В ловушке времени

      Тихо. Тепло... Так хорошо после того, что было. Неужели для меня уже всё закончилось?       Я с трудом разлепил глаза, оглядывая место, в котором находился. Это была спальня Антонио. Какое счастье. Было темно, горели только свечи на прикроватном столике. Сам Антонио дремал в кресле рядом, склонив голову к плечу. Видимо, он уснул, ожидая моего пробуждения. Он выглядел утомлённым и слегка бледным, грудь во сне мерно вздымалась и опускалась. Свечи отбрасывали на нём длинные тёмные тени, заостряя черты лица. Я аккуратно, стараясь не беспокоить своё тело лишней болью, перевернулся на бок, чтобы удобнее было смотреть на любимого. Он, наверное, сильно устал, не буду его будить.       Но, словно услышав мои мысли, тот открыл глаза. Увидев, что я проснулся, он поспешил ко мне.       — Как ты? — его голос был насквозь пропитан беспокойством, глаза тревожно оглядывают моё лицо.       — Жив, как видишь, — хрипло произнёс я, слабо улыбаясь. — Что произошло?       — Что произошло? — неожиданно резко вскинулся Антонио. — Это тебя надо спросить! Ко мне поздно ночью прибегает твоя экономка и говорит, что тебя весь день нет: ушёл в полдень, больной, из дома, обещал вернуться к обеду и пропал! Я тебя везде искал — никто и не знает, куда ты запропастился. Уже под утро возвращаюсь домой и нахожу тебя полуживого на пороге! Что с тобой произошло, Вольфганг?       Столько муки было в его искажённых чертах лица, что я весь внутренне сжался. Мне стало стыдно, что я заставил его волноваться за себя. Он имеет право знать правду... Но готов ли я к тому, чтобы рассказать ему всю истину?       — Антонио, — тихо промолвил я, опустив взгляд, — то, что произошло... Ты узнаешь правду, но я ещё не готов тебе её рассказать. Мне нужно время...       — Господи, да что с тобой произошло? Посмотри на себя! Такое чувство, что над тобой изуверстовала инквизиция, — он одёрнул одеяло, открывая вид на моё покалеченное тело. Выглядело всё действительно ужасно: на запястьях от оков стёрта кожа, перебинтованные руки ныли, напоминая о перенесённых мучениях, а по груди и животу расплылась куча гематом и синяков, и я не мог принять тот факт, что то действительно происходило со мной. — Куда ты ушёл?       — К знакомому, — уклончиво ответил я, натягивая на себя одеяло и пряча глаза от Антонио. Я не видел, но чувствовал, как он прожигает меня взглядом, будто пытаясь прочесть правду на моём — хотелось бы верить — непроницаемом лице.       — Это были масоны? — скорее утвердительно произнёс он, и я с испугом перевёл взгляд на Антонио. Ответ он прочитал на моём лице. Глаза его тут же налились звериной яростью. — Я убью их.       — Антонио, не надо, — я испугался, что он действительно может совершить обещанное. — Прошу...       — Я предупреждал, что с этими изуверами нельзя иметь ничего общего!       — Антонио...       — Смотри, что они с тобой сделали! — он схватил мою руку, отчего я болезненно вскрикнул. — За что они тебя так?       — За дело, — я выдернул руку, пряча её под одеяло, и отвернулся, боясь смотреть в глаза Антонио. — Лоран узнал, что мне известны нужные им сведения, и попросил рассказать ему о них.       — Ты не сказал ему, и он решил выпытать у тебя силой, — докончил он, зло ощетинившись.       — Не он. Лоран вообще не хотел, чтобы так всё закончилось. Он спас меня, помог выбраться...       — Волфганг, — оборвал он мой поток оправданий, — скажи, что это за сведения, за которые ты готов пойти на боль, а масонов эту самую боль причинить?       Я долго молчал, прежде чем дать ответ:       — Всё... очень запутано и даже абсурдно... Антонио, я клянусь, что расскажу тебе всё, дай мне лишь время. Сейчас я не готов.       Я знал, что причинял ему боль, и это меня разъедало изнутри. Я трус, жалкий трус, не способный рассказать правду любимому человеку! Когда-нибудь мне это аукнется.       Антонио, видимо, всё поняв, присмирел и уже спокойно сказал:       — Хорошо. Ты мне всё расскажешь, когда будешь готов.

