«Blood sugar baby»

Не жалей божка-истукана, Не точи его, словно червь, Достаточно жить в его ранах И насиловать его жертв.

Даже когда контуры стали четче, а оттенки различимее, да и зрение дотянуло до комфортных восьмидесяти процентов, Тэхён предпочел притворяться полуслепым и слабым, вымученным и прикованным к постели. Нарочно. Из него высосали все силы, тратить их еще больше не хотелось и не моглось. Достаточно. Каждый день он боялся проснуться и снова не увидеть никого, кого знает, на кого смог бы опереться: Намджун, еще вчера сознавшийся во всех грехах, не пробудил в Тэхёне должного доверия, откуда бы тому взяться?... Будни срастались паутиной, как в кошмарном сне. А сон таковым не был, рвался под веки реальностью, безрадостной и тихой. Бомсу посчитал и уверовал, что станет лучшей партией для Тэхёна и приходил кормиться безразличием, которое сыпалось с прежде отзывчивого мальчика вместе с золотистой пылью растаявшего в комнате солнца. Он отказывался и смотреть в его сторону, а у Бомсу не хватало жестокости развернуть его силой. Если только он узнает, что Тэ может перенести перелет без последствий, что послеоперационный риск сведен к нулю, всему придет однозначный конец: Тэхён не выкрутится даже при помощи Намджуна, попадет под раздачу и совершенно точно не сможет себя защитить, в очередной раз пожалев кого-нибудь другого. Сиделка не разглашает маленькой тайны почти не видящего. Не от чистого сердца. Тэхён согласовал с ней и с приглашенным доктором, приближенным ко дну, о хорошей оплате после, взял их реквизиты и заверил словом. От доктора же до Тэ дополз слух о возобновившемся шуме вокруг Чон Чонгука, в подземельях и криминальных кулуарах только о нем и судачат. Одно его имя пробрало до мурашек и всколыхнуло воздух. Тэхён отчаянно подумал: «как хорошо», понадеялся, воспрянул духом, но так же быстро угас, одернул себя за вдруг воспалившуюся эгоистичность. Если Чонгук и пошел на это ради Тэхёна, то оно того не стоило. Велика цена. Какой он дурак, попадется в ловушку, подставится по полной…! А ведь у него хватит отчаянности. Конечно, если нет другой причины и мотива, исключать который невозможно. То самое желание вернуться на круги своя, вернуть власть, значимость, статус. Тэ не стал бы осуждать, всегда держал на привязи мысль, что потеря Чонгука есть вопрос времени, а присутствие/отсутствие его самого рядом расценивается как структурный элемент, пустота, что обязана быть запомнена. Тяжело дается бдение в нигде, когда коптят собственные воспоминания. Тэхён пропитался Чонгуком в непростительных дозах, и был всего лишь единственный раз, когда он плакал от счастья, согретый Чонгуком, заново рожденный. Он не привык быть любимым, и то, что дал ему Чонгук – сверх меры, апофеоз вероятной нежности, почти обреченной, негасимая последняя искорка, а потом переполненная пепельница. Их недолгая близость доказала Тэхёну, что им по пути, но этот путь губителен, они растворяются друг в друге настолько, что отпадает все остальное, становится ненужным. Тэ не метит в идолы, Чонгуку таковые никогда не требовались, он сам - идол. Они обещали, что выстоят и никогда не состарятся, пропивая печень и прокуривая легкие в окружении красивых и потерянных, сексуальных, они будут на вершине, потому что третьего не дано. Так завещал Чонгук, успел добиться и все потерять. Как бы то ни было, у него остался Юнги, а значит, он не один. Тэхён на него уповает. В случае, если ему не удастся снова увидеться с Чонгуком, он хотя бы будет за него спокоен. Тот хён не даст пропасть, пусть и сам пропащий. Они с Чонгуком могут быть идеальными. Забежавший ранним утром Намджун огорошил резким появлением и предъявленными требованиями, объяснениями наспех, всучил сонному еще Тэхёну билет на самолет и сумку с документами, трепетно обнял и шепнул: «Десять». В десять вечера Тэхён должен выйти и быть отправлен черт пойми с кем, черт пойми куда. Судя по тому, как Нам прощался с Тэ – будет занят отвлечением внимания Ли Бо на свой страх и риск. Намджун обхватил голову Тэхёна руками, внимательно и любовно посмотрел ему в глаза, улыбнулся и попросил прощения в сотый раз, а затем осторожно прижался к его губам, и Тэхён