В ловушке времени

      Над "Волшебной флейтой" я трудился по полной, так что мы с Антонио буквально поменялись местами: теперь уже я изнурял себя работой до тёмных кругов перед глазами, а он отпаивал меня настойкой боярышника. Взаимопонимание и всё такое... Без него я бы, наверное, и до премьеры бы не дожил, загнав себя, как рабочую лошадку.       Хотя я преувеличиваю. На самом деле всё было не так уж и плохо: Эмануэль, как и обещал, присоединился к работе и помог с написанием либретто. И, знаете, получилось неплохо! Я хотел, чтобы эта опера исполнялась на немецком, хотя до сих пор не мог его до конца усвоить, несмотря на то, что в Вене нахожусь уже больше полугода. Эмануэль со своей задачей справился, он молодец. Именно ему принадлежала идея назвать птицелова Папагено. Па-па-па! Па-па-па-пагено! А подруга - Па-па-па-пагена! Это просто шикарно! Эмануэль обязан сыграть этого птицелова! Я лично создам для него эскиз костюма.       А ещё я зачастил в оранжерею у театра. В этом месте мне лучше работалось, особенно когда нужны были свежие мысли. А пение птиц, шум воды в пруду и тёплый запах зелени возвращал меня мыслями к тому вечеру... Действительно, райский уголок. Я всё удивляюсь, что как ни приду сюда, никого из людей нету. Видел пару раз садовника, но посетители сюда не заглядывали. Антонио это объяснил тем, что оранжерея относится к театру, а потому вход сюда открыт только во время концертов и спектаклей, а в остальное время здесь царит безлюдное спокойствие, чем мы с Антонио частенько пользовались, проводя долгие часы в тени густой зелени и ярких соцветий...       В общем, как вы, наверное, уже поняли, работа шла, причём семимильными шагами. Не раз я обращался к Лорану за помощью: просил его рассказать о масонских обрядах и символах, чтобы задействовать их в опере.       — Неужто вы, Вольфганг, хотите раскрыть всей Вене таинства нашего братства? — с усмешкой как-то спросил Лоран, хотя уже после того, как рассказал мне предостаточно всего.       — Это будет сюрприз.       — Эмануэль мне рассказал, над чем вы работаете, однако в общих чертах. Что же, mon ami [мой друг (фр.)], я верю, что у вас всё получится.       Как я понял, Лорану моя затея понравилась. Хотя ему всегда всё нравилось — француз всё встречал с улыбкой.       Лоран постоянно улыбался или усмехался, причём всегда по-разному: весело, печально, с иронией или снисхождением, с лестью или кокетством. Никогда его не видел грустным или обозлённым. С одной стороны, с ним было легко и непринуждённо общаться, но с другой, мне всё время казалось, что он слишком пристально за мной наблюдает, будто изучает или ищет что-то во мне. От этого становилось как-то неловко и даже жутко, но я старался не выдавать этого. Хотя, наверное, стоило спросить, в чём дело... Но Лоран такой человек, который обратит всё в шутку или переведёт тему в другое русло, а потому, зная это, я просто молчал.       Вскоре музыка и либретто были написаны. Я отнёс работу в Бургтеатр на суд местного начальства. И "Флейту" утвердили! Боже, какая радость! Моя первая сольная опера! Кто бы мог подумать! Помню, в детстве, когда я заявил семье, что хочу пойти в музыкальную школу, чтобы стать композитором и писать оперы, сестра меня стала дразнить "дедом", мол, потому что оперы сейчас никто не пишет. Так о чём это я? Ах, да. Дорогая Анжела, я сейчас в том времени, когда "деды" пишут оперы и делают историю. Целую, сестрёнка, открытку не жди. Эх, Энни...       В общем, теперь я полностью занят работой, причём не только как режиссёр и композитор, но и как костюмер, художник-постановщик, художник-технолог, художник по свету и монтёр. Шучу, монтёров, как и электричества, здесь пока нет.       Премьера была назначена на конец ноября, поэтому я старался всё сделать как можно быстрее. Спасибо Антонио за помощь и поддержку — без него я бы, наверное, свалился прямо во время репетиции, а то и вовсе где-нибудь на улице. Хотя, признаться, мне действительно в последнее время стало нездоровиться: сказалось переутомление и здешний климат. С октября в Вене практически постоянно шли дожди, а солнце так и вовсе пропало за скопищем облаков. А в ноябре выпал снег! Этакий культурный шок человека со Средиземноморья. Я не был привычен к такой непогоде, представляющей из себя неприятную сырую смесь дождя и снега. Антонио говорил, что похожие чувства были и у него, когда он несколько лет тому назад приехал сюда из родной Италии. Хоть он и не знает, но я его сейчас так понимаю.       Однако переутомление и недостаток витамина С сказывалось на моём здоровье: спать хотелось всё больше, носом приходилось шмыгать всё чаще. Мадам Анри стала отпаивать меня народными средствами и отварами, но я с ужасом понимал, что ещё чуть-чуть, и мне уже понадобятся антибиотики. А где их здесь найдёшь? В том-то и дело, что нигде, поэтому-то и пей отвар календулы и закусывай чесноком, от которого даже Тилля воротит.       Однако я был так захвачен работой, что здоровье отодвигалось на третий план. Но, даже несмотря на отвратную погоду, что меня в Вене этой эпохи всё же радует, так это полная творческая свобода. Скажем так, если я писал не для театра, то для масонов или Антонио, который ценил мою музыку, какой бы непонятной она не была. Для публики, конечно. Но Антонио умел как никто понимать мои чувства, которые я вкладываю в свою работу. Он любил моё создание, моё детище, как и меня самого, и я отвечал пылкой отзывчивостью. Тем сильнее я боялся его потерять, чем больше его к себе подпускал и чем ближе подходил тысяча семьсот восемьдесят второй год — год смерти Антонио...       Я всегда старался удавить в себе эти мысли. Нет, я рядом с Антонио и не дам ему ничего с собой сделать. Будущее можно изменить, и я это сделаю! Мы уверенно вступим в девятнадцатый век и проживём долгую, счастливую жизнь. Если пойдут слухи — уедем в провинцию. В ту же Италию. Я много раз говорил об этой идее Антонио. И... он тоже об этом задумывался.       — Маленький рай на земле, где ты и я, — в задумчивости говорил он, и на лице его расплывалась мечтательная улыбка. — И где не надо будет скрываться, где мы сможем открыто выражать свою любовь.       — Уедем, — решительно говорил я. — Писать музыку можно где угодно — главное, чтобы вдохновение было. Но жить для себя мы сможем не везде.       Мысль о небольшом поместье близ Леньяго — родного города Антонио — стала нашей маленькой заветной мечтой, к которой мы стремились когда-нибудь прийти.       А пока — император, масоны, "Волшебная флейта".

