В ловушке времени

      Отвлекаться от неприятных мыслей никак не получалось. Что бы я ни делал, всё выходило из рук вон плохо. Пожирающее меня изнутри беспокойство не давало по-человечески заняться делом. Я пробовал сочинять, но выходило что-то настолько жутко-противное, что могло бы стать саундтреком к какой-нибудь малобюджетной драме. Тилль, чувствуя моё состояние, сидел тихо в своём углу и даже виду не подавал, что он здесь присутствует.       Мадам Анри сперва всё причитала по поводу моего ночного отсутствия, но мне её удалось успокоить, клятвенно заверив, что подобного больше не повторится. Она ещё поворчала, но успокоилась и принесла мне утреннюю почту, которую я пропустил. Там, конечно же, оказалось злобное письмо Розенберга, пара приглашений на ужин и… записка от Констанц. Это меня одновременно и удивило, и порадовало. В записке девушка говорила, что мать с Алоизией уехали к какому-то герцогу на приём, и Констанц может сегодня со мной встретиться, чего бы она очень хотела. Я порадовался этой возможности отвлечься от мыслей про Антонио и быстро настрочил ответ, в котором говорил, где и когда я буду её ждать. Письмо я отдал мадам Анри, а сам пошёл приводить себя в порядок.

***

      Она ждала в парке, прикрываясь кружевным зонтиком от палящего солнца. Когда Констанц увидела меня, на её лице расцвела радостная улыбка.       — Привет, Вольфи.       — Привет, — я тоже расплылся в улыбке, оглядев знакомое лицо, и уже на радостях встречи хотел заключить девушку в объятья, но вовремя опомнился и лишь галантно поцеловал её руку. — Сколько же мы с тобой не виделись?       — Месяца три, если не больше, — она настороженно огляделась и, не увидев никого, сама прильнула ко мне. — Я скучала по тебе.       — Я тоже, — мы постояли так, обнявшись, несколько мгновений и снова поглядели друг на друга. Это всё та же Станси, робкая милая девчушка, которую я помнил. — Пройдёмся? — я подставил ей руку.       — С удовольствием, — Констанц взялась за неё, и мы пошли вглубь парка на прогулку.       — Слышала о твоей опере, — начала она разговор, — поздравляю.       — Спасибо, но опера не только моя, но и герра Сальери… К тому же с ней было столько мороки.       И я рассказал ей всё с самых первых дней работы над оперой, опустив лишь подробности нашей с Антонио близости. О нём я старался не говорить, чтобы не наводить тоску, поэтому в общих чертах описал свою жизнь после переезда от Вебберов и спросил её:       — А как дела у вас?       — У нас? — Констанц тяжело и красноречиво вздохнула. — Алоизия выходит замуж.       — Да ладно! — не удержался я. — За кого?       — За актёра Йозефа Ланге. Увидел её на одном из выступлений и сделал предложение. А мама-то и рада.       — Ну… поздравляю, — не знаю, что ещё я мог в таком случае сказать Констанц.       — Есть с чем — Алоизия от нас съедет.       — А ты и рада.       — Да, рада, и я это не скрываю. Тебе не понять, каково это — находиться в тени своей старшей сестры.       — Нет, но представить могу.       Мы прогуливались с ней по дорожкам вдоль прудов и аллей, говоря обо всём и ни о чём. С этой девушкой мне было легко, но иногда на мгновение я снова вспоминал о гложущем меня волнении и снова мрачнел. Моё настроение не укрылось от Констанц.       — Вольфи, тебя что-то мучает. Расскажи.       — А что мне говорить? — печально вздохнул я. С одной стороны надо было молчать, ведь она не смогла бы меня принять, с другой — хотелось выговориться, хотя бы ей, хотя бы как-нибудь. — Всё дело в Сальери.       — Вы с ним поссорились?       — В том-то и дело, что нет. Вчера мы разобрались в наших отношениях… кхм... помирились… Но он, наверное, уже об этом жалеет, и меня это гложет.       — Я думаю, ему просто надо дать время.       — Он об этом и попросил, но вдруг он всё обдумает и поймёт, что я был его ошибкой?       — Знаешь, папа нам рассказывал как-то о герре Сальери. Говорил, что с этим человеком невозможно иметь общих дел, что он "лицемер и надутый петух", — Констанция при этих словах поморщилась. — Поэтому я вообще удивлена тем, что вы теперь дружите.       «Ага, дружим», — внутренне усмехнулся я.       — Так ты думаешь, что всё обойдётся?       — Ну конечно. Знай только, что если тебе понадобится выговориться — я к твоим услугам.       — Спасибо, Станси, ты лучшая!       Всё действительно обещало сложиться хорошо. Мы ещё долго ходили, наслаждаясь приятным днём. Когда начало темнеть, я вызвался проводить Констанц до дома.       — Не надо, чтобы нас видели, — отказывалась она.       — Но и ходить тебе одной не стоит, я провожу тебя до твоей улицы.       Девушка всё же согласилась, и мы пошли в город. Впервые за долгое время я чувствовал себя свободным и беззаботным. Особенно после стольких морок…       — Мы же ещё встретимся? — с надеждой в голосе спросила Констанц, когда мы дошли до её квартала.       — Хочу верить, — мы постояли немного в молчании, затем девушка коснулась своей рукой моей и, попрощавшись, ушла к своему дому. Я проследил, как она поднимается по ступенькам парадной, открывает ключом дверь и заходит внутрь.       Всё же она чудесная девушка и хороший друг.

