В ловушке времени

      Думаю, если бы я вёл дневник, то моя сегодняшняя запись выглядела бы так:       Дорогой дневник!       В 18 веке я уже больше полугода. На дворе уже осень. Красиво! Мне очень нравится в эту пору гулять по парку. Столько красок! Одних кленовых листьев я набрал на все оттенки от золотого до багряного. Поставил их вазу у себя на рабочем столе. Антонио очень удивило, что у меня в вазе неживые листья. Ну а когда я ему венок из них сделал...       Антонио очень занят. До премьеры "Данаид" осталась неделя, так что он чуть ли не ночует в театре. Я знал, что его не стоит отвлекать, но не мог смотреть равнодушно на то, как он себя вконец изматывает. Антонио весь на нервах в последнее время, так что даже император позволил ему до премьеры приостановить уроки с принцессой. Сам же я всем сердцем хотел ему помочь, но приходилось это делать ненавязчиво, иначе мог случайно попасть под его горячую руку. Нет, Антонио не был на меня зол, но нервы его в последнее время так испортились! Один раз, когда прима не явилась на важную репетицию из-за простуженного горла, он так разозлился, что готов был даже отменить премьеру. Ох уж этот вспыльчивый итальянский характер... Сам его на себе когда-то испытывал. В общем, все, не исключая и меня, познали экспрессивный характер маэстро. Поэтому я по вечерам, когда приходил к нему домой и заставал его в разгаре рабочего процесса, приносил ему ромашкового чая и уходил в спальню. Уже через четверть часа он приходил и ложился рядом, измученный работой.       Я же был на время работы Антонио предоставлен сам себе: ученики разленились и перестали ходить, а заказ исходил лишь от масонов. Кстати о птичках: я провожу у них теперь каждый день, хоть ещё недавно божился, что нога моя больше не будет у этих странных людей. Но, как говорится, один раз попробовал, а дальше... В общем, на редкость приятные люди они оказались. Много чего рассказывают о братстве, его обычаях и целях (в рамках допустимого, естественно). Ещё и библиотеку свою предоставили. А один раз Лоран даже допустил меня в их святая святых — зал собраний! Огромный, тёмный, полный загадок тайного ордена! Француза моё восхищение позабавило, но это самое восхищение родило во мне идею такого плана, за который я, наверное, в обычном состоянии не принялся бы — я написал концерт для органа. Мне представлялось, как громогласно и торжественно будет разноситься музыка по этому залу, и передо мной всплывали картины масонских обрядов, по сию пору отдающие духом мистицизма. Это просто потрясно!       В общем, всё идёт тихо и мирно. Я доволен.       P. S. От Дова до сих пор никаких вестей, я начинаю волноваться.

***

      Вот и настал день триумфа Антонио. И я его свидетель! Невероятно!       Антонио специально для меня отвёл ложу: она находилась прямо у сцены над оркестровой ямой и была прикрыта портьерой от остального зала, поэтому я мог не боясь наблюдать за возлюбленным и не быть при этом уличённым в непристойных взглядах. А они будут — зайдя к Антонио перед началом, я был поражён его преображением: исхудавший от изнурительной работы, но всё такой же прекрасный, полный достоинства, он стоял перед зеркалом, поправляя свой фрак.       — Сегодня пройдут все твои невзгоды, — сказал я, подходя и обнимая Антонио со спины и глядя в его тёмные глаза через зеркало.       — И я должен благодарить в этом только тебя, — ответил он мне улыбкой. — Спасибо, что не дал мне потерять рассудок, пока я работал.       — Ты бы его и так не терял, работай ты в меру и без фанатизма.       — Chi la dura la vince [Кто упрям, тот победит (итал.)], — беспечно ответил он мне народной пословицей.       — Трудоголик, — фыркнул я, утыкаясь носом в его плечо. — Опера и так чудесна. Императору она понравится.       — Наверное, ты прав, — задумчиво отвечал он, вглядываясь в своё отражение. Он определённо нервничает.       — Эй! — я встряхнул его за плечи. — Не наверное, а точно! Так! Оставил хандру, вышел к оркестру и чтоб сделал так, чтобы весь зал с кресел попадал. Ясно?       — Chiaro [Ясно (итал.)], — с улыбкой умиления сказал Антонио и приник к моим губам. — Это на удачу, — прошептал он, отстраняясь.       — Ты знаешь, где я, — я отсалютовал ему рукой и направился к своей ложе.       Антонио нервничает, и это понятно: над этой оперой он работал несколько лет, поэтому всё должно быть идеально. А я знаю, что так оно и будет. Господи, да я же работу писал в Академии по "Данаидам"! Эта опера была одной из моих самых любимых — и вот я на её премьере! Мне, наверное, за полгода проживания в восемнадцатом веке стоило бы попривыкнуть к ощущению причастности к истории... Но блин! Как же тут молчать, когда находишься на премьере одной из самых грандиозных опер в истории музыки, автором которой является твой любовник. Антонио Сальери!.. Может, потому оно всё и идеально, что он столько над ней работал... Во всяком случае, Антонио со своей задачей справился, и я им безмерно горжусь.       Зал набит битком, и вообще нет свободных мест. Кроме как в моей ложе, рассчитанной на восемь человек, но в данный момент предоставленной мне одному. Чувствую себя мажором. Бархатная портьера отделяла меня от суматохи зрительного зала, и я даже чувствовал себя куда свободнее. В нынешнее время театр — место светских знакомств и бесед, а потому даже во время спектакля люди могут что-то обсуждать или разглядывать в лорнет других зрителей. К счастью, на наших с Антонио спектаклях они до такой степени не наглели.       Я чуть высунул голову, чтобы осмотреть собравшихся. Император сидел в первом ряду, рядом с ним Розенберг и министры с дамами. Много знакомых лиц как среди дворян, так и среди интеллигенции. Сюда даже ван Свиттен и Лоран пришли! Не думал сегодня их здесь увидеть, хотя я догадываюсь, что они здесь, чтобы встретиться со мной.       Погасили свечи. Началось!

***

      В антракте я сразу же бросился к служебным помещениям, к комнате Антонио, и, вихрем ворвавшись внутрь, бросился ему на шею.       — Антонио! — восторженно затараторил я, сжимая любимого в своих объятьях. — Ты молодец! Ты справился! Это было потрясающе!       — Это всего лишь первый акт, — произнёс он устало, но не без искреннего удовольствия. — Впереди ещё вторая часть.       — Это не важно. Ты их всех уже покорил.       Я говорил искренне: зал аплодировал стоя по окончании первого акта. Да что зал — сам император! А это многого стоит.       Я втянул Антонио в глубокий поцелуй.       — Мой комплимент маэстро, — прошептал я с улыбкой, нежно поглаживая лицо Антонио. Он перехватил мою руку и поцеловал её.       — Для меня он ценнее похвалы даже Его Величества, — и мы снова втянули друг друга в глубокий, полный нежной страсти поцелуй.       В дверь вдруг постучались. Мы оба отпрыгнули друг от друга, будто током ударенные.       — Маэстро Сальери, — прозвучал из-за двери мужской голос, — начало через пятнадцать минут.       — Благодарю, — отозвался Антонио, и в коридоре раздались удаляющиеся шаги. Мы с облегчением перевели дыхание.       — Тебе надо отдохнуть, — сказал я и, поцеловав его ещё раз напоследок, вышел.       В свою ложу мне пока возвращаться не хотелось, и я направился в холл, куда вышли проветриться зрители. Встретилось несколько знакомых лиц, как сейчас говорится, из интеллигенции: писатели, музыканты, даже доктор, который лечил летом мою простуду.       — А вас-то мы и искали.       Я развернулся на знакомый голос и встретился взглядом с Лораном, шедшим ко мне в сопровождении ван Свиттена.       — А я вот здесь.       — Почему мы вас не видели в зале? Я знал, что вы где-то рядом, но не находил, сколько бы ни вертелся.       — Я был на галёрке — там звук лучше, — отшутился я, внутренне радуясь тому, что хорошо был скрыт портьерой от их глаз. — Как вам опера?       — Отменна! Она войдёт в мировую историю как одна из самых выдающихся из созданных герром Сальери, — с улыбкой ответил француз и ткнул своего спутника локтем. — Готфрид, правда, её не оценил по достоинству. Он не любит итальянцев.       — Итальянскую оперу, — ворчливо поправил его мужчина и обратился ко мне: — Аристократия иного и не признаёт. Откуда идёт лучшая музыка, шедевры живописи и истинная вера? Из Италии! В Вене, по мне, даже австрийцев-то не осталось: всё итальянцы да французы. Вы-то, истинный австриец — из Зальцбурга же? Да, — вы-то можете со мной согласиться. Куда катится венский двор! Где же народное достояние?       — М-да уж, — согласился я, смущённо кашлянув. Не знаю, с чем связано то, что ван Свиттен, толкавший мне недавно речи о великих мудростях масонства, сейчас ворчит как дед на современную молодёжь, но попал он прямо в точку, если не считать суждения о моём происхождении... Что ж, оставлю его слова без комментариев.       — Месье Свиттен как всегда не хочет говорить прямо, — сказал мне Лоран, будто извиняясь. — Вольфганг, братство согласно финансировать ваши работы, написанные для театра.       — Серьёзно? — выпалил я в удивлении.       - Certes! [Конечно! (фр.)] Что захотите: оперу, балет, симфонию. Хоть серенаду. При условии, что оно будет лучше, чем у маэстро Сальери.       Про себя я от души посмеялся над этим, но на своём лице выразил лишь злорадную ухмылку. Свет видит нас с Антонио конкурентами. Что ж, оправдаем их ожидания.       — Лучше, чем у маэстро Сальери? Да запросто!       — Вот и договорились! — Лоран живо пожал мою руку. — Скоро начнётся второй акт, так что до встречи, Вольфганг.       Мы распрощались и разошлись, а я задумался над тем, что мне предложили. Вообще моё здесь положение было очень странно обусловлено: официально я нигде не работал, но получал частные заказы и выполнял их. Часто появлялись меценаты, как Бан и ван Свиттен: они, скажем так, вкладывали деньги в мою будущую работу, которую я сам для себя выбирал. В принципе, удобно: я свободен в своём выборе и не ограничен в своих фантазиях, что для меня очень важно. Ну а что касается предложения масонов... Над этим надо подумать. Нужно сделать что-нибудь необычное, чего ещё не было здесь до меня. Но что это будет? Балет? Опера? Сложно сказать...       Однако начался второй акт.

***

      Зал рукоплескал стоя. Я наблюдал, как к Сальери со своей свитой подошёл император и говорил ему восторженные речи, которые Антонио выслушивал с холодной почтительностью. Но это только с виду: на самом же деле — и я это знал — он ликовал. Антонио молодец, я в этом даже не сомневался.       На торжественный вечер в честь завершения премьеры были приглашены все гости. К Антонио я долго не мог пробраться, так как поклонников и без меня у него нашлось предостаточно, так что, ожидая, когда он освободится, я тихо стоял в сторонке, попивая шампанское и изредка встречая его полный тоски взгляд. Знаю, Антонио, что ты хочешь быть со мной. Я тоже этого желаю. Но ты звезда этого праздника, так что тебе придётся выполнять обязанности виновника торжества.       — Скучаете, Вольфганг?       Я обернулся и вновь увидел Лорана. Он манерно держал левую руку за спиной, в правой же у него был бокал с шампанским. Я ответил ему усталой улыбкой.       — Здесь не соскучишься.       — Опера маэстро Сальери произвела настоящий фурор, даже император её оценил по достоинству. Под силу ли Вам превзойти его? — француз заблестел глазами, растягивая губы в улыбке Чеширского кота.       — Вы мне теперь просто не оставляете выбора, — едва приподняв уголки губ, произнёс я в ответ.       — Вы разве не хотите поздравить вашего коллегу? — специально выделяя интонацией последнее слово, спросил он, указывая взглядом на окружённого толпой Антонио.       — У него и без меня много желающих его поздравить, — как можно равнодушнее пожал я плечами, однако внутри всё негодовало оттого, что я не могу сейчас даже подойти к любимому, хотя у меня на это куда больше прав.       — Мне было бы очень приятно, если бы вы меня с ним познакомили.       — Ах, ну это можно устроить. Он сейчас сам к нам подойдёт.       И действительно, уже через полминуты, оторвавшись от своих "фанатов", Антонио направлялся в нашу сторону. Как я это предугадал? Да очень просто! Всё это время мой любовник постоянно косился в мою сторону. Завидев, как мы с Лораном обмениваемся улыбками, он не мог этого оставить без внимания. Как я его хорошо знаю. А ведь это всё его собственнические повадки. М-м, обожаю в нём это.       — Герр Сальери, — приветливо улыбаясь, поприветствовал я подошедшего к нам Антонио. — Приятно, что и для меня у Вас нашлась минута.       — Мы давно не виделись. Очень рад, что Вы сегодня пришли, — с той же приветливой холодностью произнёс Антонио, с которой он говорил с каждым в этом зале, хотя взгляд, изредка косящийся на стоящего рядом со мной француза, выдавал его истинные чувства.       — Очень рад этому! Позвольте вам представить герцога Бана. Он из братства масонов, над заказом которого я сейчас работаю.       — Enchanté de faire votre connaissance [Приятно с вами познакомиться (фр.)], — с извечной кошачьей улыбкой сказал, поклонившись, Лоран.       Не знаю, как назвать то, что произошло после этого. Внешне ничего не произошло. Но на самом деле... Из глаз Антонио летели молнии, причём в прямом смысле этого слова. В его взгляде, обращённом на француза, было столько ненависти, что мне казалось, он сейчас в него вцепится. Если Лоран это и заметил, то никак не отреагировал — на его лице играла та же ухмылка, а в глазах сверкали искры довольства. Будто два льва сошлись в поединке за права альфы. Я аж почувствовал, как воздух наэлектризовался. Надо срочно что-то предпринять.       — Ну, э-э... Герр Сальери, я тут вспомнил, что хотел Вам предложить кое-какую идею насчёт ещё одной совместной работы. Позвольте, я её Вам расскажу.       Антонио не отводил искрящегося взгляда от француза, пока я говорил.       — Конечно, — сухо произнёс он и развернулся, направляясь к выходу на балкон.       — Прошу меня извинить, — кинул я поспешно Бану и, не дожидаясь ответа, поспешил за Антонио. На улице дул по-осеннему прохладный ветер, и я даже поёжился, оказавшись на балконе. Антонио стоял спиной ко мне, крепко сжимая руками перила.       — Если ты думаешь, что меня с ним что-то связывает, то ты глубоко ошибаешься, — сразу начал я, поняв настроение Антонио.       — Это ты так думаешь, — ответил он и развернулся ко мне. В его глазах блестела тоска, смешанная с чем-то, что я бы назвал недовольством в мягком смысле этого слова. — Он ведёт себя слишком вызывающе.       — Он француз.       — Не люблю французов.       Я фыркнул. Оглянувшись, чтобы убедиться, что за нами не наблюдают, я подошёл ближе к Антонио и положил руку ему на грудь.       — Дался он мне. И тебе тоже. Не порть себе настроение всякой всячиной. Сегодня же твой день!       — Да... — задумчиво ответил он, смягчаясь, а затем взял мою руку и нежно поцеловал её. — Об одном прошу: будь поосторожнее с этим масоном и его братством. Эта секта мне всегда внушала недоверие.       — Обещаю, — успокоил я его и прижался носом к его щеке, прикрыв глаза. Мы постояли так какое-то время, пока не стало совсем холодно. — Пора идти.       — Подожди, — Антонио приник к моему уху и прошептал: — Через четверть часа жди меня у чёрной лестницы.       Я очень удивился, но согласно закивал, заинтригованный словами Антонио. Мы по очереди зашли обратно в зал и как ни в чём не бывало влились обратно в толпу празднующих. Лорана я уже не видел, а Антонио опять был окружён желающими обмолвится с ним парой слов. Отведённые мне пятнадцать минут ползли медленной улиткой. Однако я нашёл чем занять это время: мне встретился знакомый, Эмануэль Шиканедер. Замечательный баритон театра. Мы с ним хорошо, но редко общались, пока я не узнал, что и он состоит в масонской ложе. Тогда и общих тем для разговора поприбавилось. Я ему рассказал о предложении Лорана профинансировать мою деятельность и предложил Эмануэлю тоже поучаствовать в работе, на что он с энтузиазмом согласился. Что ж, две головы куда лучше.       Когда прошли эти пятнадцать минут, я вышел из зала и направился к служебным помещениям. Здесь стояла совершеннейшая тишина, гулом отдающаяся в ушах. Если хорошо прислушаться, то можно даже услышать музыку, исходящую из другой части театра, но такую слабую, что её можно и за плод собственного воображения принять. Однако приближающийся шум шагов, раздавшийся через пять минут, был весьма настоящим. На лестницу вышел Антонио.       — Мы сбежали на чёрный выход вдвоём с празднования, устроенного в честь тебя. Я заинтригован. Куда мы пойдём?       — Это сюрприз, — с улыбкой произнёс Антонио и потянулся к карману сюртука. Оттуда он вынул чёрный шёлковый платок. — Тебе придётся завязать глаза.       — Интрига растёт! — рассмеялся я, однако позволил Антонио повязать мне платок. Полнейшая тьма. Я почувствовал поток воздуха, обдающий моё лицо.       — Антонио, я, конечно, не вижу, но чувствую, как ты машешь рукой, — ухмыльнулся я и тут же почувствовал его тёплые губы на своих.       — Держи меня за руку, — сказал Антонио, переплетая наши пальцы, и потянул за собой.       Мы шли по зданию довольно долго: сначала спустились по лестнице, затем прошли несколько коридоров. Из-за очередной двери на меня пахнуло вечерним холодом. Значит, Антонио вывел меня на улицу. Мы прошли шагов двести и приостановились. Послышался скрип открывающейся двери, и меня окатил поток тёплой влажности. Я поёжился от резкой смены температуры, но, попривыкнув, уже даже наслаждался приятным, похожим на тропический воздухом. Под ногами захрустели песок и ветки. Где-то недалеко, как мне показалось, раздавалось чириканье и писк птиц. Я уже начал догадываться, куда мы пришли.       — Можно смотреть, — сказал Антонио и снял с моих глаз повязку. От обилия ярких красок, объявших мой взгляд, я аж ахнул.       Антонио привёл меня в оранжерею. Да, в оранжерею, стеклянным шатром отделяющую маленький райский уголок от остального мира. Здесь была вся красота тропического леса: пальмы, папоротники, лианы, яркие цветы огромных размеров. Чириканье и писк, услышанные мной, принадлежали попугаям ара, потревоженным нашим появлением. В центре оранжереи находился огромный пруд с лилиями и кувшинками, внутри которого плавали декоративные караси, играющие блеском чешуи в свете масляных ламп.       — Как тебе? — спросил наблюдающий за моей реакцией Антонио.       — Это... будто райский сад, — с придыханием ответил я, пытаясь вобрать в себя всю красоту этого места. Антонио моим ответом остался доволен.       — Я тоже так подумал, в первый раз придя сюда. Пойдём к скамье, — он снова взял мою руку в свою, и мы проникли в дальний угол сада, прикрытый от остальной её части огромными листьями папоротника.       — Я давно хотел привести тебя сюда, — начал разговор Антонио, когда мы сели на скамейку вполоборота друг к другу. — И вот выдался подходящий момент, — он замолчал на несколько секунд, собираясь с мыслями. — Амадео, ты — самое прекрасное и удивительное, что было в моей жизни.       — И ты тоже в моей, — ответил я, с нежностью глядя в его светло-карие глаза.       — Я хочу тебе подарить одну вещь, — Антонио сунул руку в карман и вынул оттуда маленькую бархатную коробочку. В ней оказался небольшой золотой перстень с ярко пылающим рубином в элегантной оправе с растительным узором.       — Это кольцо, — сказал Антонио, — единственная память, сохранившаяся о моей семье. Матушка хотела, чтобы его носила моя будущая избранница, — он усмехнулся своим словам и с неизмеримой нежностью посмотрел мне в глаза. — И теперь я вручаю его тебе.       — Антонио... — я был так тронут, что не нашёл нужных слов, чтобы выразить обуреваемые меня чувства.       Антонио взял мою левую руку и надел кольцо на безымянный палец, к которому оно, к моему изумлению, пришло впору. Камень на свету переливался притягательным блеском от ярко-алого до золотистого.       — Это самый ценный и прекрасный подарок в мире, — я втянул Антонио в глубокий поцелуй, наслаждаясь моментом близости. Мы были одни, далеко от остального мира, где никто не мог нарушить наше потаённое уединение. Я счастлив как-никогда.       — Ti amo [Я люблю тебя (итал.)], — прошептал я в его губы, оглаживая пальцами столь милое и родное мне лицо.       — Anche io ti amo, il mio Angelo [Я тоже люблю тебя, мой Ангел (итал.)], — прошептал в ответ Антонио и с ещё большей страстью приник к моим губам.       Вдруг тишину сада нарушил тонкий звон множества колокольчиков. Мы с Антонио обернулись на источник шума. Им оказались попугаи: по периметру пруда на железных столбиках висели жёрдочки с россыпью маленьких колокольчиков. Попугаи при полёте задевали их своими крыльями, сотворяя некую весёлую мелодию, подобную переливчатому смеху. Да, бесцельно потревоженные колокольчики не могли родить музыку, но я услышал в этих звуках пение... Пение человека, страстно любящего жизнь и птиц...       — Антонио, — поворачиваясь к нему, с сияющей улыбкой сказал я. — Кажется, у меня появилась гениальная идея!..