В ловушке времени

      У нас с Антонио были довольно... странные отношения. Хотя что может быть страннее двух влюблённых друг в друга мужчин. Соперников. В Вене восемнадцатого века. Один из которых вообще из двадцать первого, только второй не в курсе. В любом случае, на людях мы вели друг с другом себя сдержанно и любезно, как и положено коллегам; но всё менялось, стоило нам остаться наедине. И это было невероятно! В свете я наблюдал за Антонио, как он с холодной приветливостью общается с коллегами, гордо себя держит, принимает важные решения за Розенберга и ни капли не даёт никому усомниться в себе. Настоящий серый кардинал! Но стоит нам уйти от остального мира... В нём просыпается такая нежность, любовь и страсть, что кажется — нет в мире человека более живого и чувственного, чем Антонио. Во мне торжествовало честолюбие: ведь именно я делал его таким, только со мной он был самим собой, был настоящим...       Но не обходилось у нас и без неловких моментов, которые, в частности, были моей оплошностью. Как-то вечером я без стука зашёл к Антонио в кабинет и, как обычно, обнаружил его за столом, работающим над очередной симфонией. В такие моменты я без слов садился рядом и внимательно наблюдал за тем, как между его бровей залегает складка задумчивости, как скрипит перо, выводя аккуратные ноты на бумаге, и как рука Антонио скользит по волосам, взлохмачивая, а затем приглаживая их. Идиллия, да и только.       — Амадео, когда ты здесь, у меня совершенно пропадает желание работать, — с укоризной и в то же время с теплотой в голосе говорит он, откладывая наконец своё перо и отодвигаясь от стола. Почему-то Антонио любил называть меня вторым именем и на итальянский манер, но в этом как раз и была своя сокровенность, интимность, которая мне так нравилась в наших отношениях.       — Зная тебя, могу сказать, что ты сидишь здесь уже шесть часов, прервавшись лишь на обед, — сказал я, пересаживаясь на стол прямо перед Антонио и наклоняясь как можно ближе к нему.       — Откуда ты узнал?       — Твой дворецкий мне сообщил. И он меня попросил отвлечь тебя, пока ты себя не уморил.       — Так и сказал? — он приподнял бровь.       — Почти. Что тут у тебя? — я пошарил по столу и взял одну из папок.       — Черновики «Данаид». Конечный вариант я собирался отнести Розенбергу завтра.       — Можно мне посмотреть? — с благоговейным трепетом спросил я, с надеждой глядя на Антонио.       — Пожалуйста, — удивлённо ответил он, позволяя открыть папку.       Эх, ему не понять того, что я сейчас испытываю! Если бы он знал, как эту оперу будут ценить через двести лет! Но для меня она была бесценна, а всё потому, что написана рукой Антонио. А то, что находится в этой папке — его поиски и размышления. Порой черновики могут многое рассказать о процессе работы и даже о пути мыслей самого автора.       Я играл у себя в голове просматриваемые отрывки с большим увлечением, листал страницу за страницей, пока не наткнулся на одну заинтересовавшую меня композицию. Я поднял на Сальери взгляд, полный негодования.       — Антонио, эта ария намного лучше конечного варианта, почему ты не вставил её?       — Потому что, Вольфганг, это твоя ария, — проговорил он с невозмутимостью. Сначала смысл его слов долго не мог до меня дойти, но, ещё раз взглянув на ноты, я всё понял:       — Это та переделанная ария, которую я играл, в первый раз придя к тебе домой?       — Да.       Наступила неловкая пауза.       — Знаешь, Вольфганг, я когда услышал её, то понял, что так она звучит намного прекраснее, более…       — Живой, — глухо закончил я его мысль. Я теперь вспомнил тот день в Музее, когда мы с Маевой с детским восхищением рассматривали черновики к «Данаидам» и удивлялись, почему эта ария не вошла в оперу. Даже забавно, что я глядел на ноты музыки, которую сам же и сочинил.       — Да, — продолжал в то время Сальери, — и я перенёс её на бумагу, но приписать авторство себе у меня не поднялась рука, а улучшить уже существующую не выходило: получалась лишь пародия на то, что сотворил ты.       — Но твоя музыка всё равно прекрасна! — отчаянно воскликнул я, спрыгивая со стола.       — Не так, как твоя, — покачал он головой.       — Антонио, — я сел на колени рядом с ним и взял его руку, — посмотри на меня.       Он поднял на меня полный отчаяния и сожаления взгляд.       — Я люблю тебя, и ты всегда был для меня тем, на кого я равнялся. Я не хочу, чтобы что-то заставило нас разлучиться. Для меня ты теперь всё.       Взгляд его смягчился. Он наклонился ко мне ближе и нежно поцеловал.       — Я тоже тебя люблю, il mio genio [мой гений (итал.)].