***

      На празднование удачной премьеры я шёл с тяжёлым сердцем. Прошли сутки, а Антонио так и не дал о себе знать. Неизвестность пугала меня, но ещё больше меня напрягало то, что это могло продолжаться довольно долго. Господи, как тяжело!..       Театр, несмотря на выходной, гремел от смеха, музыки и танцев. Во всех окнах горел свет и виднелись силуэты людей. Я отогнал мрачные мысли, чтобы своей кислой рожей не портить ребятам праздник, и вошёл внутрь.       — Маэстро Моцарт прибыл! — прокричал кто-то из актёров, и меня тут же подхватил поток необузданной весёлой толпы.       Я не мог разобрать ничего. Меня вроде поздравляли, угощали вином и звали на танцы. В итоге мы оказались в зале для приёмов, где собрались все актёры и музыканты.       — Ну что же, господа! — прокричал балагур-певец высоким тенором. — Выпьем же за удачное открытие сезона, какого мы не видели со времён «Трубочиста»!       — Ура-а-а! — зал загремел от весёлого залпа голосов и звука ударяющихся друг о друга бокалов.       Я присоединился к ребятам, чокаясь с каждым. Вдруг настала полная тишина — всё смолкло. Я не понял, в чём дело, пока не увидел, что взгляды присутствующих направлены куда-то за мою спину. Я обернулся и в дверях увидел Сальери. Он растерялся от оглушившего его молчания, но справился с собой и направился прямиком ко мне. Люди на его пути расступались, давая проход. Оказавшись рядом, он внимательно посмотрел мне в глаза, а я стоял ни жив ни мёртв, затаив дыхание. И вся эта немая сцена происходила под взглядами полусотни пар устремлённых на нас глаз. Все ожидали развязки.       Наконец Сальери развернулся к столу, взял бокал вина и, снова глядя только на меня, поднял его и громко на весь зал произнёс:       — За нашу победу, господа!       Его тост был встречен радостным гулом одобрения. Снова заиграла музыка и веселье продолжилось. Одни мы с Антонио продолжали неподвижно стоять, глядя друг на друга. Нам не надо было слов, чтобы всё понять.       — Уйдём отсюда? — сказал Антонио, и я послушно последовал за ним к двери. Мы вошли в один из репетиционных залов, находящихся в другом конце театра. Помещение, огромное, тёмное, освещённое лишь уличными фонарями через окна, вызывало во мне какую-то робость. Здесь были лишь музыкальные инструменты и стулья, расставленные в полукруг для оркестра в положенном порядке. Антонио жестом пригласил меня сесть в центре, а сам стал напротив в пару шагах.       — Амадей, — уверенным тоном начал он, глядя мне прямо в глаза, — эти два дня я занимался лишь собственными мыслями и успел многое передумать... Но прежде я хочу, чтобы ты услышал мою историю с самых её истоков.       Я замер, затаив дыхание. Сердце моё затихло в предвкушении. Я знал, что сейчас произойдёт не просто монолог — обнажение души.       — Я скажу тебе то, — наконец начал он свою исповедь, глядя на меня, — в чём до нашей с тобой ночи едва осмеливался признаваться самому себе. Слушай. До встречи с тобой я был счастлив... — я распахнул в удивлении глаза. — Да, я был счастлив, по крайней мере, я мнил себя счастливым. Музыка была для меня всем. Она была мне сестрой, и ни в ком другом я не нуждался.       Антонио повернулся и, продолжая, начал медленно ходить передо мной.       — В первую нашу встречу, когда нас представили друг другу, я не помышлял себе ничего; думал, этот эксцентрично одетый мальчишка — очередной музыкант, которым себя решил потешить император. Перед собой я увидел лишь юнца, полного романтических грёз и надежд. Хоть в тебе и была какая-то зацепившая меня искра, я не придал тебе большого значения. Но стоило тебе выйти к оркестру и взмахнуть рукой… казалось, весь мой мир начал рушиться. Я слушал эти живые неповторимые звуки и зачарованно наблюдал за тобой. Тут только мне открылась истина: по красоте, и по характеру ты сам был воплощением этой чарующей музыки. Я слушал твою игру как заворожённый; однако я едва ли мог бы определить, в чём была причина — в пьесе, в исполнении или в тебе самом. Странные видения проносились у меня перед глазами, и неведомый мне доселе медленный огонь зажёгся в моей груди.       Околдованный этой нежной музыкой, обостряющей все чувства, я начал понимать то, что раньше казалось мне таким ужасающим — желание. И тогда вся кровь из сердца бросилась мне в голову и затем стекла по венам, как расплавленное олово. Эта жажда была столь неутолима, что скоро переросла в боль. Из тлеющего огня разгорелось мощное пламя. Суставы онемели, вены вздулись, но я стоял спокойно, как и вся толпа вокруг. Голова у меня закружилась — по жилам нёсся поток кипящей лавы… Я задыхался…       Неожиданно ты с громом закончил пьесу под оглушительные аплодисменты всего зала. Я же не слышал ничего, кроме раскатов бури. У меня не было сил аплодировать; я не мог ни говорить, ни двигаться — я был совершенно истощён. Мой взгляд был прикован к тебе, а ты стоял перед толпой и кланялся — гордо и счастливо.       Я почувствовал, что не могу больше находиться в этой шумной толпе. Нервы мои расстроились настолько, что ещё одна твоя игра вывела бы меня из себя, а от ещё одной пьянящей мелодии я лишился бы чувств. Поэтому я поспешил уйти. Уже дома я пытался понять, что со мной происходило. Мне ужасно хотелось верить, что это была чёрная зависть твоему гению, который был поистине великолепен… Но чем дальше я уходил в своих размышлениях, тем больше понимал, что дело не в самой музыке — дело в её творце. Я прозрел свою душу и содрогнулся. Исследуя её, я понял, какое обширное место в ней было уготовано природой страстям, и усмехнулся с ещё большей горечью. Я разворошил всю таившуюся в глубинах своего сердца ненависть, всю злобу, и беспристрастным оком врача, который изучает больного, убедился в том, что эта ненависть и эта злоба были не чем иным, как искажённой любовью, что любовь, этот родник всех человеческих добродетелей, в моей душе обернулся чем-то чудовищным. Я вгляделся в самую мрачную сторону своей роковой страсти, этой разъедающей, ядовитой, полной ненависти, неукротимой страсти, приведшей меня к аду, и понял, как низко я пал.       Несколько дней терзания не покидали меня ни на миг, и временами мне казалось, что я схожу с ума. Нервозность моя возросла до такой степени, что я боялся выходить из дома. О, это поистине клещи, раскалённые на адском пламени! Как счастлив тот, кого распиливают надвое или четвертуют! Знаешь ли ты муку, которую испытывает человек долгими ночами, когда кипит кровь, когда сердце разрывается, голова раскалывается, зубы впиваются в руки, когда эти яростные палачи, словно на огненной решётке, без устали пытают его любовной грёзой, ревностью, отчаянием! Казалось, я, как Каин, нёс печать своего преступления на лбу. Я видел презрительную усмешку на лице каждого, кто глядел на меня. Указующий перст был направлен на меня; голос, достаточно громкий, чтобы его слышали все, шептал: «Содомит!». Я бы мог себя усмирить, будь это единственная наша встреча на императорском приёме… Но Господь будто стал мне посылать испытания на силу своего духа; герр Розенберг высказал мне желание Его Величества о нашей совместной работе. Тогда я понял, что лучше предаться ненависти; я надеялся, это спасёт меня от губительного греха. Но с каждой нашей встречей я понимал, как мало для меня