В ловушке времени

      За тот вечер, что я провёл с Алоизией у фортепиано, нам удалось не только написать почти всю нашу программу, но и познакомиться друг с другом как "дети музыки", как нас украдкой назвал отец-Вебер. Я был слишком увлечён тем, чтобы сочинять ещё и ещё, а Алоизия пыталась привлечь моё внимание к себе: кидала томные взгляды, как бы случайно касалась моей руки своей, нежно вздыхала... А я? Я этого просто не замечал — так был увлечён написанием нового произведения.       Вскоре пришли родители узнать, как всё прошло. Алоизия хоть и была рада тому, что я ей создал программу, но всё же имела разочарование, которое не укрылось от её матери. Я же, наоборот, был в замечательном расположении духа.       Мне отвели небольшую уютную комнатку на втором этаже, похожую на номер гостиницы, только восемнадцатого века: высокая кровать, письменный стол со свечой, стул и платяной шкаф. Мило, и всё же лучше, чем ничего. От слишком сильных впечатлений, полученных за день, я уснул сразу же, стоило мне лечь в постель.       Когда утром я раскрыл глаза, мне понадобилось добрых полминуты, чтобы понять, почему я нахожусь не в своей кровати. Точно, восемнадцатый век и новая жизнь под новым именем. Интересно, мне тут хоть какие-то документы полагаются? Спрашивать об этом Веберов нельзя, иначе прогонят. Конечно, можно стараться избегать этого вопроса как можно дольше и надеяться на лучшее… но разве это гарантия?       Мои размышления прервал тихий стук в дверь.       — Войдите, — автоматически сказал я. В комнату вступила одна из дочерей Вебера, тёмненькая, не очень красивая, но милая девушка. Я спохватился, что на мне кроме сорочки ничего нет, и быстро прикрылся одеялом. Это действие не укрылось от её глаз.       — Фройляйн Вебер, простите за мой вид.       — Ничего-ничего, герр Моцарт, — быстро заговорила она, немного краснея. Только теперь я увидел, что в её руках был большой кувшин. — Матушка велела подать вам воды, чтобы умыться.       — Оу, спасибо, — ну вот, теперь и меня ввели в неловкость. В комнате повисло молчание. — Фройляйн Вебер…       — Просто Констанц, — быстро поправила меня девушка и улыбнулась. От этой милой улыбки будто исчезло бывшее между нами напряжение.       — Тогда я просто… — как меня там? — Вольфганг.       — Хорошо, Вольфганг, — её улыбка стала ещё шире. — Когда Вы приготовитесь, мы ждём Вас внизу на завтрак, — на этих словах она будто вспомнила, что в руках у неё кувшин с водой, торопливо поставила его на стол и вышла из комнаты, не оглянувшись.       Интересно, сейчас ко мне вошла девушка, которая уже годится на выданье, причём вошла к незнакомому мужчине в спальню. И таких девиц здесь целых четыре. Насколько мне известно, честь незамужней девушки тут имеет большое значение. Так почему мать послала ко мне свою дочь? Может, здесь с этим намного проще, чем я думал?       Отмахнувшись от своих размышлений, я наконец встал с кровати и подошёл к столу. Под ним я обнаружил тазик с мыльными принадлежностями. Холодная вода помогла мне взбодриться и прийти в себя после сна, который, на удивление, был крепок. Теперь мне предстоит подумать о том, что предпринимать дальше. Конечно, я могу плыть по течению, как вчера, и просто ждать того, что будет дальше. Другая проблема — как себя не выдать? Волновало то, что я могу спалиться на какой-нибудь простой мелочи, но что тогда? Вряд ли меня сожгут на костре — это время уже прошло… надеюсь. Ну, предположим, если я что-то выдам «ненормальное» по местным меркам, тогда мне светит либо психушка, либо тюрьма, и оба варианта меня определённо не устраивают. Помыслить даже страшно о таких вещах.       Но я же ведь могу попросить помощи. Констанц, как мне показалось, вполне может войти в моё положение и что-то подсказать на этот счёт. С ней определённо надо поговорить.       