не воспротивился, не оттолкнул. Он едва успел проморгать слезы, как на его плечах от Намджуна остался только запах. …Разжевывая печаль вместе с овощной кашей, Тэ провожает глазами закат, который почти не видно: только пунцовые пятна на кончиках ветвей. Он заскучал, а сиделка уткнулась в книгу и задремала. Отставив поднос, Тэ набросил кофту и выглянул в коридор, наткнулся на две грозные фигуры подставных охранников и нырнул обратно. Еще не десять. Но самое время скатиться по двери на пол и ослабеть, нечаянно разрешить себе развалиться, поджав колени. Плача надсадно, сжимая голос до коротких всхлипов, Тэхён чувствует себя жалким утопленником. Лучше бы он пребывал в слепоте, лучше бы умер до того, как попасть сюда, прямо там, в руках Чонгука, задохнулся бы им, был порван его мощью, изувечен лаской. Тэ так бы и не различил его лица, зато обвел бы напоследок губами, запил бы испариной с кожи. Самая предпочтительная смерть – только с ним, там, где он, и как бы ни было плохо и тошно, Тэхён стирает слезы и восстанавливает дыхание, упрямо цепляясь за то, что хуже уже не будет. Около получаса приходит в себя, пробует сорвать замок с решетки окна, но тот непоколебим. Тэ психует и тяжело опускается на кровать, расшвыривая подушки. Всё. Хватит. Дыши. Ради Чонгука. Еще разок, рывок и без сожалений, наскрести терпения и сил, взвалить на горб неподъемную ношу. Перелететь в другую страну, чтобы дать фору Намджуну, Хосоку, дать всем возможность доиграть, а самому – дострадать и как-нибудь выжить. Почему Тэхён не может вернуться к Чонгуку так запросто? Потому что Бомсу последует за ним, и война окончится отсечением всех причастных голов. А раз так, во имя цели - им в другую сторону. Намджун обставит похищение Тэхёна гонконгской группировкой, с которой Бомсу давно не ладит, и волей-неволей тот приблизится к той части плана, что так необходима для правильной развязки заграницей. В десять, обняв опешившую сиделку и перебросив через плечо сумку, Тэ укутывается в пальто и поднимает воротник, идет на заклание, сопровождаемый в черный фургон двумя незнакомцами. Он спросил у одного, не знает ли он, случайно, что это за гротескное старое здание, и когда узнаёт, что это детский дом, вздрагивает. — Неприятное место, — выдыхает Тэхён, захлопывая дверь и оставаясь наедине с водителем. В повернутом лобовом зеркале он замечает остуженные глаза. — А я здесь вырос, представляешь? Фургон тронулся с места, и только в эту минуту Тэхён сообразил, что сел не туда и уехал не с тем, растерянно огляделся и напрасно дернул ручку: заперто. Он мог доехать до аэропорта, а мог и не доехать. Хосока предугадать сложно, Хосок всегда впереди на несколько шагов.

***

От количества выпитого спиртного Чимина уже начало штормить и тошнить, но он все же усердствует и движется к цели: хочет подойти к Юнги, чтобы обнять его. Прямо в этот момент, за то, что он есть, такой элегантный и простой, ему можно завидовать. За то, что вокруг куча поклонников, за то, что он бесстрашный и гордый. Народ веселится, народу все равно, что за водопады из говна льются им за шиворот, пока спит сознание. Музыка в клубе ухает, как под огромным тазом. Бом-бом-бом. Всё в уши, слова – мимо. Огонёчки с танцпола разукрашивают одежды и лица. Где же, где же друзья? Чимина несет толпою, как осиновый листик по реке, пока он не прибивается, наконец, к Юнги и не целует его в щеку. В то время как сам Юнги сосётся с боссом и бессовестно на него налегает, тоже пьян и накурен. И если они с Юнги отрабатывают ночь, то Чонгук объезжает важных лошадей, чтобы начать не с нуля. Чонгук, не зажимающий всех подряд по углам, не бухающий до потери пульса, а собранный: ограничился всего одной дорожкой кокса за компанию, а дальше – переговоры. Юнги пробивает ему дорогу, держась рядом, потом пристает, потому что голова дурная и хочется секса или трястись в оргии, чтобы публичным унижением выгнали и последние крошки памяти о каком-то там дохуя важном человеке. Что ему должно быть до того славного парня, когда есть такой босс, одетый с иголочки в костюм напрокат, в долгах, как в шелках, зато - свой? И с Чимином Юнги его не делит. Когда он льнет к Чонгуку, тот ни разу не