В ловушке времени

      Пробило одиннадцать вечера, когда я пришёл к Антонио. Уже при входе я услышал, как сверху доносились звуки фортепиано, тихие, спокойные, будто старая мелодия любимой колыбельной. Стараясь не шуметь, я вошёл в его кабинет и тихо встал в сторонке, слушая любимую мелодию Adagio. Антонио сидел ко мне спиной, но в зеркале на противоположной стене я видел его отражение. Он улыбался. Уголки его губ были слегка приподняты в лёгкой улыбке умиротворения, а глаза слегка прикрыты. Мне нечасто удавалось застать Антонио в таком состоянии за работой, и потому сейчас я искренне наслаждался — музыкой, её создателем и тем неуловимым настроением, которое неразрывно связано с тем, что доставляет нам удовольствие. Поистине прекрасные мгновения...       — Мог бы и не стоять всё это время в дверях, — вдруг произнёс Антонио, закончив играть.       — Как ты догадался, что я здесь?       — Ты совершенно не умеешь вести себя тихо, — сказал Антонио и через зеркало с улыбкой посмотрел на меня.       — Мог бы сказать: "Я тебя так люблю, что всем своим нутром чувствую твоё присутствие", а то обвинять начал: видите ли, тихим я не могу быть, — незлобно проговорил я, подходя к фортепиано и забираясь на него с ногами. Я лёг на живот лицом к Антонио, подперев щёку ладонью.       — Я тебя так люблю, что всем своим нутром чувствую твоё присутствие, — повторил он низким завораживающим шёпотом, нагибаясь ближе к моим губам, однако останавливаясь в паре дюймах от них. — Настолько, что позволяю тебе безнаказанно лежать на моём инструменте.       Млея от этих слов, я растянул губы в кошачьей улыбке.       — А что? Я могу пойти на ответный шаг и позволю тебе взять... мою гитару.       — У тебя есть гитара? — Антонио в удивлении приподнял брови. Сейчас что, гитара такая редкость?       — Самая что ни на есть. Я скучал по тебе.       — Я тоже. Репетиции в театре отнимают всё моё время.       — В следующий раз я просто нагряну к тебе во время репетиции. Приду и прямо перед музыкантами тебе скажу: "Герр Сальери, Его Величество снова требует нас к себе немедленно. Прошу Вас приостановить репетицию и проследовать за мной".       — Да, и никто ничего не заподозрит, — с ироничной усмешкой произнёс он, скрещивая руки на груди. Тогда я слез с фортепиано и, протягивая Антонио руку, промолвил:       — Герр Сальери, прошу Вас приостановить репетицию и проследовать за мной.       — К Его Величеству?       — К Вам в спальню. Но, к Вашему сожалению, императора там не будет.       Антонио снова усмехнулся, глядя на меня снизу вверх, однако подал руку и, вставая, притянул к себе, обвивая свободной рукой талию.       — Откуда же ты появился, такой восхитительный и такой удивительный? — завораживающим шёпотом произнёс он мне в самое ухо.       — Мама родила.       Антонио снова усмехнулся, но, видно, у него совсем не было желания больше говорить. Нам действительно в последнее время мало удавалось оставаться наедине, поэтому сейчас мы оба не хотели тратить время на всякие пустяки. Антонио выглядел изнурённым. Зная, как он усердно работает, выматывая всего себя, я не мог надолго покидать его, опасаясь за здоровье любимого.       Я потянул его в сторону спальни, сплетая на ходу наши пальцы. Уже там мы медленно стали снимать друг с друга одежду, и Антонио нежно, но жадно стал целовать мою оголившуюся кожу, заставляя томно вздыхать от приятного и немного щекотного ощущения губ на шее, ключицах, а потом и груди. Удивительно, как он смущался и робел в первые дни наших отношений, и как он сейчас открыт, как откровенен. И с каждым новым днём я всё больше любил его и был неимоверно счастлив, что мои чувства взаимны. Мне нравились наши занятия любовью, потому что только тогда я был искренен с ним до конца.       