В ловушке времени

      Когда я открыл глаза, мне показалось, что прошло не так уж много времени: так же за окном стояла снежная ночь, так же комната была погружена в темноту, освещённая лишь тёплым светом пламени камина, и так же лежал рядом Антонио, ленивыми движениями водя рукой по моим волосам. Какое-то время я не решался вставать, притворяясь спящим, и наслаждался лёгкими прикосновениями его руки. Но Антонио, видимо, понял, что я уже не сплю.       — Проснулся?       Я невразумительно что-то промычал в ответ, поднялся, протирая слипшиеся ото сна глаза, и устроился на подушках так, чтобы сидеть напротив Антонио.       — Ну хорошо, — сказал он, тоже садясь. — Теперь рассказывай.       И я рассказал. Поведал ему всё, хоть и запинаясь, но вполне последовательно: как жил в Чериньоле, занимался музыкой, потом познакомился с Маевой, с которой у нас возникла идея вместе поехать в Вену; как в один прекрасный день встретил в парке будто бы обознавшегося Дова, назвавшего меня странным именем, и как после этого я оказался в восемнадцатом веке, крутился, выживал и как однажды случайно узнал, кто такой на самом деле Дов. Рассказал об Ордене времени, масонах, истории Лорана и о том, что действительно произошло в подземельях их братства. Всё это Антонио слушал с пристальным вниманием, не перебивая и лишь изредка задавая уточняющие вопросы.       Когда я закончил, он надолго погрузился в свои мысли.       — Ну... — вынес он в итоге свой вердикт, — это многое объясняет, очень многое. Одного не могу понять: почему ты так долго скрывал это от меня?       Я пристыженно опустил голову, сминая в руках одеяло.       — Я испугался. Ты мог не поверить мне или разозлиться, испугаться или прогнать, или... — я нервно вздохнул. — Мне было бы больно, если бы это произошло.       — Дурак ты, — незлобно произнёс Антонио, притягивая меня к себе. — Дурак, если думаешь, что я так бы с тобой поступил. Конечно, я негодую, что ты такие вещи скрывал от меня, но чтобы злиться или прогонять... Ты за кого меня принимаешь?       — За очень вспыльчивого итальянца, — проговорил я ему в шею.       — От итальянца слышу, — усмехнулся он, водя рукой по моей спине, и уткнулся носом в волосы. — Теперь я понимаю, почему ты напоминал мне о доме.       Я счастлив. Спокоен и счастлив. Наконец! Никакой лжи, никакой недосказанности — только правда, между мной и Антонио. Это был долгий и тяжкий путь, но мы его преодолели и получили заслуженную награду — правду и полную свободу. Бесценно.

***

      Теперь мы говорили всё время, постоянно. С меня будто сняли тормоза, и я в своих речах понёсся на всех парах, рассказывая Антонио обо всём на свете: о своей семье, о том, что происходит в моё время, какие люди там живут, и прочее, и прочее... Он слушал с интересом, искренне поражаясь моим рассказам. Местами в его глазах всё же загорался огонёк недоверия, но он быстро угасал, сменяясь пламенем удивления и восхищения, именно так. Нам никто не мешал, и мы часами могли, развалившись в гостиной перед камином, делиться всем, чем не могли до сих пор в силу известных обстоятельств.       Моё признание разрушило последнюю разделявшую нас стену, и это было прекрасное чувство полной душевной свободы. Причём действовало оно в оба конца: если раньше я не решался спрашивать Антонио о его семье, то теперь будто бы получил на это право.       — Я мало знаю о твоём детстве. Расскажи, как оно прошло.       — Там не было ничего интересного, — пожал он плечами совершенно спокойно. — Моё детство похоронено вместе с родителями в Леньяго, и я даже сам уже не смогу ответить, где именно располагается их могила. Моему отцу, человеку приземлённому и недалёкому, было глубоко наплевать на музыку, хотя это не помешало ему отдать меня в церковный хор, — он тяжело вздохнул своим воспоминаниям. — Я не мог объяснить ему, что значила для меня музыка. Помню, я мог часами заслушиваться громогласным органом в нашей старинной церкви. Мои молитвы, воздаваемые Богу, были полны мальчишеского честолюбия: я желал стать великим музыкантом, восхваляющим нашего Небесного Отца посредством своих творений. В четырнадцать лет я остался сиротой. Отец умер, задохнувшись от какой-то жалкой рыбной кости, попавшей не в то горло, — Антонио криво усмехнулся, сам не понимая, как ему себя вести. — Даже сейчас я считаю это знаком свыше, ведь тогда меня на воспитание взял сеньор Мочениго, родственник дожа Венецианской республики, меценат и большой покровитель музыки. Он увёз меня в Венецию, где я обучался у лучших композиторов республики. Меня заметил герр Флориан Гассман, на то время бывший музыкантом при императорском дворе и оказавшийся в нашем городе проездом. Меня с ним познакомили, мы проникнулись друг к другу симпатией, и он увёз меня с собой в Вену. Герр Гассман стал для меня вторым отцом, и я его очень любил. Он занялся мной довольно серьёзно, и тот, кого ты сейчас видишь перед собой — полностью его заслуга.       Я слушал его, казалось, ещё пристальнее, чем он меня, когда я рассказывал о себе. Да, по большей части я всё это о нём уже знал, но... слушать его самого — это совершенно иное.       Совершенно иное — быть причастным к событиям жизни, судьба которой тебе известна...