отстраняется. Чимин дуется и обзывает их «жвачками», но только теми, что пристали к подошвам обеих стоп, а потом счищены и сброшены в одну кучу. Сам называет себя урной: он их терпит. Приходится. Им вообще многое приходится вместе и заново, от узнавания базовых привычек, до разделения обязанностей. Сами себе слуги, хотя Юнги посылает их в задницу открытым текстом и не желает марать руки о мытье посуды. Закатывая глаза, на помощь приходит Чимин, а Чонгук садится за компьютер и щелкает по клавишам, сидит на телефоне, а когда засиживается глубокими ночами, то Чим часто застает Юнги под столом или на нем, но эта парочка явно наглеет, и не остается ничего, кроме как раскошелиться на беруши. Все потому, что переселились в однокомнатку Чонгука, чтобы тот смог продать бывшую квартиру Чимина и Юнги по ломовой цене и на отмытые деньги прихватить помещение в аренду. Король не должен быть голым, должен ухватиться за положение корнями и крепко. Чонгук играючи разобрался с бумажками, инстанциями и законом, под новым именем он ненароком исполнил мечту Чимки. — Салон красоты? Да иди ты! — и прыгает по дивану, как ошалелый, Шуга опускает его, потянув за край футболки. — Я из-за тебя пиво разлил, прыг-скот, сядь уже! — Массажный уже не потяну, — пожал плечами Гук. — Как часть этого – может, но не целый. Пока никаких сторонних услуг оказывать не будем, так что иллюзий не стройте. — Иллюзий? Это типа как трахаться, пока парикмахер феном размахивает? — ухмыляется Юнги, и они с Чимином ударяются в смех. — Или минет за маникюрным столом, прикинь, — добавляет Чим. Гогочут, как будто сто лет не смеялись. Вообще-то – да. Напряжение не спадает в целом, лишь отдельными вечерами, если вдруг никому никуда не надо. Чонгук уже не удивляется, что они карабкаются по горячей веревке втроем и не зацикливается на Тэхёне, чтобы не сорваться. Со стороны полнейший похуизм, и Чимина это расстраивает, он, достав неплохой травки, затягивается и спрашивает у Юнги авторитетного мнения, приваливается головой к его плечу. — Он его ищет хоть? Почти месяц проебали уже. Где сейчас Тэхён? Блядь, Юнги, вот ты знаешь, как я по нему соскучился? А после всего, что с ним стряслось, и представить не могу, как в глаза смотреть. — Если они у него видят, так, на минуточку, — сухо подметил Юнги. Он предпочитает не отзываться о той части жизни, в которой обязательно прячется подвох, не выветриваемый ганджей и не заправляемый градусом, а после не выбиваемый и остротой ощущений с Чонгуком. — Чё ты такой жестокий? Не хочешь, чтобы он возвращался? — Чимин отслонился, пьяно качнулся и хихикнул. — Или боишься, что Хосок нагрянет? — Пошел он на хуй, — отплевывается Шуга. — Хотел бы нагрянуть – нагрянул бы. Со своими детскими травмами и зажеванной справедливостью пусть пиздует куда подальше, флаг ему в руки. — Но у тебя же тоже… — Чимин снова льнет, придвигаясь, проливает в ухо влажным еловым воздухом: — Детские травмы. Как будто дразнится, закусывает губу, выгибает спинку и сочно курит. Если бы Шуга встретил его давным-давно, подозревает, этот удивительный мальчишка запал бы ему куда-то глубже, чем в зад. — Чим, давай не будем. Всё, табу. К хуям. Не хочу об этом говорить. И оба покосились на Чонгука, очнувшегося за столом после часовой дремоты на собственных руках. Тот протер лицо ладонью и зажал сигарету зубами. — Вы не стесняйтесь, хотите трахаться – пожалуйста. Мы сейчас в экстремальных условиях, все можно. Они посмеялись. Им, видите ли, совсем не хочется. Выучились сдерживаться и хотят Чонгуку навешать лапши на уши, мол, ничего между ними не было. Он знает, что было. И вышел на балкон, а за ним верная делегация, облепили с двух сторон и шушукаются, как ежики. — Тринадцатый этаж, — многозначительно тянет Юнги. Дух захватывает. Навернуться бы и украсить свежим фаршем асфальт. Но нет. Туда – только пепел. Подавляющая тишина. Только тлеет табак, и слышно, как сжимаются заебавшиеся жрать смог легкие Чонгука. Когда Юнги прижимается ухом к его груди, его иногда глючит, что он слышит треск костра. — Жалко, отсюда не видно, где Тэхён… — вдруг поэтично сожалеет Чимин, уже мало отслеживающий, куда его несет. — Как он там? Чонгук чуть не прожевал