Антонио сам проявляет активную инициативу: раздетого, кладёт меня на постель, продолжает поцелуями, под которыми я млею и томно стону, изучать всё моё тело. Я не считал себя красивым и даже, бывало, временами комплексовал из-за своей внешности (потому красился и носил рубашки с длинным рукавом), но Антонио всегда шепчет мне: "Sei bellissimo!" [Ты прекрасен! (итал.)] — и я ему верю. Он сам прекрасен. А ещё от него идёт манящее, родное тепло, и моё тело инстинктивно жмётся к нему как можно ближе, будто стараясь слиться воедино. Он был настоящим образцом чувственной красоты: сильные мускулистые плечи, широкая выпуклая грудь, смуглая кожа, нежная и гладкая, а его руки и округлые бедра были идеальным образцом изящества. И запах... Антонио пах эфирными маслами, приводящими меня в умиротворённое состояние томной неги. Я любил в нём всё, а потому трепетал от одной лишь мысли, что могу называть его своим.       И чем дольше я смотрел на него, тем больше им восхищался. Но созерцания было недостаточно. Чтобы усилить наслаждение, мне нужно было касаться его: я хотел чувствовать твёрдые, но упругие мышцы его рук в своих ладонях, гладить массивную мускулистую грудь, ласкать спину.       Антонио обвил меня рукой и прижал к себе. Я видел себя в его глазах, он видел себя в моих. Охваченные этим искрящимся сладострастием, мы нежно ласкали друг друга; губы наши слились в поцелуе. Я чувствовал, что уже нахожусь на грани, хоть он ещё даже не вошёл в меня. Но наслаждение было слишком велико, чтобы позволить ему так быстро прекратиться.       Он действовал уверенно, но нетерпеливо. Я помог ему растянуть себя и позволил войти, сам уже сгорая от обуреваемого меня возбуждения. Когда Антонио полностью оказался внутри, мы оба с наслаждением вздохнули. Мне до умопомрачения приятно было чувствовать тянущее чувство заполненности внутри себя, и я ещё теснее прижался к любимому, хотя, кажется, ближе уже некуда. Антонио начал медленно двигаться, постепенно набирая темп. Я поймал его губы своими и впился в них, будто жаждущий к чаше воды. У нас было одно дыхание на двоих, один ритм, одна любовь. Мы сплели наши руки. Я бесстыдно стонал в голос, теряясь в потоке блаженства.       Уже на грани ошеломляющего экстаза я со стоном кончил, сжимая внутри себя Антонио. Почувствовав себя крепко стиснутым, он задрожал и заскрежетал зубами. Он в последний раз втолкнулся в меня, и я ощутил приятное, растекающееся внутри меня тепло. Его глаза на несколько секунд помутились от блаженного удовольствия. Мы оба истратили все силы, однако не впали в забытье, а остались в оцепенении, онемевшие, не чувствующие ничего, кроме наслаждения от соприкосновения наших тел, которые, казалось, перестали существовать раздельно и слились воедино.       Антонио обессиленно лёг рядом, переводя дыхание, и прижал меня к себе, уткнувшись носом в мои растрёпанные волосы.       — Знаешь, — сказал он спустя какое-то время, — а я ведь до нашей первой ночи даже не знал, как друг с другом занимаются любовью мужчины.       Сперва я немного удивился, но затем, вспомнив, в каком времени сейчас нахожусь, прикинул, что, в принципе, это нормально: откуда Антонио было это знать? Либо из книжек, либо из личного опыта. Хотя вряд ли он имел дело с такими людьми или читал подобного рода литературу — слишком уж он был правилен и набожен. М-да, испортил я его...       — Совсем ничего не знал?       — Только то, что есть активная и пассивная содомия. В пассивной мужчина принимает на себя роль женщины.       — Да на этом, собственно, и всё, — усмехнулся я и погладил пальцами руку Антонио, покоившуюся у меня на талии.       — Ты был когда-то с женщиной?       Я задумался, стоит ли ему говорить правду. Ну а почему, собственно, и нет?       — Да. Это было один раз, когда я ещё не знал, кто мне нравится. После этого я твёрдо для себя решил, что женский пол меня не интересует.       — А сколько до меня у тебя было мужчин?       Я снова задумался.       — Двое. С первым я учился одно время и дружил, потом оказалось, что нам обоим нравятся парни. Мы, конечно, переспали, но поняли, что любви друг к другу не испытываем. Так и остались лучшими друзьями. Второй тоже со мной учился, но уже в другом месте. Наверное, он был первым, к кому я испытывал влечение. Но потом, когда мы кончили учиться, он ушёл в армию, и всё как-то само собой прошло, — я смиренно вздохнул, вспоминая прошедшие годы... Но сейчас же я с Антонио — вот что важно. — А у тебя кто-то был до меня?       — Нет.       Я аж привстал от удивления, округлив глаза.       — Никого?!       — Никого, — повторил он спокойно, глядя мне в глаза.       — Это... Да не... Ты был девственником? В двадцать три года?! — шок, господа, самый что ни на есть.       — Я не думал, что для меня будет что-то важнее музыки. Она была для меня всем... до встречи с тобой, — он протянул руку и ласково погладил меня по щеке, обводя большим пальцем контур губ. — Я даже счастлив, что именно ты моя первая и единственная любовь.       Для меня это было такой откровенностью, что я залился краской от смущения и стыда: от смущения, что оказался для Антонио действительно особенным, от стыда — что признался ему в прошлых отношениях.       — Для меня ты всегда был исключительным, — мне захотелось ему рассказать, как ещё в детстве я любил ходить с родителями на концерты и слушать его музыку, и как мечтал, что тоже смогу писать сочинения, такие же прекрасные, как и его. Порыв был настолько силён, что я уже открыл рот, желая произнести нужные слова, но тут же одёрнул себя и плотно сжал губы.       — Ti amo! [Я люблю тебя! (итал.)] — чувственно прошептал Антонио, не замечая моего замешательства, и притянул меня к себе для нового поцелуя. Я блаженно прикрыл глаза, отдаваясь томному ощущению приятной неги. Не знаю, как летело время, да и важно ли сейчас оно? Тикали часы на каминной полке, но этот звук едва доходил до меня.       Я снова лёг к нему под бок, прижимаясь спиной к груди Антонио. На меня уже начала накатывать дрёма, и я закрыл глаза, тихо зевнув.       — Может, тебе переехать ко мне? — неожиданно спросил Антонио. Сон как рукой сняло. Я неуклюже развернул голову, чтобы увидеть его лицо и убедиться, что он не всерьёз. Увы, он всерьёз.       — А что остальным скажем?       — Правду: что мы любовники и вместе предаёмся страсти, — по его лицу мне было не понять: шутит он или правду говорит.       — Герр Сальери, вы совсем страх потеряли, — как можно более строго попытался я сказать.       — Я потерял голову, и то от любви, — нет, он серьёзен как никогда. Я развернулся и, взяв в руки его лицо, без шуток ответил:       — Я слишком люблю тебя, чтобы позволить себе такую роскошь, — меня вдруг озарило, как его можно отвлечь. — Я придумал кое-что получше. Вылезай.       