***

      Я снова оказался в тёмном подземелье, но в этот раз было что-то другое — это чувствовалось в самом воздухе, будто бы ставшем невыносимо ледяным. Снова мои руки были скованы цепями. Я запаниковал, попытался вырваться, но не мог ни пошевелиться, ни закричать. От стены вдруг отделилась чёрная бесформенная тень, с тихим шорохом двинулась ко мне и приняла образ человека в чёрном плаще и с закрытым капюшоном лицом. От него веяло замогильным холодом, пробиравшим меня до самых костей. Я не видел его лица, не видел глаз, но чувствовал на себе его пристальный, пронизывающий самую душу взгляд. Мы оба молчали. Тишина была невыносима. Чёрный человек поднял руку в перчатке на уровень головы, и в ней мелькнул блестящий предмет, оказавшийся карманными часами. Он отпустил часы, и те повисли на цепочке, раскачиваясь передо мной наподобие маятника. Я не понимал, что он хотел этим сказать. Но часы вдруг громким набатом стали отбивать свой ритмичный бой. Это уже было не тиканье карманных часиков, а бой самых настоящих курантов. И тут я увидел Антонио, неподвижно стоящего в стороне. Он глядел на меня с осуждением, причину которой я не мог понять, как ни старался. Чёрный человек, будто почувствовав присутствие еще одного человека, обернулся и бесшумно направился к нему, продолжая раскачивать на цепочке отбивающие свой марш часы. И тут я понял всё. Паника и отчаяние захватили мой разум, и я закричал, пытаясь предупредить Антонио… но он продолжал стоять, с укором глядя на меня, будто не замечая приближающуюся к нему тень. Я рвался, звал, исступлённо кричал, но ничего не происходило. Все мои усилия были бессмысленными. И в тот самый момент, когда Чёрный человек скрыл от меня своей тенью Антонио, я проснулся от собственного же крика.       — Тихо. Успокойся, всё хорошо, это всего лишь сон.       Антонио держал меня в своих объятьях и гладил по голове, успокаивая. Я тяжело дышал, пытаясь перевести дух.       Что я видел? Неужели?.. Нет, это я просто себя накручиваю. Но так реально... Слишком сильное впечатление ото сна, и я до сих пор весь дрожу как в лихорадке.       — Антонио... — я с суеверным страхом посмотрел на него, силясь сказать: — Мне нужно тебе ещё кое в чём признаться.       Он имеет право знать правду о своей судьбе. А что ещё могло породить этот сон, кроме как моих страхов за его жизнь?       — Я... не говорил этого, потому что это... слишком больная для меня тема, — я глубоко вздохнул, собираясь с силами: — Я знаю, когда ты... умрёшь, и не имею хоть малейшего понятия, можно ли это изменить.       Антонио молчал. Я не видел его в темноте и не мог понять, как он отреагировал на мои слова, поэтому продолжил:       — Я всё время об этом думаю, ведь время идёт и мы всё ближе... к тому дню. Двадцать седьмое января тысяча семьсот восемьдесят второго года.       — Как это случится? — глухо спросил он после продолжительного молчания, и его неестественный голос напугал меня больше правды.       — С-самоубийство, — наконец ответил я и умолк. Я больше почувствовал, нежели увидел, как Антонио весь сгорбился, осел, будто из него вырвали позвоночник.       — Мне теперь понятна та скорбь в твоих глазах, когда ты смотрел на меня... Ты всё это время знал.       — Антонио, ты в порядке? — меня пугал его голос, в который вмешалось что-то неестественное.       — Даже не знаю... Я только что узнал о своём будущем, и это... — я услышал тихий, едва дрожащий вздох Антонио, и в этом я почувствовал всю объявшую его боль и страх.       — Нет, Антонио, этого не будет! — я прильнул к нему, оглаживая лицо любимого и силясь разглядеть его при уличном свете. — Мы изменим будущее! Я буду с тобой и не позволю ничему свершиться!       — Лоран же сам говорил о том, что будущее не изменишь. Откуда нам знать, что именно меня на это сподвигло? — он говорил довольно резко и с тяжёлым дыханием вертел головой, нервными движениями поднося руки к лицу.       — Это не важно — раз, а два — Лоран и сам не уверен в своих догадках. Ты же теперь знаешь, что может случиться, и можешь это предотвратить!       