В ловушке времени

      Жизнь моя будто превратилась в судьбу героя любовного романа: я нашёл своё место рядом с Антонио, и это было прекрасно и умопомрачительно. Мы тайно встречались у него дома, целовали друг друга при любом подходящем случае: в театре после репетиций, на балу в каком-нибудь дальнем уголке или в тени парковых деревьев. Даже лёгкое, едва заметное касание рук отзывалось трепетом во всём моём теле.       Часто мы просто лежали в кровати, прижавшись друг к другу, и разговаривали. В такие моменты мы открывали свои души, доверяя всё самое сокровенное. Но в то же время мне хотелось разрыдаться в голос, потому что, как бы я не желал, я не мог быть откровенным с Сальери до конца.       — Знаешь, Вольфганг, — обратился он ко мне однажды, — когда мы только познакомились, я хотел больше узнать о тебе и всячески пытался хоть что-то выведать о твоей жизни...       — Ты за мной шпионил? — догадался я.       — Да… — было видно, что ему стало неловко от своего признания. — Мне действительно было любопытно, ведь о тебе ничего не известно. Совершенно. Император про тебя узнал после приёма княгини Оранской, но до этого — полная тьма, будто ты явился из ниоткуда. Я прошу, расскажи о себе.       Эх, знал бы он, как метко попал в своих предположениях в самую точку! Но мне пришлось выкручиваться. Я выдумал себе целую биографию, достойную полноценной книги. По ней Вольфганг Амадей Моцарт, родившийся в Зальцбурге в семье музыкантов, с детства много путешествовал по Европе и учился музыке вместе со своей старшей сестрой Марией-Анной (вот уж где оригинальность подкачала). Когда мама умерла несколько лет тому назад, отец приказал вернуться в родной город, чтобы работать вместе с ним на архиепископа, который им всячески пренебрегал и вообще ставил наравне со слугами. Это было просто возмутительно! Хотелось уехать, но он не отпускал и заявлений об увольнении не принимал. Тогда я сам начал всячески напрашиваться, и уже через месяц меня буквально пинком под зад выгнал его дворецкий. С тех пор я сам по себе: уехал в Италию, учился, работал, а когда соскучился, вернулся в Австрию. Таким образом я и оказался в Вене у Веберов, с которыми некогда познакомился в одно из своих путешествий. Я тогда ещё думал, что влюблён в Алоизию...       М-да… Чем больше я говорил о своей вымышленной жизни в восемнадцатом веке, тем сильнее в неё верил — это теперь была моя жизнь — и даже в какой-то момент поймал себя на мысли, что вряд ли отзовусь теперь на имя Микеле Локонте, если кто-то ко мне так обратится. Вот так оно и бывает…       А ещё я получил работу учителя музыки. Как и хотел император, я набрал себе учеников и занимался у них на дому. Правда, были и такие, у кого не было нужных музыкальных инструментов, поэтому с разрешения мадам Анри я отвёл одну из комнат дома под кабинет, обустроил её, купил фортепиано и был готов принимать у себя учеников. Антонио уже имел опыт преподавания, потому я часто обращался к нему за помощью.       Иногда между занятиями я наведывался к нему домой, чему дворецкий уже перестал удивляться. Я знал, что ему было известно о нашей с Сальери связи, но Антонио, к моему удивлению, не беспокоился по этому поводу. Вот что значит доверие.       Однажды мы с ним прогуливались по городу, и я предложил зайти ко мне на чай. Нет-нет, просто на чай без левой мысли... Да кого я обманываю! Но дело в том, что в доме Аттья он ещё не был, и тут я пригласил его к себе.       — Позволь узнать, а где сам герр Аттья? — спросил меня Антонио. — О нём ни слуху ни духу уже больше двух месяцев.       — Если честно, я и сам не знаю, — вздохнув, ответил я. — Он мне уже несколько недель не писал, но я как-то не волнуюсь за него.       — Что вас связывает, Вольфганг?       — Что? — не понял я вопроса.       — Герр Аттья был нелюдимым человеком без семьи и друзей, но ты заставил всю придворную знать усомниться в этом. Так что же?       Ответил я сразу же, ибо у нас с Довом заранее была заготовлена на такой случай легенда: что до недавнего времени я и не знал о его существовании, но пару лет назад, разбирая семейную родословную, разведал, что по линии матери у меня есть родственник. Когда я переехал в Вену, то поселился у старого знакомого Вебера, но вскоре узнал, что и Аттья здесь проживает, познакомился с ним, наладил контакты, и он любезно согласился меня к себе приютить после неудачных отношений с семьёй Фридолина. Ну... как-то так.       — Он знает... о нас? — спросил Антонио, запинаясь.       — Скажу больше — он нас одобряет, — я усмехнулся на удивлённое лицо Сальери. — Он сам догадался о моих чувствах к тебе, да ещё и "дерзай" сказал... Мы, кстати, пришли, — я открыл дверь, приглашая Антонио внутрь. — Мадам Анри! Вы дома? — ответа не последовало. На моём лице расплылась лукавая улыбка. — Мы здесь одни, — маэстро лишь усмехнулся.       