***

      Как выяснилось, в плену у масонов я провёл не больше двенадцати часов. По крайней мере, Антонио нашёл меня на своём пороге ранним утром следующего дня.       Он не отлучался от меня дольше, чем на десять минут. Отложив на неопределённое время уроки с учениками и всю работу в театре, Антонио стал для меня кем-то вроде сиделки: кормил с ложечки, поил лекарствами, делал перевязку, долго говорил со мной о посторонних вещах и спал рядом, делясь теплом своего тела. Его забота грела мне душу, но всё же оставался какой-то неприятный осадок стыда. Стыда за своё упорное молчание.       Чего ты так боишься? Потерять Антонио? Ты его не потеряешь — посмотри, как он носится с тобой. Делал бы он столько всего, если бы не любил? Не знаю... Это как в каком-то ток-шоу, когда счастливая семейная пара распадается из-за пустяковых мелочей. Нет, тут другое, перемещение во времени — это тебе не какие-то "пустяковые мелочи". Господи!..       Не знаю, сколько бы я ещё тянул эту резину, мучая и себя, и Антонио, если бы не появление Лорана. Признаться честно, я за него сильно волновался, не зная, что с ним стало. Меня пугало, что масоны за предательство наказали его или даже убили. Поэтому я испытал огромное облегчение, увидев его, вполне здорового и невредимого, на пороге спальни, сопровождаемого дворецким. Антонио же, в этот момент сидевший в кресле у постели, встал и посмотрел на него с такой нескрываемой ненавистью, будто намеревался прожечь его взглядом.       — Тебе здесь не рады, — прорычал он, всем своим видом напоминая ощетинившегося волка.       — Я пришёл поговорить, — спокойно произнёс Лоран, нисколько не смутившись исходившей от Антонио враждебности.       — Не о чем здесь говорить!       — Антонио, — слабо позвал я, пытаясь его успокоить. — Всё хорошо...       — Хорошо? — он резко обернулся, глядя на меня, как на полоумного. — Он тебя чуть не убил!       — Он мне жизнь спас. Пожалуйста. Позволь нам поговорить.       Не знаю, что Антонио прочёл в моём взгляде, но он всё же умерил свой пыл, хоть и не полностью.       — Я буду в своём кабинете, — сухо произнёс он и вышел, одарив напоследок француза предостерегающим взглядом.       Лоран всё продолжал стоять у двери, молча разглядывая спальню.       — Значит... — начал я разговор, чтобы прервать затянувшееся молчание, — у тебя получилось?       — Да, — спокойно ответил он, наконец-то остановив взгляд на мне. — Я таки смог их убедить, что ты действительно не причастен ко всему этому абсурду. Долго не могли мне поверить, кхм... — он смущённо уставился на носки своих ботинок, сцепив руки за спиной, но вдруг поднял голову, говоря с энтузиазмом: — Но теперь всё хорошо. Ван Свиттен поклялся, что они тебя больше не побеспокоят, хотя я бы всё же держал на твоём месте ухо востро.       Снова наступило неловкое молчание.       — Так значит... — охрипший голос подвёл меня, и я прокашлялся. — Значит, всё кончилось?       — Значит, да... — тоже с некоторой неловкостью кивнул Лоран.       — И что ты теперь будешь делать? Вы же так и не нашли Орден.       — Вернусь в Париж, следуя предписанной мне судьбе, — пожал плечами Лоран. — В библиографии нашей семьи говорится, что герцог Бан поддержал революцию и далеко продвинулся при Бонапарте. Когда к власти вернулись Бурбоны, он был расстрелян роялистами в ходе "Белого террора" в тысяча восемьсот пятнадцатом году.       Я с ужасом смотрел на Лорана, говорившего о своей судьбе с таким спокойствием, будто... будто всё нормально. Но это же ненормально!       — Если ты знаешь, что будет, ты сможешь этого избежать. Ты можешь не возвращаться во Францию и не вступать на сторону Бонапарта, тогда ты останешься жив!       — А зачем? — равнодушно спросил он, с долей легкомыслия пожимая плечами. — Мне тридцать пять лет, Микель, в тысяча восемьсот пятнадцатом мне стукнет шестьдесят девять. Я буду стариком, оставившим за своей спиной долгую, насыщенную жизнь, полную подвигов, сражений и интриг. За десять лет, проведённых в этом времени, я уже свыкся с мыслью, что мне придётся кончить свою жизнь именно по такому сценарию. Притом, — Лоран невесело улыбнулся, — в детстве, как и Жюльен Сорель, я мечтал о наполеоновских подвигах и славе, о своём Тулоне. М-да, — он выдавил грустный смешок, — во мне взыграло честолюбие.       — Неужели ты не хотел бы изменить своё будущее? — меня коробила покорность судьбе Лорана, рушила во мне что-то, называемое надеждой.       — Микель, я не знаю всю эту систему с временными событиями и прочей ересью с перемещением во времени, но скажу тебе такую вещь: всё будет так, как и должно быть. Когда я сдал тебя ван Свиттену, то надеялся тем самым избежать уготованного мне будущего: ни с чем вернуться в Париж и поддержать революцию. Я ведь знаю, что тебе что-то известно, но ты упорно отмалчиваешься. И когда ты дал понять, что умрёшь, но не выдашь нам ничего, я осознал, что так, по сути, оно и должно было быть. Хоть я и ненавижу этих часовщиков всеми фибрами души за то, что они лишили меня семьи, я не собираюсь посвящать мести всю свою жизнь. Через десять лет я на стороне Конвента буду участвовать в осаде Тулона, а потом до конца последую за Наполеоном Бонапартом. В тысяча семьсот девяносто пятом я женюсь на юной графине Гарсии, у нас родится сын, — он печально вздохнул. — Конечно, я не собираюсь предавать память Мелиссы, но раз мне на роду так написано... И если бы не произошло ни одно из этих событий, возможно, не было бы и меня, так что... Помнишь, я говорил: "Будущее — в настоящем, но будущее — и в прошлом"? Так вот, здесь я был прав. Но в том, что "это мы создаем его" — сущая ложь. Всё предписано и давно заверено не нами, так что мы не в силах изменить ни прошлого, ни будущего. Понимаешь о чём я?       Смутно я понимал, к чему он клонит, но не решался этого сказать.       — Я о том, что твой Сальери закончит свою жизнь так, как об этом писалось в учебниках истории.       — Нет! — выпалил я, привставая. — Нет, не позволю!..       — Увы, Микель, но так оно и будет.       — Я не дам ему этого совершить! Я буду рядом и не позволю этому случиться!       — А откуда ты знаешь, что в это время будешь с ним, а? — беспощадно бил он меня по самому больному. — Какова же реальная причина того, что он перережет себе горло?       — Нет!.. — мне было невыносимо слушать его, хотя где-то глубоко в душе и понимал, что в этих словах есть доля правды. Той правды, которую я всеми силами избегал и которую так ужасно боялся. — Я его заставлю поклясться, чтобы он ничего с собой не сделал. Ты же сам говорил, что масонам нужны секреты Ордена, чтобы менять будущее в лучшую сторону, значит, и у меня есть шанс изменить нашу с Антонио судьбу.       Лоран покачал головой.       — Они так думают, потому что не знают о тайнах Ордена ничего. Да и кто знает? Я действительно верил, что кончу жизнь не так, как мне это предписывалось, однако, — он развёл руками, мол, погляди, — всё именно к этому и идёт. Знаешь, что я думаю? Часовщикам из двадцать первого века известно, что я из будущего — я же из прошлого, и они могли бы убить меня так же, как и моих родителей, закончив начатое. Но они этого не делают. Почему? Потому что так и должно быть. Да и зачем им марать руки моей кровью, если это потом сделают роялисты? Они и тебя пока что не трогают.       Рассуждения Лорана были логичными, но мой больной мозг всячески их отвергал.       — Всё равно я не позволю Антонио умереть. Только через мой труп.       Лоран смиренно вздохнул, сдаваясь.       — Тебя не переубедить.       — Потому что я верю, что всё ещё можно изменить, — произнёс я с твёрдой решимостью во взгляде.       Француз пожал плечами, смиряясь с моим упрямством.       — Ты же ведь ему так и не признался, да?       Я едва кивнул головой, опустив взгляд на свои руки, безвольно лежащие на одеяле.       — Я тебе советую с этим не тянуть, — он замолчал, о чём-то размышляя. — Завтра меня уже не будет в Вене, так что я пришёл ещё и попрощаться, — он подошёл к постели и с грустной улыбкой положил руку мне на плечо. — Желаю тебе удачи, Вольфганг Амадей Моцарт.       — И тебе, герцог Бан, — я сжал его руку своею и с тоской выдавил из себя ответную улыбку.       — Прощай, Микель. Рад был увидеть человека из своего времени, — он в последний раз растянул губы в своей извечной кошачьей улыбке и пошёл на выход.       — Один вопрос, — выпалил я, когда Лоран уже взялся за ручку двери. — В каком году ты... попал в восемнадцатый век?       Он задумался.       — В две тысячи шестом году. Мне было двадцать пять лет.       — Значит... — заключил я, совершая в голове подсчёты, — ты должен быть старше меня всего на шесть лет.       — Тебе сейчас сколько? — спросил он, оборачиваясь.       — Почти двадцать три.       — А мне тридцать пять. Сейчас у нас разница в двенадцать лет.       — Но ты не можешь сказать того, что я ещё под стол ходил, когда у тебя был первый поцелуй, — усмехнулся я, склонив голову набок.       — Могу, — я в недоумении округлил глаза, отчего губы Лорана снова расплылись в хитрой улыбке. — Я в первый раз поцеловался с девочкой в школе в восемь лет... в щёчку.       — Не считается!       — Конечно считается! — возмутился француз. — Она мне после этого феньки вязала, а я её до дома провожал, так что всё было серьёзно, — Лоран улыбнулся своим воспоминаниям и вздохнул. — Ладно... Прощай, Микель. Желаю тебе... удачи, — и он вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Это была наша последняя с ним встреча.       Антонио вернулся лишь минут через пять, с непонятной задумчивостью оглядывая мою лежащую фигуру. Видимо, он успел напоследок перекинуться с Лораном парой слов.       — Что он хотел?       — Попрощаться. Не беспокойся, вы больше не встретитесь, — заверил я Антонио, замечая его несколько озадаченный вид.       — Надеюсь, — угрюмо отозвался он. — Отдыхай, беседа отняла у тебя много сил.       — Антонио... — позвал я, набравшись духу, — мне нужно с тобой очень серьёзно поговорить... Присядь.       Я очень долго собирался с силами, чтобы признаться Антонио. До последнего тянул. Но Лоран прав — надо признаться, причём сейчас же. И даже если Антонио откажется от своих чувств ко мне, прогонит, наорёт, не простит моей лжи и предательства, обвинит во всех смертных грехах — я с мужеством перенесу всё это. Он обязан знать правду, какой бы ужасной она не была. Время пришло — больше откладывать нельзя.       Он сел рядышком на кровать, обеспокоенный ещё больше. Я молчал, сминая в руках край одеяла и думая, как начать.       — Признайся, пожалуйста, я тебе кажусь странным?       Мой вопрос застал его врасплох. Он в недоумении округлил глаза.       — Почему ты должен казаться мне странным?       — Нет, ты ответь, — настаивал я, — было ли во мне что-то, что повергало тебя в шок или заставляло считать меня... ну, не знаю... колдуном каким-то.       Брови Антонио поползли вверх. Я видел, что моя просьба показалась ему странной, но он всё же задумался над ответом.       — Ты... слишком плохо говоришь на немецком для коренного австрийца, хотя это наверняка объясняется твоим долгим пребыванием в Италии... Ты слишком радикален в своих убеждениях, используешь часто в разговоре странные и незнакомые слова, но иногда даже самых простых и обыденных вещей, известных каждому ребёнку, не знаешь... А ещё ты говорил со мной о моих работах, которые даже на бумаге не успели появиться.       — Да, это мой косяк... Но это ещё не всё, — я сделал глубокий вдох и на одном дыхании проговорил: — Удивительное, наверное, ещё в том, что я не болел оспой, но могу пройти по комнате, полной умирающих, и не заражусь. Я не заражусь также холерой, столбняком, дифтеритом. Ты должен считать это волшебством, потому что никогда не слышал о прививках и можешь объяснить это лишь одним способом... Да, каких-то обыденных вещей я не знаю, но то, что мне известно…       Здесь я остановился, прикрывая глаза и стараясь успокоиться.       — Я знаю о твоей музыке и твоей жизни всё, потому что читал об этом в книге. Мне известно, где и когда ты родился. Я знаю, чем ты занимался и чем ещё будешь заниматься. Я знаю, что будет твориться в мире через десять, двадцать, сто лет, потому что… о боже!       Я почувствовал, что вот-вот потеряю сознание от обуявшей меня бури волнений, и закрыл глаза, чтобы не видеть, как в них кружатся огни свечей.       Я говорил всё быстрей и быстрей, пытаясь унять головокружение самим звуком своего голоса:       — Всё, что я рассказывал тебе о себе, было ложью, — продолжал я, яростно мотая головой. — Всё! Я не родился в Зальцбурге; да я и не австриец вовсе! Итальянец, из Чериньолы. Вольфганг Амадей Моцарт не моё настоящее имя. Моцартом я назвался, потому что это было первое имя, пришедшее мне в голову, когда об этом спросили. У меня здесь нет семьи, нет дома, потому что я ещё даже не появился на свет. Знаешь, когда я родился? — спросил я, подняв глаза.       Я знал, что, бледный, рвано дышащий, с диким взглядом блестящих глаз, выгляжу обезумевшим, но мне было всё равно.       — Пятого декабря в год от Рождества Христова тысяча девятьсот восемьдесят седьмой*. Ты слышишь? — обратился я к Антонио, потому что он, не двигаясь, глядел на меня так, будто слова мои до него не доходили. — Я сказал: тысяча девятьсот восемьдесят седьмой! Почти через двести лет! Ты слышишь?       Я уже кричал, потому что Антонио не показывал на своём лице ничего. Абсолютно, будто маску надел. А после лишь медленно кивнул.       — Я слышу, — ответил он тихо.       — Да, ты слышишь! — всё так же бурно продолжал я. — И считаешь меня помешанным, верно? Ну признай, что именно это ты думаешь! Я же болен, у меня бред на фоне лихорадки! Не можешь думать иначе, потому что только так ты в состоянии объяснить себе… Ты не можешь поверить мне, ты не осмеливаешься… О, Антонио…       Я чувствовал, как гримаса боли исказила моё лицо. Мне так долго пришлось скрывать правду; я понимал, что никому нельзя открыться, но вот теперь осознал, что могу и обязан открыться Антонио, моему любимому, единственному человеку, которому я доверял… и он мне не верит, не может поверить.       — Я просто шёл вечером домой. Шёл домой. А потом вдруг отключился и оказался в стогу сена у рынка, — я говорил, запустив пальцы во взлохмаченные волосы, задыхаясь, всхлипывая, и всё менее связно. — Давным-давно, а на самом деле двести лет. Так всегда бывает в сказках… только моя сказка не шибко-то весёлая. Двести лет!       Голова кружилась. Я откинулся на подушки, закрывая лицо руками. Долгое молчание наступило в комнате, такое долгое, что даже шум с улицы начал казаться невыносимо громким.       Наконец я решился отнять руки от лица. Может, Антонио попросту ушёл из спальни, ошеломлённый моими признаниями? Но он был тут и всё так же сидел, сложив руки на коленях; голова задумчиво опущена.       При свете свечей черты его лица казались искажёнными, волосы встали дыбом, будто шерсть у собаки. Он испугался меня.       — Антонио, — произнёс я, и сердце моё разрывалось от чувства полного одиночества. — О, Антонио...       Я опустил голову и беззащитно сжался в комок, весь сосредоточившись на внутренней боли. Ничего не происходило, слёзы душили меня.       Руки Антонио легли мне на плечи и отвели их назад, так что я увидел его лицо. Сквозь пелену слёз я разглядел выражение, какое было у него в самые важные и ответственные минуты: напряжение покинуло его, сменившись спокойной уверенностью.       — Я верю тебе, — сказал он твёрдо. — Я не совсем понимаю... пока, но я верю. Я верю тебе! Выслушай меня! Между нами правда, между тобой и мной, и я буду верить тебе.       Он легонько встряхнул меня.       — Не важно, что это такое. Но ты мне рассказал. Пока этого довольно. Успокойся, любимый. Положи сюда голову и отдохни. Остальное ты расскажешь мне потом. И я поверю тебе.       Я всё ещё всхлипывал, не в состоянии уяснить себе его слова. Сопротивлялся, вырывался, но он лёг рядом, обхватил меня и крепко прижал к себе, накрыв нас обоих одеялом и повторяя снова и снова: «Я тебе верю».       Наконец, в полном изнеможении, я успокоился настолько, чтобы взглянуть на него и сказать:       — Но ты не можешь поверить мне.       Он улыбнулся. Губы дрожали, но он улыбался.       — Не стоит заявлять мне, чего я не могу.       Мы долго молчали, и он вдруг спросил с любопытством:       — Как же тебя тогда зовут?       Вопрос казался настолько абсурдным, что мне понадобилось время на размышление.       — Микеле. Микеланджело Локонте.       — Микеланджело, — повторил он, смакуя каждый звук, и с выражением на итальянском произнёс:

Почила сном прекрасная душа. Она бы с жизнью рано не рассталась, Когда б рукою правой защищалась. Но дева, на беду, была левша**.

      Я с измученной улыбкой уткнулся лицом в тёплую впадину на плече Антонио, и утомлённый мой рассудок погрузился в волны забвения. Я заставил себя подняться на поверхность лишь для того, чтобы спросить:       — Ты и вправду веришь мне?       Он вздохнул и грустно улыбнулся:       — Да, я тебе верю, любимый. Но было бы куда проще, если бы ты просто оказался колдуном.       Я с облегчением уснул, сняв с себя груз беспокойств. Я рассказал Антонио правду и сделал этим первый, но самый тяжёлый шаг к полному, лишённому каких бы то ни было недосказанностей доверию. Другое дело, как он поступит с этой правдой.