Антонио ответил глубоким молчанием. Не представляю даже, как ему сейчас трудно. Господи, на него столько всего свалилось за эти дни!..       — Давай уедем, — с надеждой прошептал я, беря его едва вздрагивающие руки в свои. — В Италию. Поселимся, как мы и мечтали, в маленьком домике близ Леньяго, где нас уже никто не побеспокоит. Прошу, Антонио, — я уже молил его. — Меня здесь, кроме тебя, ничего не держит.       Затаив дыхание, я ждал его вердикта.       — Мы уедем, — заверил Антонио, кладя руки мне на плечи, будто уже не я его, а он меня пытался успокоить, — я тебе обещаю... Но надо закончить здесь все дела. Ты можешь перевезти сюда свои вещи, чтобы нам обоим было спокойней.       Я согласно закивал головой, но всё равно оставался гадкий осадок на душе. От неприятных воспоминаний о своём кошмаре и мыслей о том, что я мог потерять Антонио, у меня сильно закололо в сердце; это подействовало на меня, как основательная порка; глаза наполнились слезами, кровь закипела. Я схватил его и обнял, вкладывая в это объятие всю свою силу, и только на минуту отстранился, чтоб взглянуть на него. Как красив он был в тот вечер! Эта красота была почти неземной! Почему-то именно таким его запечатлела моя память: бледного в свете уличного света, с ниспадающей на лоб чёрной прядью волос, с глубокими омутами тёмных глаз, полных желания взять и уберечь... От чего? Не хочу даже знать...

***

      С утра Антонио ушёл в театр разбираться со своими делами. Вечером он должен был заехать за мной, чтобы мы вместе отправились в дом Дова забрать мои вещи. Целый день, что я был один, наедине со своими мыслями, длился, казалось, целую вечность. Я себе места не находил, всё время кидаясь из одной комнаты в другую и занимая себя чем-то лишь на несколько минут, почти сразу же всё бросая и снова начиная бродить из угла в угол. С самого ухода Антонио сердце моё было не на месте, и какая-то тревога, причины которой я толком не находил, билась в моей груди. Действительно, чего я себя так накручиваю? Из-за сна? Но это ведь всего лишь сон, плод моего страха, терзавшего меня все эти дни. Недели. Месяцы...       Я вздрагивал каждый раз, когда мимо дома проезжал экипаж, и подбегал к окну, хотя знал, что раньше времени Антонио не приедет. Он уехал, чтобы расторгнуть договор о работе с театром, забрать свои партитуры и оставить пост придворного капельмейстера. Я со стыдом понимал, что он идёт на эту жертву ради меня: его карьера, работа, опера — всё, к чему он стремился всю свою жизнь, Антонио бросает из-за моего проклятого страха. Я чёртов трус, и никак не могу с этим бороться. Антонио намного сильнее меня.       Он вернулся к вечеру. Я выбежал на улицу и забрался в подъехавший экипаж, сжимая его холодные от зимнего мороза руки в своих.       — Ты как? — взволнованно спросил я, глядя в его изнурённое лицо.       — Я в полном порядке, — ответил он, едва улыбаясь. — Давай уже покончим с этим делом и отправимся наконец отдыхать.       Мы ехали в полном молчании, крепко держась за руки. Будто провожать на войну собрались ехать: такое же напряжение витает в воздухе, та же необъяснимая тревога в груди и такое же чувство неопределённой обездоленности.       — Всё хорошо, amore [любимый (итал.)], — прошептал Антонио, глядя на то, как я нервно кусаю губы, заламывая пальцы рук, лежащих на коленях. Я едва улыбнулся ему, чтобы успокоить, и уставился в окно на исчезающий в вечерней мгле город.       Мы подъехали к дому Аттья. Антонио вышел первым и помог мне выбраться. Глянув на здание, в котором меня не было несколько дней, я внутренним чутьём ощутил, что что-то в нём не так. И я понял, что меня смутило.       — Свет, — нахмурившись, озвучил я свою догадку. — В кабинете Дова горит свет.       Антонио тоже глянул на горящие окна второго этажа и понял причину моего беспокойства.       — Это может быть мадам Анри, — предположил он. Я отрицательно закачал головой.       — Мадам Анри никогда не заходит в такое время в его кабинет, а только по утрам и то иногда, чтобы поддерживать чистоту, — я было направился к крыльцу, но Антонио положил руку мне на плечо, останавливая.       — Это могут быть масоны.       — Но Лоран же сказал, что они нас больше не побеспокоят. Не мог же он обмануть?.. — я вновь развернулся, чтобы не быть снова остановленным, но Антонио посторонил меня, чтобы пройти первым. Я возражать не стал.       Как можно тише я повернул в двери ключ, открыл её, пропуская вперёд Антонио, и вошёл следом за ним. Дом встретил нас гробовой тишиной и мраком. В какой-то момент мне просто показалось, что мы попали в старинный дом из фильма ужасов.       На втором этаже раздались глухие звуки, похожие на шаги. Мы направились вверх по лестнице, при этом я взял со стола увесистый трехсвечный канделябр и перехватил его на манер биты. Антонио наградил меня недоумевающим взглядом, но ничего не сказал. Мы дошли до кабинета Дова, из-под двери которого шёл свет. Я жестами показал Антонио, что ему надо открыть проход и пропустить туда меня первым. "Не дури", - одними губами сказал он мне, на что я показал ему канделябр, служивший мне защитным оружием. Если незваные гости пришли с недобрыми намерениями, они просто не успеют опомниться, и мы возьмём их эффектом неожиданности. Антонио недовольно сжал губы в полоску, но положил ладонь на ручку двери, готовясь её резко распахнуть.       На счёт три Антонио дёрнул на себя дверь и я с дикими криками ворвался внутрь, но резко остановился на полпути, увидев того самого незваного гостя.       — Дов?!       — Микель! — воскликнул радостно он, вставая из-за своего стола. — Слава Богу!       Я во все глаза глядел на учёного, которого сейчас меньше всего ожидал здесь увидеть. Столько времени без вестей от него, а тут на тебе!       Я бросился к приятелю, чтобы заключить его в объятья, но, ахнув, затормозил и попятился. Только сейчас я увидел, что Дов изменился, причём не просто постригся или имидж сменил, нет.       — Дов, ты... постарел!       Да, именно так. Лет этак на двадцать. Он слегка раздобрел, поседел, обзавёлся старческими морщинами; щёки поплыли, опустились, да и в принципе казалось, что передо мной стоял совсем иной человек: не тот учёный, которого я знал, а тот самый незнакомец, который встретился мне в парке и с которого началась вся эта история. Сходство теперь было очевидным, и оно пугало.       Дов печально улыбнулся, видя весь спектр эмоций, отразившийся на моём лице.       — Да, друг мой, время никого не щадит. Это для тебя с нашей последней встречи прошло несколько месяцев, а для меня — двадцать с лишним лет, Мик... — и тут его взгляд ушёл за мою спину и наткнулся на всё ещё стоявшего в дверях Антонио. — Герр Сальери! — воскликнул учёный неестественно и довольно наигранно. — А я вот делюсь с Вольфгангом своими впечатлениями о путешествии: полгода как двадцать лет...       — Дов, — прервал я его, улыбаясь, — он знает. Всё.       Аттья недоверчиво перевёл взгляд с меня на Антонио и обратно и после расплылся в дружеской улыбке.       — Рад, что ты всё-таки это сделал, — он обратился к Антонио со всей своей приветливостью: — Вас, я думаю, удивило это не меньше меня, друг мой, а то и ещё сильней. Не каждую жизнь узнаёшь, что твой избранник хранит в себе больше тайн, чем ты на то рассчитывал.       — Признаюсь, меня это действительно, мягко говоря... ошеломило, — Антонио вопросительно посмотрел на меня, и я его успокоил кивком головы. "Всё хорошо, — как бы говорил я ему. — Дов со странностями, но это нормально".       Мы расселись в кресла у разожжённого камина. При его свете я мог лучше разглядеть лицо сидящего напротив меня старика. Невероятно!..       — Когда ты вернулся? — задал я первый из множества вопросов, не дающих мне сейчас покоя.       — Сегодня днём.       — Ты ведь нашёл Орден? Почему ты не писал? Что произошло?.. — вопросы потоком полились из меня, но Дов прервал их жестом поднятой руки.       — Мик, я всё тебе расскажу, но сперва мне необходимо знать, что произошло в моё отсутствие? Почему я приезжаю домой и узнаю, что ты чуть ли не при смерти был, а потом без вести пропал?       — Понимаешь... — я замялся, не находя, чего ответить. Антонио выразительно поглядел на меня, мол, скажи ему, и мне пришлось это сделать.       