окурок: так сжал челюсти, и вышел вон с балкона, набросил куртку и хлопнул входной дверью. На пол рухнула уже много раз падавшая картонная картинка с пером. — Чим, вот ты еблан, — Шуга вышел следом. — Да что вы, какие мы чувствительные стали…! — бросил Чимин вдогонку и скорчил рожицу, бочком двинулся внутрь, в тепло. — Отсосешь ему, все пройдет! Нет, Чим не злится. Скучает. Тоскует. С этими двумя, конечно, хорошо, на стороне с сексом проблем не бывает, но Чим почему-то все равно расшвыривает шмотки и бесится, все чаще волнуется и давит пальцем по сенсорной строчке с контактом. Он ненавидит ту блаженную часть себя, которая в упор не верит, что Намджун такой бессовестный козёл. Не бывает козлов без причин. Но Чонгук знать ничего не знает о прощении, он чётко обозначил позицию: вышибет Намджуну мозги. — Какие бы цели он ни преследовал – он подверг нас опасности. Сказал, как отрезал. А в частности, подразумевает не себя и других, а одного. Чимину перемены в Чонгуке виднеются не сразу, раскрываются постепенно. Впервые тот что-то хочет сделать не ради собственной выгоды. По крайней мере, предпринимает здравые попытки, а если создает видимость, то поразительно приближенную к реальности. При этом его могут разрывать амбиции, он по натуре другой – воин, анархист. Сидеть без дела, плакаться, пресмыкаться – ему претит. А тут приходится выжидать, скрупулезно и тщательно обдумывать, обвешиваться ярлыками и пачками фальшивых документов, постоянно что-то решать во имя спасения Тэхёна, быть бдительнее, чем когда-либо. Надолго ли его хватит, такого отважного? Чимин подпиливает ноготки и жалеет их всех, но особенно Чонгука, выматывающегося за день и успокаивающегося на диване с бутылкой «Cafri», переводит взгляд на поникшего Юнги, тихо мурлычущего у Гука под боком, он пришивается к нему теснее, но оба отполированы какой-то беспричинной грустью заложников. Они втроем здесь, их так много, а Чимка все равно уверен: их тут частично и не полностью, их состав - разбавленная водка. Остальное осело недопустимо далеко. Фактически, Чонгук выезжает на мошенничестве, через третьих лиц перепродает акции на бирже, недвижимость, помогает сбагривать авторитетам краденое. Он – мальчик на побегушках, кусающий за локотки больших глупых дядечек. При Чонгуке молодость, красота и ум, последний окреп с наложенным опытом. Юнги невооруженным глазом, посредством пальцев, губ и интимных изощрений распаковывает настоящего Чон Чонгука, который под коркой не свежий и новый, а переломанный и никак не собирается. Потому ли, что сам Шуга лишен деталей или обоим так удобнее, сказать трудно. С липовых же денег Чон заводит новые знакомства, крышевальщиков, которым все равно, кого сторожить, лишь бы были бабки. Наемникам доверия больше: лимит напрямую зависит от нулей. Чем потом оплачивать долги Чонгук намечает смутно, но правильный ответ – самый искаженный и ожидаемый. Держится, не как положено, на двух китах, его ароматных и гибких мальчиках, закаленных уличным перепихоном, прошедших огонь, воду и медные трубы. Чонгук вертится, как белка в колесе, за главного оставляет Чимина, в то время, когда нужны спецы, а Чим в математике ни бум-бум, пока парится со счетами, с накладными на товар, с количеством поступившего оборудования, заебывает Юнги крайне. — Ни пизды не понимаю! — Чимин откатывается на стуле и хреначит кулаком в стену. — Вот тут ты прав, брат, — Юнги кивает и подходит к ругающемуся на компьютер товарищу. — Куда нам, педикам, такое понимать? Эй, это ж простые экселевские базы, тут всё простенько. У меня в Тэгу один постоянный клиент был айтишником, шарил и не в таком. Кати сюда, сейчас разберемся. И Чимин не ожидал от себя, что так запросто обучаем, что втянется. А, втянувшись, шарит не хуже любого спеца. Потому что давно хотел чего-нибудь такого, что соответствует заброшенным навыкам. И на мастере маникюра сэкономят в легкую: Чим берет вакансию заведомо, стилистом тоже может без проблем. Вот Юнги скромно отказывается идти в парикмахеры. — Если только от слова «хер», не иначе. Чонгуку противопоставить нечего. Они распаковывают кресла из больших коробок, сдирают полиэтилен. Шуга стирает испарину, запыхался. — Хотя