Укутавшись в одеяло, из кровати мы перебрались в гостиную. К моему удивлению, там уже горел камин. Что ж, видимо, слугам известно, чем занимается их хозяин, но они — на том им большое спасибо — деликатно помалкивают. Я попросил Антонио принести бутылку вина, а сам сел на пол между диванами у пылающего камина, ожидая его. Антонио принёс вино, да к тому же откуда-то достал шкуры чёрного волка и леопарда, что меня сильно удивило и впечатлило.       — И откуда они у тебя? Неужели сам добыл?       — Нет, это подарок одного приятеля. Он заядлый охотник, а потому всегда своим знакомым дарит шкуры.       — Ну и ве-ещь, — протянул я и закутался в шкуру леопарда. Вторую же я обернул вокруг Антонио так, чтобы волчья морда оказалась у него на голове на манер шапки. Это выглядело так забавно, что я не удержался от смеха. — Мы теперь как в доисторические времена: сидим, закутанные в шкуры, у костра.       Антонио тоже рассмеялся и вдруг с рыком припечатал меня к полу, навалившись всем телом, и по-зверски вцепился мне в шею.       — Щекотно! — давясь смехом, закричал я, не в силах спихнуть его большую сильную тушу.       Наша маленькая борьба шла минут пять, и всё это время я беспомощно извивался под Антонио, не в силах выносить эти муки. Когда же я совсем изнемог, он слез с меня и довольно облизнулся.       — Садист! — выпалил я, переводя дух.       — Что это значит? — улыбаясь, полюбопытствовал Антонио.       — Это тот, кто приносит боль и наслаждается страданиями другого.       — Страдал он, — фыркнул Антонио, облокачиваясь о кресло. — Ты и сам получал огромное наслаждение.       — Щекотка — это не наслаждение, — буркнул я обиженно, но всё же подполз к Антонио и прижался к его груди. Так мы лежали в тёмной гостиной, освещённой лишь пламенем камина. Слышался треск горящих поленьев, наше мерное дыхание и биение сердца во вздымающейся груди Антонио у моего уха. Идиллия...       — Давно я не чувствовал такого умиротворения, — признался я вслух, прикрыв от удовольствия глаза. — Не хватает только гитары или мандолины, чтобы сыграть что-нибудь.       Антонио вдруг встал и, прямо как был, в шкуре, прошёл в другой конец гостиной. На одном из столиков на подставке стояла старенькая лютня. Он взял её и принёс сюда, к камину.       — Могу предложить только это, — сказал Антонио, протягивая мне инструмент.       — Вау! — не удержал я восторженного возгласа, глядя на старенькую лютню. — Настоящая?       — Шестнадцатый век.       — И ты мне даёшь на ней поиграть?! — мои глаза загорелись маниакальным блеском.       — А какая польза, если на ней никто не будет играть? Бери.       Я всё же взял её, но так аккуратно, будто у меня в руках экспонат Лувра. Да это и есть экспонат Лувра, блин! Шестнадцатый век! Ей же пятьсот лет! Стоп... Нет, пока только двести же... Всё равно раритет. Я легко прошёлся пальцами по струнам, издавая тихий приятный звук. Как же я соскучился по струнным инструментам!       — Мой дядя знал великое множество застольных песен. Ну а ещё он, представь себе, знал средневековые куплеты непристойного содержания. Это из тех, которые в тавернах на пьяную голову горланят. Хочешь спою?       — Давай, — ухмыляясь, согласился Антонио и, откупоривая бутылку вина, устроился поудобнее, чтобы слушать.       Полминуты я сидел, настраиваясь и вспоминая слова песни. Наконец пальцы проворно побежали по струнам, и я, откашлявшись, высоким голосом запел:

Сидела я, помню, в кустах у реки, А рыба мои обходила крючки. Вдруг вижу: стоит на прибрежной косе Парнишка во всей, понимаешь, красе. И чешет красавец на том берегу... А что он там чешет — сказать не могу!*

      Антонио затрясся от смеха и даже провёл рукой по глазам, хотя ни до чего действительно смешного я еще не добрался.

И вот на песке распластались штаны, Рубаха висит на кусте бузины... Девичье сердечко щемит и поёт, Всё тело бросает то в холод, то в пот: Вот-вот повернётся... ой, мамочка-мать! А он, понимаете, снова чесать...

      Дальше я не в силах был продолжать и сам завалился от смеха рядом с Антонио.       — Это действительно была такая песня? — спросил он, уже успокоившись, и вытер выступившие на глаза слёзы.       — Не совсем. Дядя переделал песню на свой манер. Оригинал называется "Стрекоза", и в нём рассказ ведётся от лица парня, усмотревшего, как в мелкой заводи нагишом нежится девушка, — я привстал и, оголив плечо и сопровождая свой рассказ вздохами, театрально продолжил: — Зелёная стрекоза помогала повествованию, порхая по телу красавицы то туда, то сюда. Парень, конечно, горестно сожалел, что не может уподобиться стрекозе — уж он бы, в отличие от глупого насекомого, знал, как поступить... И далее певец щедро делился со слушателями любовной наукой.       — Подумать только, — снова усмехнулся Антонио и стал отпивать вино прямо из бутылки. Я же затянул другую песню:

Человек, царь зверей, оглянись, не робей, Создан весь этот мир для утехи твоей Чем угодно, дружок, ты себя ублажай, Но послушай меня и не трогай ежа...**

      Антонио, делавший в этот момент глоток из бутылки, поперхнулся и затрясся в кашле, слитым с истерическим смехом.       — Господи! Что ты со мной делаешь, Вольфганг?       Я не стал портить психику Антонио полной версией пошлятской песенки о ёжике и перешёл к другой, снова беспощадно ударив по струнам:

Покинул бар одетый в килт шотландец молодой. Нетвёрдою походкой он шагал к себе домой. Поскольку слишком много было принято на грудь, Сошёл с дороги он и лёг под кустиком вздремнуть. Ринг-динг-дидл-дидл-дай-ди-о! Ринг-динг-дидл-дай-о! Сошёл с дороги он и лёг под кустиком вздремнуть. Двум юным скромным девушкам случилось там гулять. Одна другой сказала, подмигнув: «Хочу узнать: И вправду ль горцы под килтом не носят ничего? Смотри, лежит один: давай посмотрим у него!» Ринг-динг-дидл-дидл-дай-ди-о! Ринг-динг-дидл-дай-о! Смотри, лежит один: давай посмотрим у него!***

      — Вольфганг, прошу! — взмолился, краснея, Антонио, которого снова распирало от смеха.

Они подкрались к спящему, едва-едва дыша, И килт его приподняли — тихонько, не спеша. И что ж они узрели, кроме пары стройных ног? Лишь только то, что добру молодцу с рожденья выдал Бог. Ринг-динг-дидл-дидл-дай-ди-о! Ринг-динг-дидл-дай-о! Лишь то, что добру молодцу с рожденья выдал Бог. Молчали девушки, глаза не в силах отвести. Потом одна сказала: «Будет лучше нам уйти». Но ленточкой они решили парня одарить, И повязали синий бант на розовый бушприт. Ринг-динг-дидл-дидл-дай-ди-о! Ринг-динг-дидл-дай-о! И повязали синий бант на розовый бушприт. Шотландца очень скоро разбудил природный зов Он встал и килт приподнял свой в тени больших кустов. И в изумленьи прошептал, с испугом глядя вниз: «Не знаю, где ты шлялся, друг — но взял ты первый приз!» Ринг-динг-дидл-дидл-дай-ди-о! Ринг-динг-дидл-дай-о! «Не знаю, где ты шлялся, друг — но взял ты первый приз!»

      Мне доставляло садистское удовольствие мучение Антонио от распирающей его бури эмоций. Я отобрал у него бутылку, которая опасно накренилась, грозя испачкать ковёр, и сделал из неё большой глоток.       — Будешь снова щекотать безоружных любовников? — грозно произнёс я, нависая над Антонио, который уже лежал и кашлял от долгого смеха.       — Туше, — охрипшим голосом произнёс он и приподнял руки, сдаваясь.       Дальше, успокоившись, мы просто тихо сидели и пили вино. Ещё говорили о каких-то простых пустяках. Со стороны они могли показаться глупостью, но мне было приятно говорить их Антонио, видеть его улыбку и самому улыбаться. Так приятно, что мне снова захотелось петь. Я взял старенькую лютню и, тихо наигрывая мелодию, запел романс. Антонио, лёжа рядом, не спускал с меня своих чувственных глаз. Я пел "Love Story" Пеппино Гальярди.