В ловушке времени

      Я стоял перед масонами, впечатавшись спиной в холодное железо двери, будто загнанный в ловушку зверь. Гнетущая тишина била по нервам грозным набатом.       — Что вам от меня нужно? — дрожащим голосом выкрикнул я, первым не выдерживая этой нервотряски.       — Месье Бан уже выдвинул вам наши пожелания, — ответил мне ван Свиттен непривычно сурово. — Нам нужны все известные вам сведения об Ордене времени.       — Я ничего не знаю, — как можно твёрже ответил я, между тем безвольно сползая по двери вниз. Силы покидали меня с каждой минутой, я даже на ногах уже не держался.       — Нам так не кажется, герр Локонте, — свысока ответил масон и повторил ещё жёстче: — Что вам известно?       — Ничего!       — Герр Локонте, — как можно мягче проговорил масон, пытаясь подкупить меня любезностью, — мы же были с вами друзьями. Так почему бы вам не оказать дружескую услугу и не помочь братьям в их деле.       — Идите к чёрту! — зло выплюнул я, вконец осев на каменный пол.       — Что ж, мы хотели как лучше. Несите его.       Сил сопротивляться не было никаких. Да и что я мог сделать против полдюжины крепких мужчин в своём состоянии? Меня грубо подхватили под руки и поволокли к другой лестнице, уходящей ещё ниже, в подземелья. Внизу живота завязался большой нервный узел. Не к добру, что мы направляемся именно туда. Я в подземельях масонов не был, но могу предположить, что в их кружок интересов не входит вязание спицами.       Сырость и холод длинных коридоров меня пугали до дрожи во всём теле. Масоны шли молча, будто были участниками мрачной похоронной процессии. Сердце, словно бешеное, пыталось вырваться из груди. Мне казалось, его буйные удары о мои рёбра должны быть громче шагов процессии.       — Куда вы меня ведёте? — не выдерживая, дрожащим голосом воскликнул я, но никто не ответил. Будто не слышали.       Я попытался вырваться, но масоны ещё крепче вцепились в мои предплечья, доставляя неприятную боль. Мы оказались в самой дальней части подземелья у массивной железной двери. Её с грохотом отворили, пропуская процессию внутрь. Свет свечей и факелов озарил помещение и его содержимое, страшными тенями расползающееся по стенам. Значение и функции железных и деревянных орудий разных форм и размеров, расставленных по комнате, были мне, к горькому сожалению, известны. Все мои внутренности сжались, паника подступила к груди. Мы находились в камере пыток.       Страх оледенил мою кровь. Я безвольной куклой повис в руках двоих масонов, испуганный и оцепеневший. По знаку ван Свиттена они усадили меня на тюфяк. Лишь только я почувствовал прикосновение кожаной кушетки, вся кровь прилила мне к сердцу. Я блуждающим взором обвёл комнату. Мне почудилось, что, вдруг задвигавшись, ко мне со всех сторон устремились все эти безобразные орудия пыток. Виденные мною только в фильмах и на картинках, они сейчас походили на летучих мышей, тысяченожек и пауков. Казалось, что они сейчас начнут ползать по мне, кусать и щипать моё тело.       — Повторюсь в последний раз, герр, — снова зазвучал вкрадчивый голос ван Свиттена, заметившего замаячившую в моих глазах смертельную панику. — Вы готовы с нами сотрудничать?       Я не был героем, никогда не хотел даже казаться им, и, наверное, сейчас бы сознался масонам во всём, боясь пыток и боли, но предупреждение "Берегись раба Уробороса!", написанное рукой Дова, не выходило из моей головы, будто отпечатавшись на подкорке сознания. По сути, я не мог им ничего рассказать, потому что практически ничего и не знал. Что мне известно? Только то, что Дов, уехавший в Лондон, нашёл Орден и, скорее всего, уже научился перемещаться во времени. Только вряд ли они мне поверят, что я больше ничего не знаю. А может, Дов считает, что это именно те сведения, которые им нужны и о которых мне нужно умалчивать? Значит, придётся держаться.       — Мне нечего вам сказать, — хладнокровно ответил я, бесстрастно глядя в глаза масона. Страх будто пропал. Я уже не боялся того, что может со мной произойти.       — Что ж, с чего же нам тогда начать, чтобы развязать вам язык? — он в наигранном раздумье завёл глаза к небу, надеясь тем самым вселить в меня испуг, и с минуту колебался, словно поэт, который приискивает рифму для своего стиха. Страшного, полного боли стиха... — Дыба.       Он сделал знак рукой, и меня потащили к деревянному столбу, обвитому массивными ржавыми цепями. С меня, не церемонясь, грубо стянули кафтан и камзол, оставляя в одной рубашке, прижали к столбу и за спиной сковали руки цепями. Ван Свиттен подошёл вплотную и угрожающе прошипел:       — Герр Локонте, вы же музыкант, а значит, вам ещё понадобятся руки, так что советую сознаться, что что-то вы да знаете.       Я знал, что он выполнит свою угрозу, даже не дрогнув. Врал я — на самом деле я боялся, до смерти боялся. Дов. Он заранее знал, что меня схватят и будут силой выуживать сведения. Значит, он придёт, придёт и спасёт меня; надо только продержаться это время и не сломаться.       — Даже если бы и знал, не сознался бы, — сказал я довольно резко, сделав свой выбор.       Ван Свиттен отдал приказ, и один из масонов потянул за рычаг. Цепь стала поднимать мои руки кверху, выворачивая конечности из суставов. Нарастающая боль жгла всё сильнее, и душераздирающий крик, которого я не мог удержать, разнёсся по подземелью зловещим эхом. В этот же момент мне под дых прилетел сильный удар, заставивший меня мучительно скорчиться и ещё сильнее вывернуть руки.       — Как ты попал в восемнадцатый век? — раздался откуда-то беспощадный голос ван Свиттена.       — Не знаю... — задыхаясь от боли, проговорил я. — Не знаю, я был без сознания... — ещё удар.       — Кто это сделал?       — Не знаю!.. — ещё удар. Я зашёлся в сильном кашле и почувствовал железный привкус во рту.       — Не знаю! Я не видел его! — меня толкнули в грудь, заставив спиной прижаться к столбу, отчего безжалостная боль в руках усилилась во сто крат.       — Это был Дов Аттья?       — Нет... Да... Не знаю!.. — всхлипывая, я будто в лихорадке вертел головой. Слёзы боли и отчаяния покатились по лицу, и я с этим ничего не мог поделать. Я не рассчитал своих сил, идя на пытку. Это была нечеловеческая боль. Казалось, ещё чуть-чуть и руки просто оторвутся вместе с мясом.       — Герр Аттья занимался как-то изучением времени и поисками Ордена, но успехов так и не добился. Видимо, он что-то нашёл. Почему ты живёшь у него?       — Интересами сошлись, — рычаг сильнее потянул руки кверху. Я заорал от невыносимой боли, приподнимаясь на носках, надеясь тем самым уменьшить её. — На балу! На балу познакомились! Он узнал, что я снимаю комнату, и предложил устроиться у него.       — Где сейчас герр Аттья?       — Не знаю... Он мне уже несколько месяцев не писал.       Остановите эту боль!       — Ты что-то знаешь. Говори!       — Нет. Нет. Нет, не знаю! — я испустил ужасный вопль боли. Руки были уже почти полностью подняты. Кончиками пальцев я чувствовал твёрдое дерево столба.       — Я ничего не знаю!       Никогда в жизни мне не было так адски больно. Но я держался, надеясь, что смогу это пережить, и молил лишь об одном — чтобы они не знали про Антонио. Сердце моё бешено забилось птицей в клетке от мысли, что его могут использовать, чтобы разговорить меня. Нет, только не это!       