, можно ли Вас допустить к обучению его протеже принцессы Вюртембергской. Согласны?       Как всегда в словах вспыльчивого и забавного Розенберга прозвучали нотки сарказма и желчи в мой адрес, но я плюнул на его тон и со всей серьёзностью ответил:       — Конечно согласен! Какие тут вопросы?       — Тогда с Вами закончено. На днях ждите курьера с кандидатами, заявками, рекомендацией и прочей рутиной. С Вами я прощаюсь, а Вас, — Розенберг значительно глянул на Сальери, — я попрошу ненадолго задержаться.       Я незаметно для директора кинул Антонио взгляд, означающий, что я буду его ждать за дверью. Сальери едва кивнул и сел напротив Розенберга, а я вышел в коридор.       М-да, теперь я препод. Препод музыки. Слава Богу, что уроки проводятся на дому в индивидуальном порядке, а то я в своём воображении совершенно не вяжусь с занудным учителем, который вызывает родителей в школу, оставляет провинившихся после уроков и отдирает жвачки из-под парт. Хорошо, что и жвачки-то ещё и не изобретены. И кнопки на стул… и презервативы, которые запускают под потолок вместо воздушных шариков… Эх, детство, детство!..       Однако я не думаю, что захочу заниматься преподаванием постоянно. Нет, попробовать-то можно… Но я же могу выбирать учеников, которые мне по нраву? Тогда всё прекрасно. Причём полезное же это дело! Только… чему их учить-то? Надо узнать у Антонио...       Сам он вышел из кабинета минут через десять. Я уже с улыбкой подошёл к нему, но заметил, что у него был потерянный и даже несчастный вид. Это меня сильно обеспокоило.       — Антонио, что случилось?       — Вольфганг, — он с волнением взял мои руки в свои и заговорил медленно, подбирая каждое слово: — я не отказываюсь от своих слов, данных тебе вчера… но я… слишком долго жил добродетелью, чтобы в один день отступиться от неё… я прошу тебя, — в его глазах шла внутренняя борьба, не ускользнувшая от меня, — дай мне время, это всё, что мне требуется. Ты позволишь?       На моём лице не отобразилось ничего, но внутренний голос кричал во мне от отчаяния и страха. Ему нужно время чтобы подумать. Он всё же сомневается? Раскаивается? Не доверяет? Боится? Ему нужно время, чтобы свыкнутся, но а вдруг он передумает и придворная мораль возьмёт над ним верх?! Этого-то я так боялся.       Через силу, не показывая своих переживаний, я натянуто улыбнулся и кивнул головой.       — Конечно, Антонио. Если тебе надо… Я понимаю.       — Спасибо, — он облегчённо вздохнул и глаза его благодарно заблестели. Он замешкался, прежде чем уйти, и невесомо коснулся моей руки, после чего развернулся и быстрым шагом ушёл вглубь театра, а я остался один стоять в коридоре.       Я должен был понимать, что Антонио не до конца преодолел свои страхи, но во мне теплилась надежда, что все невзгоды уже позади, но… я ошибся. Теперь мне оставалось только ждать его решения, каким бы оно ни было.       Сзади послышались шаги и весёлые голоса.       — Маэстро! — я обернулся и увидел наших артистов: «Тарара», «Аксура» и «Альтамора», правда, не в сценических костюмах. — Куда вы вчера с герром Сальери ушли? Розенберг зверствовал не хуже хищника за решёткой.       — Мы с Сальери сейчас как раз от директора. Мы всё объяснили и были прощены.       — Это просто чудесно! — пробасил «Аксур». — Тогда нам ничто не помешает отпраздновать завтра вечером нашу маленькую победу.       — Почему не сегодня?       — Потому что завтра, — ответил «Тарар», подойдя ко мне поближе, — герр Розенберг уезжает в королевскую резиденцию, и его подручные поедут с ним, оставив театр заму, с которым мы уже договорились, — и все трое громко захохотали.       — Эм… господа, — наконец-то я привлёк их внимание и жестом красноречиво указал на дверь директора у себя за спиной. Смех артистов сразу смолк, и сами они присмирели.       — В общем, вы нас поняли, маэстро, — уже шёпотом сказал «Аксур», и все трое мгновенно испарились. Я лишь хмыкнул и пошёл на выход. Надо отвлечься.