***

      Я сидел в своём кабинете и от скуки раскачивался на стуле, не находя себе путного занятия, когда в дверь постучались и зашла мадам Анри.       — Герр Моцарт, к вам пришёл молодой человек, который хочет поговорить с вами об обучении.       — Да, пригласите его, пожалуйста, — сказал я, с грохотом приземляя стул на все четыре ножки, и поторопился привести себя в порядок.       Вошёл юноша семнадцати лет довольно небрежного вида: непричёсанные вихры до плеч, видимо, только что по-быстрому приглаженные рукой; новый, но помятый костюм и широкая решительная походка. Этот парень мне определённо нравится.       — Герр Моцарт, — он неуклюже, но уверенно поклонился, — меня зовут Людвиг.       — Приятно познакомиться, — я жестом пригласил его сесть в гостевое кресло. — Рассказывай.       — Мои дед и отец были музыкантами, я пошёл по их стопам. У нашей семьи возникли проблемы с деньгами, когда умер дед, поэтому мне пришлось бросить школу и работать. Я смог накопить денег, чтобы приехать в Вену и продолжить заниматься музыкой. Я желаю учиться у вас, герр Моцарт.       — Мне нравится твоя уверенность, Людвиг, но давай послушаем, на что ты способен, — я указал ему на фортепиано: — Сыграй импровизацию.       Юноша сел за инструмент и, невозмутимо размяв пальцы, ударил по клавишам.       С первой же секунды меня поразила чистота громогласных звуков. Это было красиво и энергично… но чем дольше я слушал, тем более мне казалось, что парень играет уже разученное раннее произведение. Я всё же дослушал его игру до конца.       Когда музыка оборвалась финальными аккордами, юноша обернулся и выжидающе посмотрел на меня.       — Что скажете?       — Знаешь, — серьёзно начал я, — игра хорошая, но от тебя требовалась импровизация.       — Это она и есть! — яро возразил он.       — Произведение явно заучено, для импровизации здесь всё слишком хорошо продумано.       — Так задайте мне сами тему вариации, — упрямо продолжал парень.       — Пожалуйста, — и я предложил ему что-то стороннее.       К моему величайшему изумлению, его игра была так же стройна и чиста, как и первая. Опытный музыкант сразу может услышать, где импровизация, только что вырвавшаяся из головы, а где проработанная до мелочей долгими трудами работа. Эту музыку я бы отнёс ко второму…       Окончив игру, Людвиг снова развернулся ко мне, и на его лице читалось: «Я же говорил», хотя в какое-то мгновение отразилось и ехидное "Выкуси!"       — Ну?       Я поймал себя на том, что всё это время сидел не шелохнувшись с открытым в немом удивлении ртом. Я тут же его захлопнул и поспешно встал.       — Людвиг, беру свои слова обратно, это было потрясно!       — То есть вам понравилось? — с ехидцей в голосе спросил парень, отчего у меня появилось желание отвесить ему оплеуху для профилактики.       — Я возьмусь тебя обучать. У тебя талант, парень, и его надо развивать. У тебя есть все шансы на великое будущее!       — Спасибо, герр Моцарт, — юноша просиял от восторга и поспешно встал из-за фортепиано, кланяясь.       — Я тебе скоро пришлю письмо по поводу наших занятий. Куда мне писать?       — Я ещё сам не определился, где остановлюсь, — пожал он плечами. — Может, в гостинице, а может, у знакомого пекаря. В любом случае адрес я вам скоро скажу. А так пишите на имя Людвига ван Бетховена из Бонна. До свидания, герр Моцарт, — небрежно кинул парень и вышел из кабинета, оставив меня в немом ступоре…       ...Хрен знает, сколько я так простоял, пялясь на дверь, в которую вышел молодой человек, однако из шокового состояния меня вывел оклик:       — Вольфганг!       Я даже не вздрогнул, даже не шелохнулся от неожиданности, а просто медленно развернул голову в сторону голоса. Передо мной стоял Антонио, с настороженностью и опаской глядя на меня.       — Ты так уже пять минут стоишь, пока я здесь.       Долго до меня доходили его слова. А поняв их, я лишь глупо улыбнулся.       — Антонио, я только что согласился обучать одного из самых величайших музыкантов всех времён и народов.