значат заповеди Господни, — Антонио остановился, устремив свой взгляд на меня. — Ты для меня был непостижимой загадкой: простота и ясность снаружи, но таинственность и глубина внутри. Non bisogna fidarsi dell’acqua morta [Не нужно доверять этой воде мёртвой (в тихом омуте черти водятся) (итал. посл.)], — Антонио печально усмехнулся своим словам и снова продолжил ходить. — Я не мог тебя ненавидеть, я жаждал испытать могущество любви, что сводит нас с ума, толкает к преступлению, сполна прочувствовать губительную страсть живущих на земле под жгучими лучами, испить до дна чашу сладострастного любовного напитка... Но я боролся, я подавлял в себе это желание, и, казалось, я почти добился успеха… пока ты мне не принёс альбом со своей музыкой.       — Ты же говорил, люди её не примут.       — Они и не приняли бы — она слишком хороша для них. Казалось, что она сделала огромный шаг вперёд, уходя далеко в будущее. Тогда во мне проснулся собственник: «Никто не должен слышать её, кроме меня», — подумал я тогда. Мне не хотелось причинять тебе боль, но мой собственный эгоизм взял надо мной верх. Потом новый повод для ненависти… и возможность выдворить тебя из своей жизни. Как говорится, occhio che non vede, cuore che non duole [глаза не видят, сердце не болит (с глаз долой из сердца вон) (итал. посл.)], и я решил действовать. Знаю, что с моей стороны подставлять тебя с увертюрой было гнусной низостью, но так я надеялся, что терзающие муки оставят меня. Но ты поразил меня, ты поразил всех, создав за считанные часы шедевр. Твой успех ещё больше возвысил тебя в моих глазах… и я понял, что потерпел поражение. Тогда я сдался и сбежал как последний трус. Я знал, что ты приедешь ко мне — чувствовал, — чтобы разобраться во всём. Мне было уже совершенно всё равно, чем всё закончится, так что я был готов ко всему. Но… на взаимность я даже не надеялся, — Антонио вдруг остановился напротив; его взгляд смягчился, он был полон любовной нежности, и я всё больше погружался в этот зачарованный омут. — Теперь мне не страшны никакие муки ада.       В этот самый миг мы оба поняли, какое счастье нам выпало. Я встал, протянул руки и заключил Антонио в крепкие пылкие объятья.       — Я люблю тебя! — зашептал я, расцеловывая его лицо. Я почувствовал влагу на своих щеках и понял, что это мои слёзы. — Я безумно люблю тебя. Я больше не могу без тебя жить.       — Я тоже, — ответил он чуть слышно, — я тщетно пытался избавиться от своей страсти, но смог осознать, какое это счастье. И какой же я был глупец, что хотя бы на минуту позволил себе в этом усомниться. И теперь отдаюсь этой страсти, отдаюсь не покорно, а с радостью и нетерпением.       Мы впились в друг друга так яро, будто хотели этим поцелуем выместить все обуревавшие нас чувства, которые только были внутри.       В какой-то момент я снова оторвался от его губ и посмотрел в глаза. Приведи каждому Господь увидеть в свой адрес такой любящий, полный нежности и страсти взгляд, каким на меня сейчас смотрел Сальери.       — Ti amo, Antonio [Я люблю тебя, Антонио (итал.)], — прошептал я, прижимаясь к его груди. На спину мне легли его руки, а губы нежно коснулись макушки.       — Anche io ti amo, il mio angelo [Я тоже люблю тебя, мой ангел (итал.)].       В огромной пустой зале, освещённой лишь уличными огнями, стояла полная тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием и тиканьем часов с каминной полки. Откуда-то издалека доносились крики и музыка празднующих актёров, а мы с Антонио были так далеки от этого, что, казалось, находились совершенно в другом месте — в том, где счастье предназначено только для нас двоих.