И последний вопрос — насколько я здесь задержусь? Что мне известно наверняка: без того незнакомца из парка я точно не смогу вернуться домой, ибо вообще не имею представлений, как это сделать. Хотя нет, имею: заморозить своё тело на двести лет и проснуться в тот злополучный день, когда вся эта кутерьма со мной произошла, но, увы и ах, восемнадцатый век не обладает тем оборудованием, которое смогло бы это совершить. Остаётся только ждать и молиться, чтобы всё закончилось благополучно.       Последующие дни я был обязан сочинять для театра и репетировать с Алоизией, ведь уже через неделю должен был быть приём у княгини. Девушка была не промах, так что всё шло на ура. Станси, — так я стал называть Констанцию — как я и надеялся, помогала мне с адаптацией в новом обществе. Как-то я подошёл к ней и деликатно намекнул, что моё препровождение в Италии было слишком затянутым, поэтому я забыл о многих примитивных вещах, и мне требуется её помощь в том, чтобы освоиться. Девушка очень обрадовалась, что я обратился именно к ней, и с удовольствием пообещала мне помочь. С тех пор, если я делал или говорил что-то не так или не к месту, Станси делала мне условные знаки или напрямую говорила о моих оплошностях.       Скажу честно, на первых порах было действительно всё ужасно, и даже не в плане моральных и этических перемен. Нет, но все эти переживания и волнения пагубно отразились на моём здоровье: голова болела и кружилась, и ещё у меня возникло жгучее желание прочистить себе желудок, ибо воротило меня как после нехилой попойки. Ещё я подозревал, что это сказывалось также из-за своего рода акклиматизации, только у нормальных людей она происходит, когда они переезжают с одного места на другое, скажем, с севера на юг, где условия и климат совершенно разные, а у меня получилось, что переезд произошёл из одного времени в другое, и я так подозревал, что всё же я какую-нибудь заразу да подцепил. Господи, хоть бы не холера! Слава Всевышнему, прививки от туберкулёза и оспы у меня сделаны.       Но буквально через пару дней я полностью пришёл в себя. И вроде бы всё пошло своим чередом, меня принимали в моём новом пристанище как родного. Единственная вещь, которая меня настораживала, так это то, что в нём я считался потенциальным женихом: меня везде подстерегало как минимум одно чадо Сесилии и Фридолина. Притом каждая из них боролась за частицу моего внимания. Один раз Софи и Жозефа чуть не подрались. Как оказалось, Сесилия тоже была настроена на то, чтобы меня пристроить к одной из дочерей, по крайней мере, я так понял из её намёков. В итоге меня это уже настолько вывело из себя, что пришлось соврать про невесту, которая ждёт моего возвращения в Зальцбурге. Услышав это, девушки хоть и перестали откровенно задираться, но их разборки переросли в "Холодную войну" в виде мелких пакостей. Поэтому, когда не было репетиций, я сбегал из дома, чтобы прогуляться и расслабиться от этой суеты. Фридолин мне заплатил за неделю вперёд, поэтому я мог позволить прикупить себе что-нибудь интересное: пишущие перья, новый камзол или какую-нибудь книгу. Гуляя, я всегда заходил в тот самый парк в надежде найти того незнакомца, но безуспешно. В дом я возвращался к вечеру, ужинал вместе с Веберами, затем все шли в гостиную, и мы с Алоизией исполняли что-нибудь для большого семейства.       