В ловушке времени

      С того дня Веберы оставили меня в покое. Я перестал о них что-либо слышать, что одновременно и радовало меня, и беспокоило: мне не было известно, как Сесилия отреагировала на пропажу документа и что стало с Констанц. Но Антонио, видя, как я терзаюсь неведением, сам поехал к Веберам узнать об их делах. Как он сказал, всё спокойно, только девушка теперь никому не показывается на глаза.       — Так будет, пока слухи окончательно не утихнут, — объяснил мне Антонио. — Поверь, она не пропадёт. Когда фройляйн Вебер выйдет замуж, все забудут о том недоразумении.       Что ж, я забил на всю эту кутерьму и продолжил жить. И первым делом я всё же принял приглашение от ван Свиттена прийти в гости, которое давно уже откладывал из-за Веберов. Конечно, я до сих пор не был до конца уверен в разумности этого решения и даже не ведал, чего жду от этой встречи, но мне надо было чем-то заниматься, и приобретение новых знакомств было отличным вариантом.       Он жил в неплохом таком особняке недалеко от императорской резиденции. Как потом выяснилось, это здание было местом собрания братства, где, к тому же, селились приезжие масоны, в том числе ван Свиттен и Бан.       Дверь мне открыл старый вышколенный дворецкий и проводил в гостиную. Ван Свиттен сидел в кресле у неразожжённого камина, а француз располагался поодаль и увлечённо читал книгу. Когда я вошёл, он поднял взгляд и радушно поприветствовал меня, а потом снова вернулся к чтению, которое будто было куда занимательней, чем что-либо другое. Видимо, говорить я буду только со старшим масоном.       — Герр Моцарт, рады, что вы всё же нашли время нас посетить, — приветливо сказал Свиттен и жестом пригласил сесть. Я расположился в кресле напротив него.       — Как мы поняли, — сразу начал он без предисловий, испытывающе глядя мне в глаза, — вы уже знаете, кто мы такие. Для начала скажите, какое понятие вы имеете о франкмасонстве?       Действительно, а что я о нём знаю? Тайное общество, созданное ещё несколько столетий назад для совершенствования мира и людей. Я мало что могу о них сказать, хоть и читал "Утраченный символ" и "Войну и мир"... в кратком пересказе. Да и как-то скептически я отношусь к их деятельности. В моём времени масонство — канувший в лету орден, полный нерешённых тайн и загадок. Хех... Я слышал, что в двадцать первом веке немало масонов, да и в принципе братство считается некой "элитой". Но... что масонство в этом времени?       — Я предполагаю, что... франкмасонство есть братство и равенство людей с добродетельными целями... Я подразумеваю...       — Хорошо, — прервал меня ван Свиттен, видимо, вполне удовлетворённый этим ответом. — Да, мы принадлежим к братству свободных каменщиков, — сказал он, всё глубже и глубже вглядываясь в мои глаза. — И от себя и от их имени протягиваю вам братскую руку.       — Боюсь, — сказал я, улыбаясь и колеблясь между доверием, внушаемым мне личностью масона, и привычкой насмешки над верованиями братства, — боюсь, что я очень далёк от понимания... как это сказать… я боюсь, что мой образ мыслей насчёт всего мироздания так противоположен вашему, что мы не поймём друг друга.       — Мне известен ваш образ мыслей, — сказал масон, — и он есть печальное заблуждение.       — Точно так же, как я могу предполагать, что и вы находитесь в заблуждении, — парировал я, слабо улыбаясь.       — Я никогда не посмею сказать, что я знаю истину, — сказал ван Свиттен, всё более и более поражая меня своею определённостью и твёрдостью речи. — Никто, ни один не может достигнуть истины; только камень за камнем, с участием всех, миллионами поколений, от праотца Адама и до нашего времени, воздвигается тот храм, который должен быть достойным жилищем великого Бога.       — Я не религиозен, потому мне трудно судить о существовании Бога.       — А о существовании сверхсил?       