***

      Премьера оперы. Всё отрепетировано, сглажено и прекрасно отработано. Не должно быть никаких проблем. Не может просто быть!       Да, я волнуюсь. А как же? Столько работы, столько душевных сил в неё вложено. Хочу, чтобы всё прошло идеально.       — Амадео, — позвал меня Антонио. Он зашёл ко мне в комнату, как когда-то перед "Данаидами" я зашёл к нему. Теперь же настало его время меня успокаивать и утверждать, что всё пройдёт прекрасно. — Волнуешься?       — Не то слово!       — Как ты себя чувствуешь? Ты весь бледен!       — Это от недосыпа, — уклончиво ответил я.       — Не заболел ли ты? — с большим беспокойством спросил Антонио и прижался губами к моему лбу. — Да ты весь горишь!       — Это от волнения, — попытался я соврать. — Столько переживаний!..       — Вольфганг, — серьёзным тоном сказал нахмурившийся Антонио, — это не шутки.       — Я после оперы поеду домой и усну долгим сном с чувством выполненного долга, — постарался я успокоить любимого и положил руки ему на грудь. — Антонио, милый, не переживай, не умру.       — Не шути так, — угрюмо промолвил он. Да, зря я это сказал.       — Обещаю, сегодня же лягу на карантин и буду лечиться всей доступной медициной.       — Хорошо, — смягчился Антонио и поцеловал меня в лоб. — Удачи, amore mio [мой любимый (итал.)], — и он вышел.       Признаюсь, мне действительно было нехорошо. Я надеялся, что разберусь с этим после премьеры: отстреляюсь, как говорится, и на покой. Но меня весь день клонило в сон. Хотелось выпить горячий чай, закутаться в одеяло и уснуть. Но я держался, хотя ноги были ватные и всё тело бил лёгкий озноб. Прав Антонио, надо с этим делом быть поосторожнее.       Плюс к этому ещё привязалось беспокойство по поводу самого концерта. Очень страшно и очень волнительно. Но я волновался ровно до того момента, как вышел на сцену. Перед экзаменом у меня было то же самое: паника преследует тебя весь день, но стоит только войти в аудиторию и вытянуть билет — всё проходит, будто ты испытал на себе все прелести дзэна.       Я стал на место дирижёра и поклонился зрителям, обводя зал приветственным взглядом. В партере сидел Его Величество Иосиф со своей свитой, Розенбергом и Антонио (он, как придворный капельмейстер, должен был присутствовать сегодня при императоре). Ван Свиттен сидел в своей ложе, но Лорана с ним не было. Это показалось мне странным. Может, опаздывает или занят?       Однако пора начинать.