Я поведал Дову об истории с масонами, начиная с нашего знакомства. В особо трудные моменты рассказа я исподволь глядел на Антонио, ища поддержки, и он подбадривающе мне кивал. Когда я дошёл до того дня, в какой пошёл на встречу с Лораном, я достал из кармана камзола уже смятую и изодранную записку и спросил Дова:       — Это же ведь ты мне послал?       Он взял из моих рук записку и прочёл.       — Почерк определённо мой, но я этого точно не писал... — Дов внимательно рассматривал бумажку со всех сторон. — Возможно, я её просто ещё не написал.       — Что значит ещё не написал?       — То и значит, — он беспечно пожал плечами. — Возможно, я скоро это сделаю, раз теперь мне стало о ней известно... Ну да ладно. Продолжай, Микель.       Я ему дорассказал всё вплоть до сегодняшнего дня. Меня очень удивило, что Дов даже бровью не повёл, когда я заговорил о тайне Лорана и пытках масонов. Закончив рассказ объяснением причины, зачем мы с Антонио вернулись сюда домой, я выжидающе уставился на учёного, который погрузился в свои размышления. Он весь осунулся, помрачнел и, казалось, так глубоко ушёл в себя, что забыл обо всём.       — Это всё не очень хорошо... — пробормотал он будто сам себе, нахмурившись, глядя на пламя камина.       — Что именно? — осторожно спросил я Дова, не понимая его слов. Он перевёл взгляд на меня и пояснил:       — Всё. Понимаешь... Ан, нет... — он провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями и заметно нервничая. — Мне нужно рассказать всё с самого начала, чтобы ты понял. А именно с того момента, как я нашёл Орден.       Вышло это довольно несуразно, ведь они будто... заранее знали о моём появлении. Я им поведал, что узнал про них от тебя, а ты был, в свою очередь, перемещён сюда мной, хотя даже сейчас мы не знаем этого наверняка. И они мне объяснили, что ты являешься... как бы это назвать... гонцом, — я непонимающе поднял брови, и Дов поспешил пояснить: — Ну, то есть ты из будущего должен был прийти ко мне из прошлого, чтобы я нашёл этот Орден. Это довольно замкнутая система, в которую, так сказать, попадают по "приглашению" от посланников из другого времени. Как правило, члены братства сами себя и направляют в прошлом по этому пути, ну а кто-то прибегает к помощи третьего лица, как, например, получилось с тобой. Я вступил в Орден и принёс клятву, поэтому многое я тебе не смогу рассказать. Скажу лишь то, что всё то время, что меня не было, я... путешествовал. Хотя нет, не так: четыре месяца я обучался, и только в ноябре месяце я достиг необходимого уровня подготовки. И тогда стал путешествовать во времени: сначала на пять лет назад и вперёд, потом на десять, двадцать, пятьдесят, сто... — он горько и совершенно по-старчески усмехнулся. — Процесс этот нелёгкий и довольно долгий, — в его глазах загорелся страстный огонь. — Но ты даже представить себе не можешь, какие тайны мне открылись! Тайны мироздания, устройства мира, истории великих!.. — он вдруг умолк, снова оседая и затухая. — Но все мы подчинены жёстким клятвам и связаны кровными обетами. Всё это необходимо для того, чтобы не нарушить вселенского баланса и не сотворить хаос, к которому могут привести подобные вмешательства, а потому всё должно находиться в своём времени и на своём месте.       Дов умолк, давая нам возможность уложить у себя в голове услышанное. Получалось не очень хорошо. Аттья, тяжело вздохнув, устало прикрыл глаза и сказал:       — Микель, твоё пребывание здесь... парадоксально: ты находишься не там, где должен быть. Понимаешь, время — странная штука, особенно если ты вмешиваешься в его течение. И Орден тщательно следит за такими людьми, будь то его члены или случайные путники или посланники, как, например, ты или Лоран, не принадлежащие братству. Если с самим Орденом всё понятно — что это организованное сообщество с чёткими целями и задачами, — то случайные путники представляют собой опасность для хода истории, потому что они отрезаны от своей родной эпохи и втиснуты в чужую. Особенно это опасно, когда по сведениям из будущего известно, что их жизненный путь продолжается в их родном времени. Орден за этим строго следит, и от этого никуда не денешься.       