Так прошла неделя. На приём к герцогине мы поехали все вместе. В честь этого я даже купил новый сюртук нежно-розового цвета. Видимо и для Веберов это было торжественным событием, потому что они начали собираться ещё с раннего утра. Целый день из комнаты я слышал грохотание и раздраженные крики Сесилии, которая была всем недовольна. В полдень пришли цирюльники с помощниками навести красоту дамам. По настоянию мадам Вебер я тоже отдался в лапы этим брадобреям, опасаясь за свою внешность. Посмотревшись после в зеркало, я понял, что всё было не так уж и плохо, единственная проблема — огромное количество пудры и румян, которые я сразу же пошёл смывать губкой и стал вместо этого сам наводить себе марафет тем, что было у меня с собой из продвинутого двадцать первого века: тушь и тени моё всё, и даже путешествие во времени у меня этого не отнимет.       Все приготовления были закончены перед самым выходом. Я подивился красоте каждой из девушек, одетых в пышные платья и ярко напомаженных тем, чем пытали меня. Мадам Вебер суетилась больше всех, поэтому она затолкала всех в заказанную карету за пятнадцать минут до намеченного времени выхода. Это было моё первое мероприятие в восемнадцатом веке, и я очень волновался. Несколькими днями ранее я вспомнил, что не знаю ни правил этикета, ни танцев, ни формальностей — ничего. За помощью я, как обычно, обратился к Констанции, которая безотказно и с удовольствием помогала мне. Я был очень перед ней виноват за отдавленные в танце ноги, но она лишь смеялась на это и давала сдачу в виде несильной оплеухи, больше напоминавшей невинную ласку.       Но теперь я знал этикет восемнадцатого века, был подготовлен, и мне остаётся только не оплошать. Мы приехали в загородный дворец с огромным ухоженным парком. У подъезда стояла целая цепь из карет гостей. М-да, до изобретения первого автомобиля ещё сто с небольшим лет, а понятие «пробка» уже укоренилось в быту цивилизованного человечества. Хотя скажу вам, что за время, проведённое в восемнадцатом веке, я понял, что, по сути, люди не так сильно изменились за двести лет — только мода поменялась, произошёл технический прогресс и родился Джон Леннон.       Я прервал свои мысли, когда наша карета подъехала ко входу и швейцар открыл нам дверь. Как истинный джентльмен, я вышел первым и подал руку всем дамам, не исключая мадам Вебер. Последним выбрался Фридолин, крепко пожав мне руку.       И мы вошли во дворец, полностью набитый людьми. Такое шикарное зрелище я только в фильмах видел, но самому участвовать в подобном событии — не сравнится даже с кино или книгой. Я старался не уходить далеко от моих компаньонок. К Веберу подходило много народу, и каждый его приветствовал как старого знакомого. Фридолин смеялся, тепло отвечал на рукопожатия и с гордостью представлял всем своё чадо. К моему удивлению, меня он тоже представлял в качестве "старого приятеля и гениального музыканта". Что ж, спасибо ему на этом.       Вскоре нас вышла поприветствовать хозяйка сего мероприятия, княгиня Оранская. Это оказалась милая женщина средних лет в ярком платье и высоком мудрёном парике.       — Герр Вебер, я так рада, что вы всё-таки смогли приехать ко мне, — она добродушно улыбнулась мужчине и протянула руку для поцелуя.       — Я тоже очень рад. Позвольте вам представить моё семейство, — он по очереди представил сначала жену, потом дочерей. После, указав на меня, произнёс: — А это мой очень хороший друг, Вольфганг Амадей Моцарт. Рекомендую.       — Герр Моцарт, — княгиня приветственно наклонила голову и протянула мне руку.       — Мадам, — как истинный джентльмен, я поцеловал её руку, галантно поклонившись. Женщина зарделась румянцем как юная девица.       — Фридолин говорил, что сегодняшняя партия его дочери — творение ваших рук.       — Да, княгиня, и я надеюсь, что она вам понравится.       — Тогда чего же мы ждём? — женщина посмотрела на часы, стоявшие на камине. — Почти все гости уже собрались, поэтому вы можете начинать.       