***

      В антракте ко мне зашёл разгорячённый Антонио.       — Вольфганг, ты не можешь вести вторую часть, — категорически заявил он.       — Мне просто стало немного жарко, — оправдывающимся тоном произнёс я, полулёжа на диване.       — Ты чуть с ног не свалился! Я не пущу тебя туда.       — Антонио, пожалуйста, — перед глазами всё плыло, но я настаивал на своём. — Осталось совсем чуть-чуть. То, что произошло, было маленьким недоразумением. Я сейчас приму лекарства, отлежусь, и мне станет лучше, — я уже больше упрашивал Антонио, чуть ли не умолял: — Пожалуйста, я смогу.       Ему явно не нравилось моё упрямство, но я был непреклонен.       — Ragazzo testardo! [Упрямый мальчишка! (итал.)], — с досадой проговорил он и тихо выругался. — Я приду к тебе сразу же, если это повторится.       — Они что-то заподозрят, — сказал я, под "они" подразумевая зрителей, а под "что-то" — нашу связь.       — Мне плевать! — в чувствах воскликнул Антонио так, что я даже сам шарахнулся. — Прости. Но пойми же ты, твоё здоровье и так за эти дни ослабло, а эта опера тебя и убить может!       — Хорошо, — тихим голосом, чтобы успокоить Антонио, сказал я и нежно взял его за руки. — При первом же чувстве недомогания я уйду. Руководство тогда оставлю на Людвига.       — Нет чтобы сейчас уехать? — недовольно проворчал Антонио, оглаживая мои руки.       — Нет, — с твёрдой решительностью ответил я. — Это моя первая опера, и я просто обязан её завершить. Chi la dura la vince [Кто упрям, тот победит (итал.)] — твои слова.       Антонио тяжело вздохнул, смиряясь с моей упёртостью. Он понимал, что меня не переубедить.       — Я буду рядом, — пообещал он и, поцеловав мою руку, вышел.       Да, я упрям. Не в моих правилах жаловаться, а потому я до последнего старался скрыть от Антонио болезнь. Во время спектакля всё шло как по маслу, но в один момент у меня внезапно закружилась голова, перед глазами потемнело, и я чуть не упал, благо вовремя схватился за перила. Я опомнился и продолжил как ни в чём не бывало, но ещё долго не замолкал шёпоток зрителей из зала. Их взгляд я чувствовал на себе спиной, но боле всего ощущался обеспокоенный взгляд Антонио. Скорее инстинктом я понимал это, а потому старательно пытался сделать вид, что ничего не произошло. Да разве его переубедишь?       У меня оставалось пятнадцать минут до начала второго акта, и я прилёг на диванчике вздремнуть. Разбудили меня прямо перед выходом, но мои веки после сна будто налились расплавленным железом, так что я с трудом их разлепил. По лицу градом тёк пот, а в голове набатом били колокола. Лишь силой самовнушения я заставил себя встать и пойти.       — Маэстро, с Вами всё хорошо? — спрашивали обеспокоенные коллеги, но я выдавливал из себя улыбку и отвечал:       — Всё прекрасно. Давайте продолжим.       Я вышел на место дирижёра и поклонился залу. Обводя зрителей взглядом, я заметил в ложе вместе с ван Свиттеном Лорана. Он пришёл и сейчас с улыбкой ожидал второе действие вместе со всеми. Интересно, когда он успел прибыть? Ладно, не суть.       Я взмахнул палочкой, пробуждая оркестр. Действия сменяли друг друга: Храм Мудрости, Зарастро, Тамино, Моностатос... Я махал палочкой, но мне всё больше казалось, что движения рук становились нечёткими и вялыми, как у припадочного. Пот тёк прямо в глаза. Во рту всё пересохло.       Настала ария Царицы Ночи, и я заработал ещё активнее. Высокие ноты сопрано вонзались мне в уши, оркестр гудел.

Wenn nicht durch dich Sarastro wird erblassen! [И ты одна Погибнешь в униженье!]

      Не знаю, что я увидел в тот момент, когда прогремели, как проклятье, слова Царицы, но передо мной, будто видение, встало что-то чёрное, жуткое. С шелестом — не то крыльев, не то полов плаща — оно надвигалось прямо на меня. Я оцепенел от ужаса. Хотелось крикнуть, но, видимо, никто, кроме меня, не замечал этого существа.

Hört, hört, hört Rachegötter, Hört der Mutter Schwur! [Вам… вам… вам, боги мщенья, Вам даю обет! (нем.)]

      Я в последний раз взмахнул рукой, срывая финальные аккорды, и рухнул в объятья той самой Тьмы...