Я невольно вздрогнул. Им может быть известно о перемещениях во времени? Предположим, да, раз масоны ищут истину веками. Ну а истина в том, что эти "сверхсилы", перенёсшие меня в восемнадцатый век, существуют, значит, масонам о них наверняка известно. И мне о них известно, только я пока им этого не покажу.       — Никогда с этим не сталкивался, — я пожал плечами и перешёл в нападение: — Вы лично можете мне доказать их существование?       — Ежели бы это был человек, в существовании которого ты бы сомневался, я бы привёл к тебе этого человека, взял бы его за руку и показал тебе. Но как я, ничтожный смертный, покажу всё всемогущество, всю вечность, всю благость его тому, кто слеп, или тому, кто закрывает глаза? — я съёжился под его твёрдым взглядом. Он помолчал. — Мы веками, от праотца Адама и до наших дней, работаем для этого познания и на бесконечность далеки от достижения нашей цели; но в непонимании его мы видим только нашу слабость и его величие...       Наступило продолжительное молчание, в котором каждый из нас пребывал в своих мыслях.       — В чём ваша цель?       В первый момент мне показалось, что ван Свиттен не услышал моего вопроса: он продолжал неподвижно сидеть, задумчиво уставившись в стену. Но масон, погодя, стал медленно и твёрдо отвечать, будто выученную наизусть молитву:       — Первая и главнейшая цель нашего ордена, на котором он утверждён и которого никакая человеческая сила не может низвергнуть, есть сохранение и предание потомству некоего важного таинства... от самых древнейших веков и даже от первого человека, до нас дошедшего, от которого таинства, может быть, судьба человеческого рода зависит. Но так как сие таинство такого свойства, что никто не может его знать и им пользоваться, если долговременным и прилежным очищением самого себя не приуготовлен, то не всяк может надеяться скоро обрести его. Поэтому мы имеем вторую цель, которая состоит в том, чтобы приуготовлять наших членов, сколько возможно, исправлять их сердце, очищать и просвещать их разум теми средствами, которые нам преданием открыты от мужей, потрудившихся в искании сего таинства, и тем учинять их способными к восприятию оного. Очищая и исправляя наших членов, мы стараемся, в-третьих, исправлять и весь человеческий род, предлагая ему в членах наших пример благочестия и добродетели, и тем стараемся всеми силами противоборствовать злу, царствующему в мире.       Я неотрывно смотрел в лицо масона, в его блестящие глаза, состарившиеся на рассказанном убеждении, и дивился тому спокойствию, твёрдости и знанию своего назначения, которые светились из всего его существа. Только ярые сторонники и жрецы своего дела говорят так о своих идолах, и меня даже насторожила эта фанатичность масона.       — Это, конечно... благородно... Но я слишком далёк от всего этого.       — Ты никогда не хотел сделать мир лучше? Помочь ближнему своему?       — Да, но делать это целью своей жизни... — я снова неопределённо пожал плечами.       — Скажите, герр Моцарт, Вы сами нуждаетесь в помощи?       — У меня всё хорошо, — поспешно ответил я.       Масон улыбнулся кроткой отеческой улыбкой. Он облокотился на спинку кресла и закрыл глаза.       — Помощь даётся токмо от Бога, — сказал ван Свиттен, — но ту меру помощи, которую во власти подать наш орден, он подаст вам, герр Моцарт.       — Я вам... признателен.       В гостиную вошёл дворецкий и, подойдя к ван Свиттену, что-то шепнул ему на ухо. Мужчина кивнул, и дворецкий вышел.       — Прошу прощения, — сказал масон, обращаясь ко мне, — я должен кое с чем разобраться, а пока передаю вас в руки месье Бана, — и он вышел, оставив нас с французом наедине. Лоран всё ещё сидел поодаль, не отрываясь от своей книги. Видимо, увлечённый чтением, он не заметил ухода масона. Я уже было подумал сообщить ему об этом, но француз вдруг громко захлопнул книжку, заставив меня вздрогнуть, и резко встал.       — Надеюсь, мой коллега не наскучил вам нашими догматами, а то, бывает, он и сам увлекается так, что забывает обо всём и всех.       — Нет, всё хорошо, — я робко улыбнулся, немного смущаясь от этого разговора.       — Вот и прекрасно! Я всё ждал, когда же он уйдёт, чтобы поговорить, а то устал уже глядеть в одну страницу. Ты не подумай, что я бездарь или сибарит какой. Я, скорее... вольная птица.       Образ беспечного француза с вечной заигрывающей улыбкой никак не вязался у меня с орденом масонов. Я бы сказал, даже по моим меркам он вёл себя слишком развязно. Но, наверное, именно эта лёгкость и непринуждённость, с которой он общался с окружающими, и притягивала к нему людей. Что-то в нём было даже кошачьего...       — Как вы попали в братство?       — Судьба, — пожал француз плечами, будто говорил о само собой разумеющимся. — А точнее по наследству. Я не хотел изначально, как и мои предки, вступать в масонство, но потом у меня просто не оказалось выбора, — улыбка Лорана вдруг стала печальной. — Хотя, сказать по правде, братья мне здорово помогли. Без них я бы долго блуждал во тьме и просто не выжил бы, оказавшись в одиночестве в окружении собственных врагов... — на его лицо легла тень скорби, но в то же мгновение он снова засветился, будто сбросив с себя неприятное наваждение, и воскликнул: — Но чего это мы всё обо мне да обо мне — расскажи свою историю. Я, кстати, до сих пор поражён тем, что слышал на том приёме. Правда! Такая энергетика, такая мощь! Так и отдаёт пиратским духом!       Я вздрогнул от этих слов и почувствовал в груди едкий холодок страха. Стоп, неужели он... Но откуда? Да нет, не может быть! Я просто себя накручиваю.       — Вы всё же удивительно точны, — криво улыбнулся я, всё больше настораживаясь.       — Месье Свиттен сейчас всё ходит вокруг да около, а я хочу предложить вам напрямую: месье Моцарт, не согласитесь ли вы писать музыку для нашего скромного братства?       — М-музыку?       — Да! Ведь правильно подмечено, что музыка должна сближать людей, пробуждать в них сильные эмоции. Я не мастер говорить красивыми словами, но вы меня должны понять.       — Я вас отлично понимаю, — я торопливо закивал головой.       — Чудесно! Вы нас не покидайте надолго, мы всегда рады видеть вас здесь... Ну а я и подавно, — он снова широко улыбнулся, хитро прищуриваясь. Почему я от этого краснею, как юная девица?       — Я вам признателен... месье Бан...       — Можно просто Лоран, — сказал мужчина и свободно расположился в кресле ван Свиттена.       Я уже не знал, куда деть себя, и думал ретироваться, но в самый последний момент вернулся ван Свиттен.       — Как проходит беседа? — спросил он, оглядывая меня, одеревеневшего, будто сидящего на иголках, и Бана, беспечно развалившегося в его кресле.       — Всё прекрасно, Готтфирд, — спокойно, как ни в чём не бывало сказал француз. — Я уже предложил нашему другу сотрудничество, и он любезно согласился.       — Да? Прекрасно, — масон подошёл к Лорану и выразительно посмотрел на него, призывая освободить кресло. Француз с тяжёлым вздохом встал и пересел на своё прежнее место, пододвинув его при этом к нам поближе.       Последующий разговор был о музыке, которую заказывали масоны. Ван Свиттен объяснял свои пожелания и рассказывал об особенностях масонских обрядов, которые я с интересом слушал. При нём я себя чувствовал куда спокойней, чем наедине с Лораном. Он, кстати, до сих пор как-то странно ухмыляется...       Ван Свиттен пригласил меня остаться на ужин, но я поспешно отказался, объясняясь тем, что у меня ещё есть неотложные дела.       — Будем ждать вас в любое время, герр Моцарт, — сказал масон. — Двери нашего братства для вас всегда открыты.       Я поблагодарил их и вышел. Как-то странно... Они хорошие и умные люди, правда со странностями. Что ж, зато у меня появилось занятие, а то Антонио сейчас всё время занят либо уроками с принцессой, либо в театре, готовясь к премьере "Данаид". Я всё время скучаю, когда его нет рядом. Очень хочется его увидеть, а после этой беседы и подавно.       И всё же... странные люди эти масоны...