Я решил показать ему сперва свой кабинет. Правда, я почувствовал робость, стоило ему оказаться внутри: как-никак, вошли в мою обитель, и не просто кто-то, а Антонио. Он с интересом рассматривал полупустые полки шкафов с новыми книгами, всякой безделицей, купленной мной в местных магазинах, и черновые листы, разбросанные по всем поверхностям, не исключая фортепиано и дивана.       — У тебя здесь чувствуется... рабочий процесс, — видимо, Антонио долго подбирал слова для того, чтобы поэтичнее обозвать творившийся в моём кабинете хаос.       — Я предпочитаю называть это творческим беспорядком, — Сальери на это лишь усмехнулся.       Он подошёл к клетке, где на жёрдочке мирно спал птенец. Почувствовав приближение Антонио, он приоткрыл заспанные глаза и лениво потряс перьями, как бы разминаясь после сладкого сна.       — Ну здравствуй, Тилль, ты уже выздоровел и подрос, — с улыбкой проговорил Антонио, наклоняясь ближе. Птенец, заинтересованный новым лицом, подскочил к прутьям и призывно защебетал, требуя к себе внимания. Я с умилением наблюдал, как маленький тёзка вокалиста Рамштайна пытается клюнуть пальцы дразнящего его Сальери. Эти двое друг друга стоят.       Но вдруг мой взгляд упал на угловой столик, где рядом с канделябром лежала моя зажигалка, которой я обычно зажигаю свечи для большего удобства. Я глянул на Антонио — стоит спиной. Медленно, не привлекая к себе внимания, я подошёл к столику и незаметно положил зажигалку к себе в карман от греха подальше. Хоть остального не додумался из-под кровати достать, и на том спасибо себе.       — Амадей.       Я вздрогнул, ибо Антонио меня позвал именно в тот самый момент, когда моя рука в кармане опустила злополучный предмет. Но дело было в другом: в руках обернувшегося Сальери я увидел свои рисунки, лежащие до этого на столе рядом с клеткой Тилля.       — При дворе лестно отзывались о твоих художественных способностях, но до сих пор я не мог в этом лично убедиться.       Да, я рисовал иногда, но в последнее время всё реже. В той стопке, которую взял Сальери, были зарисовки пейзажей, городских улиц, портреты наших актёров и музыкантов, был даже портрет императора по памяти. А ещё там были...       — Это я?       Я стыдливо закусил губу, щёки мои запылали. Боже, я совсем забыл, что они там...       — Не смотри, мне неловко.       — Почему? Как по мне, очень даже неплохо получилось, похоже... — я мало что мог прочитать на лице Антонио, но удивление и лёгкое восхищение на нём всё же присутствовали.       Я любил рисовать Антонио, сидя дома и предаваясь тоске по неразделённой любви. Мне очень нравилось изображать его прямую осанку, длинные музыкальные пальцы и гордый профиль лица. Удивительно, но портреты, нарисованные в самый кульминационный момент нашей "ненависти" друг к другу перед премьерой оперы, были моими самыми любимыми. Потому что всё на эмоциях...       Когда Антонио перелистнул очередной рисунок, следующим оказался мой автопортрет.       — Ой, не смотри! — я в панике выхватил лист из его рук и с молниеносной скоростью отскочил за стол. Удивлению Антонио не было предела.       — Это ещё почему?       — Неудачно получился... мне он не особо нравится... да и чего уж... — я нёс какую-то околесицу в своё оправдание. Свой портрет я нарисовал со скуки, но, несмотря на это, я довольно часто комплексую по поводу своей внешности. Да и не рассчитан он был на широкое обозрение, так что рисовальщики поймут моё поведение.       — По-моему, он очень даже удачный, — с нежной улыбкой сказал Антонио, подходя ближе. — Ты мне его подаришь?       Я в удивлении распахнул глаза.       — Не-а, я специально для тебя лучше другой нарисую.       — Не надо другого, — он подошёл совсем вплотную, и его губы оказались в паре дюймах от моих. Я затаил дыхание, проклиная участившееся сердцебиение, прикрыл глаза и потянулся к нему...       А тот выхватил лист и отошёл, чтобы у меня не было возможности ему помешать.       — Нечестно! — с обидой воскликнул я и предпринял попытку отобрать рисунок. У нас завязалась чуть ли не драка за эту бумажку, хоть и в меру шуточная. Тилль громко голосил, носясь по клетке, то ли вспугнутый, то ли подзадоренный нашей суматохой. Детский сад, штаны на лямках, блин.       Но я победил! С торжественной улыбкой я поднял лист над собой и помахал им, как флагом.       — Ты жесток, — отдуваясь, произнёс Антонио.       — А нечего без спроса чужие вещи брать, — я по-детски высунул язык и убрал рисунок в верхний ящик стола. Но стоило мне развернуться, как Антонио снова оказался рядом со мной, только на этот раз на его лице блуждала хищническая улыбка.       — Тогда кому-то придётся платить за свой смертный грех.       — М-м... прелюбодеяние? — я провёл языком по пересохшим губам, лукаво из-под ресниц глядя в глаза Антонио.       — Вообще-то жадность... но и за это тоже.

***

      Наутро, когда после завтрака Антонио ушёл в театр, я обнаружил, что рисунок из ящика исчез. Вот каналья!..