***

      Голоса. Они что-то наперебой говорили, не давая мне спать. Я приоткрыл глаза и увидел лицо Антонио. Он жёстко и даже сурово глядел на собравшихся людей, в которых я узнал помощников и музыкантов.       — ...Продолжайте действие. Он не в состоянии сейчас что-либо делать. Я его сам отвезу домой.       До меня смутно дошло, что говорили обо мне.       — Антонио... — пробормотал я, стараясь приподняться. Он тут же повернулся ко мне, и раздражение на его лице сменилось беспокойством.       — Ты как? — он не таясь коснулся моего лба холодными пальцами.       Я выдал что-то нечленораздельное и снова прикрыл глаза. Откуда-то звучали знакомые аккорды арии Тамины. Значит, опера ещё идёт. Это хорошо...       — Я отвезу тебя домой, — сказал Антонио и, не слушая протесты собравшихся, бережно взял меня на руки и понёс на выход.       Я прямо так и уснул, прижавшись к его шее и вдыхая расслабляющий запах эфирных масел. Я смутно осознавал, как мы оказались на улице. Подул холодный ветер, облепляя горячую кожу мокрым снегом. Но холод сменился теплом, и я поёжился от перемены температуры. Мы были в карете, и Антонио заботливо укрыл меня шинелью, прижимая крепче к себе, чтобы согреть. Полдороги он тихо причитал и ругался на итальянском. Я задремал под звуки его голоса и проснулся лишь тогда, когда мы остановились. Антонио снова хотел было взять меня на руки, но я запротестовал:       — Я дойду сам.       — Ты еле на ногах стоишь!       Не слушая его, я, шатаясь, вышел из кареты и направился к двери дома. Антонио шёл рядом, поддерживая меня за плечи.       — Думаю, тебе не стоит заходить, — мрачно отозвался я, опираясь спиной о дверь.       — Я тебя в таком состоянии одного не оставлю!       — Нет, — я лихорадочно закачал головой. — Обо мне позаботится мадам Анри, а тебя я могу заразить. Не ходи со мной.       — Вольфганг, — с горечью сказал Антонио, глядя на меня полными сострадания взглядом. — Что случилось?       Сказать ли ему о моём видении в театре? Нет, он посчитает это за бред. Да я и так брежу. Чёрный человек, это же смешно!.. И так реально...       — Я правда боюсь тебя заразить. Сейчас я лягу, отосплюсь, вызову доктора, а завтра напишу тебе о своём самочувствии.       Антонио был против — это читалось в его взгляде. Но я поднял руку и погладил его холодную щёку. Не знаю, что он прочёл в моём взгляде, но вся его решимость тут же рухнула. Я опустил руку и молча зашёл в дом.       Свет не горел, значит, мадам Анри уже спала. Не желая её будить, я сам зажёг себе свечи и с канделябром в руке, шатаясь, прошёл наверх.       Но, несмотря на моё чуть ли не лихорадочное состояние, меня привело в недоумение то, что дверь в мой кабинет была приоткрыта. Мадам Анри не оставляет так двери, чтобы не выпускать тепло из комнат. Это меня напрягло и встревожило, хотя повода к тому, по сути, и не было. Но в груди забушевало волнение, сообщая, что что-то здесь не так. Набравшись духу, я вошёл в кабинет, освещая себе путь свечами.       От увиденного я потерял всю свою сонливость. В кабинете был полный хаос: шкафы открыты, полки вынуты, их содержимое валяется на полу. Все мои книги, рукописи и рисунки также разбросаны по всему помещению. Одежда разворочена, диван, кресла и стол передвинуты. Клетка Тилля, распахнутая, валялась на полу, а сам соловей, заслышав моё появление, вспорхнул откуда-то из угла и беспокойно запорхал по кабинету, испуганно крича. Кто-то проник в дом! Здесь будто обыск проводили! Господи!..       Стоп. Если проводили обыск, то...       Сердце, налитое смертельным холодом, рухнуло в ноги. Меня охватила дикая паника, бьющая тревожный набат в голове. Я стремглав рванулся к своей спальне. Здесь следов преступления нет, но это ни о чём ещё не говорит. Я нырнул под кровать и, вылезая весь в пыли, достал чемоданчик. В нём я хранил вещи из своего прошлого. То есть будущего... Из двадцать первого века. Не было признаков, что к нему прикасалась чья-то рука, но я всё же решил удостовериться и вывернул всё его содержимое на пол.       — Нет! Нет-нет-нет-нет! Только не это! НЕТ!!! — моя паника и отчаяние перешли все границы. Я снова и снова сведёнными судорогой пальцами перебирал вещи и обшаривал карманы рюкзака: ключи, наушники, телефон, книга, кошелёк, шарф, таблетки, брошюры...       Не достаёт только паспорта.