Я снова поклонился княгине и посмотрел на Алоизию. Она разволновалась, быстро задышала, а Сесилия подошла к ней и стала приободрять. Я оглянулся на Станци — она улыбнулась мне, и я прочитал на её губах: "Удачи". Нам дали немного времени, чтобы мы успели подготовиться: Алоизия разрабатывала свой голос, я раздавал оркестру ноты. Когда все приготовления были закончены, я встал на место дирижёра, поклонился слушателям, оркестру и поднял палочку над головой.       О навыках дирижёра я знал только из теории, но сейчас, стоя перед музыкантами, я чувствовал правильность своих действий, будто нашёл своё истинное место. Скрипки заиграли, их подхватили виолончели, и они вместе слились в своём быстром темпе. Я жестом дал знак Алоизии, и девушка запела громко, высоко и чисто. Я смотрел на неё с восхищением и жаром, как художник смотрит на натурщицу, собравшую в себе воплощение его идеала. Так и сейчас моя муза пела мою арию под мою музыку, и это было... идеально!       Ария оборвалась финальным аккордом, и я повернулся к публике. Люди смотрели на меня с недоумением, но никто не аплодировал и не говорил ни слова. Стояла полная тишина, из-за чего моё сердце тоже замолкло на несколько мгновений. И только тогда, когда раздались одинокие хлопки хозяйки бала, их подхватили другие, и зал затрясся от аплодисментов. Что ж, буду считать, что всё прошло удачно.       — Сударь, — княгиня подошла ко мне, продолжая хлопать, — вы поразили меня! Это что-то новое! Скажите, кто вас учил?       — Мой отец, — с поклоном ответил я. — Он сам был музыкантом и с детства учил меня всему.       — Тогда мои почтения вашему родителю. Это было прекрасно! Почему я о вас раньше ничего не слышала?       — Я был в Италии, — просто пожал я плечами.       — Италия! — восхитилась княгиня. — Родина оперного театра! Вам очень повезло, герр. Надеюсь, вы ещё нам что-нибудь сыграете.       Я обратил внимание, что княгиня ни разу не оглянулась на Алоизию, из-за чего та покраснела от обиды. Мне стало жалко девушку за эту несправедливость.       — Мадам, вы бы не услышали этого, если бы не мадемуазель Вебер, — я подошёл к Алоизии и с поклоном поцеловал ей руку. — Ведь именно она вдохновила меня на эту работу. Она моя муза, — теперь уже щёки её полыхали от удовольствия.       — Это очень благородно, — княгиня сказала это с пренебрежением в адрес девушки, но я посчитал необходимым не обращать на её тон внимания.       — Вольфганг, это было чудесно! — Станци кинулась ко мне, как только отошла княгиня. Глаза её были полны восторга и восхищения.       — У меня действительно получилось!       — Да... — девушка залилась румянцем и опустила взгляд. Неожиданно заиграла музыка, и все разошлись по периметру зала, освобождая место для танцев.       — Констанц, — обратился я к девушке, — я глубоко благодарен Вам за помощь в моём обучении этикету, и, в качестве признательности за уроки и сожаления за отдавленные ноги, позвольте пригласить Вас на танец.       Девушка засияла, глаза её засветились от радости, и это показалось мне очень милым: улыбка её красила. Она подала мне руку, и мы пошли к остальным танцующим. Семья Веберов с удивлением смотрела на нас, в их взглядах читались немой вопрос и недоумение, а Констанц даже не взглянула на них.       Всё последующее время было полностью насыщенно музыкой, танцами и новыми знакомствами. Скажу честно, что это самый потрясающий день в моей жизни! Это чудо! Но, что самое приятное, я здесь теперь имел уважение, имел статус, чего у меня не было в моём времени.       Мы с Веберами пробыли на балу до самой поздней ночи и вернулись домой уже под утро. В кровать я лёг с хмельной головой, полной новых образов и впечатлений, и сразу же заснул крепким сном, полным ярких красочных образов с моего первого бала в тысяча семьсот восемьдесят первом году.