Он опять замолчал, позволяя мне переварить всё это, но я нетерпеливо ждал продолжения, предчувствуя неладное. Дов снова вздохнул, собираясь с мыслями, и промолвил, глядя мне прямо в глаза:       — Микеле, в будущем имя Вольфганга Амадея Моцарта нигде не упоминается. Ничего нет. Но... мне известна судьба Микеланджело Локонте... она продолжается после две тысячи девятого года.       — На что ты намекаешь? — я не понимал, но со страхом предчувствовал, к чему он клонит.       — На то, что ты должен вернуться в своё время.       — Нет! — неистово вскрикнул я, с грохотом вскочив с кресла. — Я никуда не вернусь!       — Я переправлю тебя обратно в твоё время, — невозмутимо сказал учёный, но добавил уже с сожалением: — Ордену известно, что ты здесь. Если этого не сделаю я, то сделают они.       — Не сделают! Я не дамся!       — Ты же сам мне рассказал, как зверски они расправились с семьёй Банов, — уже резче проговорил он, хмурясь. — Думаешь, к вам они будут милосердней?       — А как же тогда с Лораном? — я ухватился за эту ниточку, ища в ней надежду на спасение. — Ордену наверняка известно, что Лоран из восемнадцатого века — это Лоран из двадцать первого. Почему же они не собираются вернуть и его обратно?       — Потому что, попав в прошлое, он дал начало своему роду, а значит, он теперь неразрывно связан с этим временем, и Орден не в праве его тронуть, иначе это грозит изменением будущих событий в неизвестную сторону. Скажем так, он оказался исключением из правил, принадлежа обеим эпохам. Я тебе объясню, как действует Орден: если возникает спорное событие и братство не знает, как оно закончится, то послы отправляются на пятьдесят-двести лет вперёд и узнают, как оно прошло и каким образом отразилось на дальнейшей истории. Собственно, поэтому Лорана не трогают: потому что Ордену известна его судьба. Изменим её — кто знает, что произойдёт? Всё будет именно так, как нам предписано, — Дов снова сник, и снова я увидел в нём старика, немощного и бессильного. — Понимаешь, Микель, существуют догмы, которые даже магистры Ордена не в силах нарушить, и одно из них — членам Ордена времени ни в коем случае нельзя изменять ход истории.       — Да это же полный бред! Делать так, как написано в учебнике истории? Sciocchezze! [Бред! (итал.)] — я нервно усмехнулся, размахивая руками, не зная, куда их деть. — Неужели никто не пытался изменить ход событий?       — Была попытка. В Британии, говорят, произошла одна история с англичанкой, как и ты, попавшей волею судьбы из двадцатого века в тысяча семьсот сороковые, когда в Шотландии полным ходом шла подготовка якобитов к восстанию против английских властей с целью посадить на престол Чарльза Стюарта. Она успела выйти замуж за шотландского лэрда, чей клан, как она знала, будет участвовать в сражении, закончившимся для них поражением. Поведав мужу всю правду, она поставила перед собой цель не допустить восстания, чтобы спасти клан. Однако все их усилия привели к тому, что битва всё же состоялась, и она была проиграна шотландцами*.       — И... что произошло с этой женщиной?       — Её вернули обратно в своё время; она родила дочь, переехала с ней в Америку и зажила обычной жизнью.       — А её муж? — меня сейчас очень волновала судьба неизвестных мне людей, с которыми мы оказались в общем котле несчастий.       — Увы, вся информация о нём прерывается на дне сражения. Вероятно, он погиб тогда или был казнён позднее.       Во мне будто что-то оборвалось. Хотелось противиться, но что я мог сказать Дову?       — Герр Аттья, — вдруг вставил слово Антонио, до сей поры молчавший, — вы говорите, что Орден следит за тем, чтобы совершилось предписанное человеку будущее. Значит, моё будущее... — он не докончил, запнувшись, но мы с Довом его, к сожалению, прекрасно поняли.       — К несчастью, да, — глухо ответил Дов, с сочувствием глядя на него, — Антонио Сальери окончит свой жизненный путь самоубийством.       — Нет! — отчаянно крикнул я, стеной вставая перед Антонио. — Нет, этого не будет!       — Микеле... — начал было учёный, но я не дал докончить.       — Нет, Дов, я не позволю, нет!       — Микеле, — пытался достучаться до меня Аттья, — так оно и будет и без нашего вмешательства, даже если вам о своей судьбе известно и вы попытаетесь её изменить.       — Но почему? — отчаянно воскликнул я и повернулся к Антонио в поисках поддержки: — Антонио, скажи хоть что-нибудь!       И я увидел его взгляд — обречённый, пустой... мёртвый. От этого взгляда у меня дрожь прошла по всему телу.       — Антонио, — прошептал я с ужасом, — не говори только, что ты согласен с ним!       Он молчал, и этим молчанием было сказано всё: он не собирается бороться; он смирится, отступит, сдастся... и в этом я почувствовал предательство по отношению к себе, по отношению к нам...       Я не мог принять действительности. Слишком больно, слишком жестоко! Я выбежал вон из кабинета, смахивая на ходу выступившие слёзы. Оказавшись в своей комнате, я, как зверь в клетке, заходил из угла в угол, тяжело дыша, запустив руки в волосы, до боли их оттягивая.       Зачем? Зачем Антонио так поступает с нами? Он так просто соглашается со... со смертью! Другого и не сказать! И он даже не пытается бороться!       Я в сердцах замахнулся на первое, что мне подвернулось под руку — на каминные часы, — и вперил со всей дури об стену, отчего они с грохотом разлетелись, превратившись в жалкую кучку металлолома. От шума проснулся в своей клетке Тилль и беспокойно запищал, и от этих звуков во мне разлилась такая тоска, что я в бессилии взвыл, завалившись на кровать лицом в подушку. Больно. Очень больно... И страшно...       Не знаю, сколько времени прошло. Наверное, предостаточно. Раздался скрип отворяющейся двери и звук робких приближающихся шагов. Кровать рядом прогнулась под чужим весом, и мне на плечи легли в успокаивающем жесте тёплые руки.       — Ты же понимаешь, что Аттья прав? — раздался тихий, глухой голос Антонио.       — Нет! — вскрикнул я, разворачиваясь к Антонио и хватая его за руки. Глаза щипало, и всё плыло перед взором. — Антонио, нет! Я не вернусь! И тебя не брошу!       Антонио накрыл мою ладонь своею. Он был скорбно спокоен и держался куда лучше меня.       Но это только на первый взгляд. Я же чувствовал, как дрожали его руки, а голос всё больше хрип при каждом слове.       — Герр Аттья поведал мне, что у тебя будет долгая и счастливая жизнь.       — Врёт он всё, — прозвучало как-то жалостно, горько, аж самому тошно стало. — Какая у меня может быть счастливая жизнь без тебя? Как... я смогу жить, зная, что она пройдёт без тебя?       Стиснув зубы, я сильнее прижался к Антонио и подумал: что бы он ни решил, нет на земле силы, которая заставила бы меня покинуть его.       — А я его словам верю, — как можно бодрее произнёс он, но я слышал, как за показным оптимизмом звучала нескрываемая дрожь, — поэтому смиряюсь... со своей участью. Если же мы попытаемся что-то изменить, это может плохо кончиться для нас обоих.       — Как ты можешь говорить такие слова?.. — выдавил я из себя чуть ли не с детской обидой. Антонио ничего не ответил, а лишь тяжело вздохнул, прижимая меня к себе. Ему ведь тоже больно, так почему он мучает нас обоих? Столько страданий, а всё из-за чего?       — Это всё я виноват, — всхлипнул я, сглатывая болезненный ком и виновато заглядывая в его глаза. — Я во всё это вмешался: прельстился императорскими похвалами, шиком века, а потом встретил тебя и всё испортил. Я не должен был вмешиваться в твою жизнь...       В его глазах горела тоска, тоска и печаль, такая же, как в моих, но не было в них ни гнева, ни упрёка. Он покачал головой.       — Нет. Я знаю, что ты хочешь сказать, любимый. Но это не так. Не встреть я тебя тогда на балу, возможно, всё случилось бы так же. Может быть, да, а может быть, нет. Возможно, скорее. Возможно, совсем по-другому. Возможно — только возможно, — не произошло бы совсем ничего! Но и потому не вини себя.       Антонио коснулся моих волос и отвёл их с мокрого от слёз лица. Он улыбнулся, очень нежно, и приложил ладонь к моей щеке, согревая её.       — Я не пойду, Антонио, — упрямо повторил я. — Я останусь с тобой.       — Нет, — он говорил спокойно, но голос был твёрдым, не терпящим возражений. — Ты вернёшься домой.       — Нет, Антонио! — я порывисто схватил его руку. — Я останусь с тобой, защищу от Ордена! Я не дам тебе умереть!       — Да, вероятно, — Антонио погладил меня по руке. Он уже принял решение. Покорность судьбе и горькая решимость — вот что я прочитал на его лице. Была в нём ещё печаль и тоска...       — Мы можем попытаться убежать в Италию, — ухватился я за последнюю надежду. — Устроим всё, как мы мечтали: маленький домик близ Леньяго, далеко от ненужных глаз. Мы заберёмся туда, где нас ни один орден не найдёт. Будем только ты, я и наша музыка. Антонио, мы должны это сделать! — я говорил с жаром, но чувствовал: его уже ничто не заставит изменить решение.       — Нет, — лицо передёрнулось, брови сошлись в неожиданном приступе горя. Но он взял себя в руки и продолжал говорить — твёрдо, уверенно: — Мы будем вечно жить в страхе за себя и друг друга. Уж лучше я буду полностью уверен, что тебе ничего не грозит, что твоя жизнь будет лишена страданий и горестей.       Слёзы катились по моим щекам, оставляя мокрые дорожки, прожигающие кожу.       — Нет, — снова повторил я, но ответа не последовало.       — Я не боюсь смерти, — его рот болезненно искривился. — Во всяком случае, не очень боюсь... Но это произойдёт быстро, если не заколебаться в последний миг... — он невольно вздрогнул, но всё ещё продолжал неестественно улыбаться. — Уж лучше самому, чем пользоваться услугами настоящего профессионала в лице Ордена... по крайней мере, я так считаю.       Упреждаемое отчаяние овладело мной, я обнял его и крепко к нему прижался.       — Всё в порядке, — прошептал Антонио, зарывшись в мои волосы. — Всё будет нормально, аmore mio [любовь моя (итал.)].       Я знал, что это ложь. Ужас, который поселился во мне с того момента, как я увидел свой ночной кошмар, поднялся новой высокой волной, угрожая накрыть меня с головой. В ушах стоял звон, горло сжало так, что я не мог дышать. А потом все страхи покинули меня. Я не мог оставить его, и не оставлю.       — Антонио, — сказал я, уткнувшись лицом в сгиб его шеи, — я уйду вместе с тобой.       Тот откачнулся назад, во все глаза глядя на меня.       — Черта с два! — отозвался он.       — Да, я сделаю это, — мой голос был полон решимости. Какая мне будет жизнь без него? Никакая! Уж лучше смерть.       — Нет, — отрубил Антонио. — Нет, Микеле! — челюсти его были крепко сжаты, в глазах застыло выражение гнева и ужаса.       — Если ты не боишься, я тоже не боюсь, — сказал я, тоже крепко сжав зубы. — Это… произойдёт быстро. Ты сам сказал, — несмотря на всю мою решительность, у меня начали дрожать губы. — Антонио, я не смогу… чёрт возьми, я не смогу жить без тебя!       Он безмолвно открыл рот, закрыл его, потряс головой. На улице зажгли фонари, и их свет проник в комнату, оставляя на стенах наши бледные тени. Антонио притянул меня к себе.       — Ты думаешь, я не знаю? — тихо спросил он. — Мне сейчас куда легче, чем тебе. Потому что, если ты чувствуешь ко мне то же, что я к тебе, значит, я прошу тебя вырвать своё сердце и жить без него, — он погладил мои волосы, уткнувшись в них носом. — Но ты должен выстоять, аmore mio, il mio Angelo [любовь моя, мой ангел (итал.)]. Ты должен!       — Почему? — спросил я, слегка отстранившись, чтобы лучше видеть его лицо.       — Потому что я не смогу обрести покоя, зная, на какую боль ты обрекаешь себя. В словах Дова есть резон, и мне ни за что на свете не захочется рисковать тобой и твоим будущим. Орден жесток и опасен, и то, что они могут сделать с нами, с твоими близкими, с Довом... — он умолк, не в силах больше продолжать.       Я молчал. Всё плыло перед глазами, и в этот момент я почувствовал, как дрогнуло моё сердце. Это был слабый, чистый звук, с каким ломается стебель цветка.       — Хорошо, — прошептал я, сникнув в покорном жесте. — Я уйду.       Мёртвая тишина покоилась в нашей тёмной комнате. Мы сидели с Антонио на кровати, тесно прижавшись в объятьях друг к другу. Слова здесь больше не нужны. Ничего уже не нужно...