Присутствующие масоны, кроме ван Свиттена, были в кожаных масках, но Лорана среди них не было. Это удручало — хотелось посмотреть в глаза подонку, обрёкшему меня на этот ад.       Что они со мной только не делали: били, терзали, рвали, топили в ледяной воде. В какой-то момент мне показалось, что масоны теперь это делают не ради нужных им сведений, а ради забавы — вот что ужасно.       Боль была безумная. Именно так: я словно обезумел, ничего не соображал и не понимал, что происходит. Моё тело пыталось отгородиться от боли, и меня снова и снова засасывало во тьму, которая на секунды или даже на целые минуты отрезала меня от страданий, зато не давала воспринимать реальность.       Я попробовал отделить их друг от друга. Небытие было чёрным, безболезненным. Реальность была красной, и меня словно сбивал автобус, колотил боксёр и топтали быки одновременно; меня окунали в кислоту и распиливали на части.       В реальности я осознавал: есть нечто гораздо более важное, чем эти пытки, хотя что именно, вспомнить не мог.       Голоса, крики, новая волна боли.       Сколько же прошло времени? Несколько минут? Дней? Месяцев? Будто бесконечность в аду.       Боль исчезла совсем. Я онемел, ничего не чувствовал и не видел, зато мог слышать. В лёгких опять появился воздух, он раздирал мне глотку грубыми пузырями.       Будто сквозь толщу воды я услышал, как мои мучители удаляются из комнаты, оставляя меня, словно безвольную куклу, подвешенным за руки на цепях. Они забрали весь огонь и ушли, оставляя меня во тьме. Грохот от хлопнувшей двери эхом раскатился по стенам и замолк, погружая меня в мёртвое безмолвие подземелья.       Кромешная тьма. И ни звука. Пустота. Совершенная. Я почувствовал себя покинутым богом и людьми; моя голова упала на грудь, как нечто безжизненное, лишённое силы.       Я один. И никого... Покинут, оставлен всеми. Забыт... За что?..       Я исступлённо закричал, но эхо моего голоса, раздавшееся со всех сторон, заставило завибрировать воздух, холодными объятьями охвативший меня всего.       Страшная паника разрасталась в груди. Я кричал, рвался, звал на помощь и плакал, как ребёнок. Но никто не отзывался.       Я попытался найти сердце, ощутить его, но безнадёжно заплутал в собственном теле. Я не чувствовал того, что должен был чувствовать, всё было не на своих местах.       Меня затопила тьма чернее прежней — будто на глаза надели плотную повязку. Причём она закрыла не только глаза, меня самого придавило тяжеленным грузом. Сопротивляться я не мог. Проще сдаться. Позволить тьме столкнуть меня вниз, вниз, вниз, где нет боли, нет усталости и нет страха...       Если бы дело было только во мне, я бы не смог долго бороться с этим желанием. Я ведь всего лишь человек, и силы мои — человеческие. Но дело не только во мне. Если я сейчас сдамся тьме и позволю ей стереть меня, он будет страдать.       Антонио. Мой Антонио. Наши жизни переплелись в единую нить. Перережь одну, и лопнет вторая. Если бы он умер, я бы не вынес. Если умру я, не вынесет он. А мир без Антонио для меня не имеет никакого смысла.       Не знаю, сколько времени прошло, но для меня оно остановилось. Сквозь пелену беспамятства откуда-то, будто издалека, из-за плотной толщи воды, раздались звуки приближающихся шагов, а в закрытые глаза ударил ослепительный свет.       Наконец я сумел разлепить веки и сфокусировать зрение; всё вокруг стало абсолютно чётким. Ко мне приблизился мужчина, освещая комнату ярким светом. В пришельце я узнал Лорана.       — Прости, — тихо заговорил он с выражением страдания на лице. — Прости, Мик, я не знал, что они так с тобой поступят. Мне очень жаль...       — Нет. Нет, уйди... — забормотал я, словно в бреду, и попытался отстраниться от него, но боль, пронзившая всё тело, не давала даже двинуться.       — Я помочь пришёл, дурень, — он открыл ключами кандалы и подхватил моё безвольное тело, отчего его пронзила новая волна боли, и я не сдержал мученического стона. — Тш-ш-ш, потерпи, мы скоро выберемся отсюда, — он накинул на меня тёплый плащ, бережно взял на руки и понёс вон из этого ада.       Мне уже было всё равно, что со мной будет. Всё равно, спасает ли меня Лоран или несёт на новую пытку. Я просто позволил себе закрыть глаза и хотя бы на мгновение почувствовать покой.       Лоран шёл медленно, без огня. Наверное, он знает местную систему коридоров и хорошо в них ориентируется. Я слышал его прерывистое дыхание и тяжёлую уверенную поступь шагов. С чего он решил меня спасти, хотя сам же и обрёк на мучения? Я буду намерен у него это узнать.       Из-за очередной двери потянуло холодным ветром. Мы выбрались наружу, где сыпал мокрый снег и стоял сумеречный мрак. Лоран осторожно поставил меня на ноги.       — Дальше ты сам.       — А ты? — я не хотел сейчас оставаться один и с недоумением уставился на Лорана, твёрдо решившего меня сейчас кинуть.       — Они скоро спохватятся, что ты пропал. Я постараюсь убедить их в том, чтобы они оставили тебя в покое, а ты уходи и спрячься. Не возвращайся только домой, там они будут ждать тебя в первую очередь, поезжай к своему Сальери.       — Откуда ты... — я чуть не задохнулся от возмущения и страха.       — Ой, да ладно, — фыркнул он, — вы бы с ещё большим обожанием смотрели друг на друга, тогда бы не только я — вся Вена бы заметила. Не в этом суть, просто заляг на дно. Я постараюсь всё уладить, — он наклонился ко мне и осторожно приобнял за плечи. — На всякий случай прощай.       Я не пошевелился, продолжая тупо на него смотреть. Было странно осознавать, что здесь нет никакого подвоха. Может, его и правда нет? Я верил Лорану и сейчас верю, хоть он и предал моё доверие предательством.       Я развернулся и поволок ноги в сторону тёмного переулка, цепляясь за холодные стены домов.       — Микель.       Я обернулся. Лоран, стоя в дверях, провожал меня взглядом, полным сожаления и раскаяния.       — Прости меня. Поверь, я не желал, чтобы всё так закончилось.       — Не надо. Всё хорошо, — я выдавил из себя жалкое подобие улыбки, надеясь хотя бы этим скрасить свой убитый вид, и пошёл дальше, изо всех сил стараясь не выказать тех мук, которые мне причиняло каждое движение.       Холодный ветер, бьющий в лицо, мокрая слякоть под ногами, тёмное, заволочённое тучами небо — и ничего больше. Шатаясь, я брёл по проулкам, словно пьяный. Мне встречались редкие люди, и я пытался обратиться к ним за помощью, но они шарахались от меня, как от прокажённого. Не знаю, что я из себя представлял, но люди проходили мимо, упорно не желая меня замечать. Хотелось разрыдаться от отчаяния и обиды, но я сдерживался и продолжал идти. Путь был очень долгим, но я его преодолел. Вот он, столь родной и любимый дом. Но почему в нём не горят огни? Может, Антонио спит?       Я из последних сил рванул к дому и завалился на дверь, неловкими движениями барабаня кулаком по двери. Никто не откликался. Я продолжал бить по двери, со слезами отчаянно зовя Антонио, но в доме даже свет не зажёгся.       Антонио нет, он ушёл, а у меня совершенно не осталось сил. Что ж, я сражался, сражался до последнего, но, видимо, этого было мало. Прискорбно, что так оно получилось...       Мокрый снег бил по лицу и насквозь мочил одежду, заставляя дрожать от пронизывающего всё тело холода. Мне уже больше ничего не остаётся. Я сполз по двери вниз и свернулся калачиком, закрывая глаза и погружаясь в новую бездну беспамятства...