***

      К сожалению, мы с Бетховеном отзанимались лишь два урока. Как я и ожидал, ему скоро пришло письмо с извещением о болезни матери, и Людвиг должен был вернуться к себе в Бонн. Я знал, что больше мы не увидимся, но всё же был неимоверно рад встрече с ним. Да ещё и… учить его. Людвига ван Бетховена, чёрт побери!       Перед отъездом он забежал ко мне, желая попрощаться. На парне было старое замызганное дорожное пальто и помятая шляпа. Вот что называется гений.       — Не знаю, вернусь ли я ещё когда-нибудь в Вену, — печально сказал Людвиг, вздыхая.       — Вернёшься, — уверенно ответил я. — Не можешь не вернуться.       — Если это и случится, то не скоро: сначала матушка должна выздороветь, да ещё и надо зарабатывать где-то на еду и лекарства.       — Да. Всё будет хорошо, ты, главное, держись, — мне не хотелось ему давать ложных надежд, что его мама выздоровеет и всё наладится… Но что ещё мне ему было говорить?       — Спасибо, маэстро, — в порыве чувств парень кинулся ко мне, захватывая в крепкие объятья.       — Об одном лишь скажу, — не мог не вспомнить я, когда выбрался из его хватки, — никогда не бросай музыку. Ты молодец, и ты многого добьёшься — я это знаю точно, — только не сдавайся. Понял?       — Конечно, герр, — Людвиг улыбнулся сквозь проступившие на глазах слёзы и хотел снова меня обнять, но, видимо, одумался и вместо этого полез во внутренний карман пальто. — Чуть не забыл то, ради чего к вам приехал, — он достал помятый конверт и протянул его мне. — Это Вам на память, герр Моцарт, в знак благодарности за всё, что вы для меня сделали.       — Что это?       — Ноты. Той импровизации, что я Вам играл тогда в первую встречу.       У меня едва задрожали руки.       — Спасибо, Людвиг, теперь у меня будет память о моём самом любимом и талантливом ученике.       — Ой, не льстите мне, маэстро, я этого не люблю, — проворчал юноша, но всё же снова полез ко мне обниматься. — Всё, мне пора. До свидания, герр Моцарт.       — Прощай, Людвиг ван Бетховен.       Он ушёл. Эх, хороший он всё-таки парень. Только немножко задира.       Теперь, оставшись один, я открыл конверт. Внутри оказался сложенный нотный лист. Это было произведение, которое сам Бетховен играл для меня! Я его в рамочку вставлю и на стену повешу.       Я пробежался по листу взглядом и тут обнаружил то, что должно было меня заставить насторожиться ещё при первой нашей встрече, когда Людвиг играл эту мелодию. Я уже видел эти ноты. Наверное, я не запомнил их, потому что не слышал, как они звучат. Но их вид на бумаге и приписка в конце заставили меня снова впасть в суеверный ступор:

Ваши слова ценнее всякой награды. Спасибо за Вашу помощь, маэстро.

М. от Б.

      А теперь вопрос: какого фига мой подарок от Людвига ван Бетховена окажется в музее через двести лет?

***

      — Так твой ученик уехал?       — Да, и я теперь вряд ли буду у него учителем.       — Почему?       — Не знаю, но точно то, что я его больше не встречу.       Мы разговаривали с Антонио, лёжа в его постели. Была глубокая ночь, и комната освещалась лишь лунным светом, проникающим через открытое окно, а мы всё говорили, греясь теплом друг друга.       — Антонио.       — М?       — Можно тебя кое о чём попросить?       — Всё что угодно, мой ангел.       — Пожалуйста, когда Людвиг вернётся в Вену, займись им, очень тебя прошу.       — Ты слишком печёшься об этом юноше.       — А ты ревнуешь?       — Буду с тобой честен — да.       — Ну и дурак. Мне кроме тебя никого во всём мире не надо.       — Так уж и быть, пригляжу я за твоим протеже.       — Потомки тебя не забудут, — и я прильнул к его губам, нежно целуя.