бы подборкой кадров займись, — говорит Чонгук. — Справишься? В интернет объявление закинь. Через недельку-другую можем начинать. Вместе с разрываемой пленкой что-то рвется в тишине. Куча бессонных ночей, приглушающих боль оргазмов, откровений, за которыми опасения и безнадега. Утомляемость превышена по всем шкалам. — Зачем это всё, Гук? — Шуга поднимает на него покрасневшие глаза, уже забыл даже, когда в последний раз их подводил, чтобы искрились. — Ты, бля, специально время оттягиваешь?... Вопроса стоило ждать, но ответа на него все равно не находится. Чонгук сам ковыряется в нем не одну неделю. То ли выжидает, что весь заживет, чтобы с мясом не разорваться, выцепив Тэхёна обратно, то ли заплутал. — Наверное, надеешься, что с Тэхёном все в порядке? С какой такой стати? А, это же в твоем стиле - все за счет других! Удобно его похитили, да? Может, мы зря корячимся, не думал? Жив он или нет, до пизды, хоромы же все равно тебе достанутся, снимешь сладкую пенку и опять все заново, через чужие жопы! Гений! — Мы не можем соваться туда втроем, как идиоты из геройских киношек! Нельзя за сутки встать на ноги и идти на штурм. Я сейчас никто. Так не бывает, Юнги, — цедит Чонгук. — А как бывает? — он надвигается, толкает Чонгука в грудь. — Тэхён тебе в принципе нужен или трахнул разок, подарил себя бесценного, и всё?! Что ты сделал, чтобы его вытащить? — Успокойся, а. — Не успокоюсь! Хватит темнить, говори, как есть. — Тэхёна там попросту нет. — Чонгук прискорбно опустил голову. — Я недавно узнал. Ищу зацепки, но толку пока мало, это слишком тяжело с высоты моего нынешнего положения. С нулевой высоты. Маска треснула. Нет-нет-нет. И Шуга разошелся, опрокинул кресло, нервно засмеялся и посмотрел с вызовом. Ожидание его разморило и начинает переучивать. Он тянется к одному, может привыкнуть ко второму, но цепочка от ошейника обрывается между. Чонгук его не держит и не отпускает, Юнги требует какой-нибудь определенности. — Ну и чего же мы ждем? Чего ты добиваешься? — Зависит от того, какой ответ ты хочешь услышать. Зачем я заново по самые уши в дерьмо лезу? — и наступает на него, хватает за волосы, поднимая заостренный подбородок, глядя в поблескивающие гневные глаза. — Да затем, чтобы ты был со своим Хосоком. Чтобы все встало на места, а мы потом с Тэхёном не побирались по улицам. Я не могу вернуть его в самую клоаку, но я обязательно его найду, слышишь?! — А если… — Шуга вдавливает ногти ему в плечи. — А если, он мертв? Чонгука переклинило. — А если Хосок – тоже? Задели за живое неслабо. Сцепились, раздирая друг дружку на части, как обозлившиеся голодные псы. Юнги хватило сил ударить Чонгука головой в лоб, замахать кулаками, повалить его. Рухнул стеллаж с шампунями, красками и бальзамами, что-то пролилось, вмешалось мыльными запахами. Чонгук был тем, кто отбивался и ставил блоки. Юнги не хотел останавливаться, Юнги хотел, чтобы его остановили. В конце концов, он, занимавший положение сверху и разукрасивший Чонгуку лицо, смерил пыл и, ослабив хватку, завалился ему на грудь. Ему с Чонгуком плохо и без него – тоже, но с Хосоком все еще плачевнее, к тому тянет так, что сдохнуть легче, чем ждать. Юнги скатился и отполз дальше, уткнулся лицом в ладони. Сквозь молчание оба что-то успели обдумать. Например, как воняет вся эта разлитая химия, и сколько придется все убирать. Чонгук присел и перчатками размазал кровоточащие ссадины, если бы дал отпор – попортил бы Юнги тотально. Рука не поднялась. В последнее время Чонгук позволяет себя бить всем, кому не лень. Действенное наказание. Блондинка, пошмыгав носом, подползает на коленках и, устроившись у Чонгука между ног, трогательно прижимается с поцелуем к его рассеченной брови, целует виски, щеки, дрожит и облизывает разбитую губу, ощупывает Чонгука на предмет целостности и боится вздохнуть. И, заглядывая в глаза, выжжено-мягко, сладко спрашивает: — Ты меня любишь? Нуждающийся, жаждущий, крохотный. Чонгук и слов-то таких не знает, он только целует его, как точно такой же, на равных. Он хочет обвить руки на его талии так, чтобы в воздухе прорисовался глубокий стон, но тот иной частоты. Не такой. Чонгук хочет увидеть ту улыбку, ту родинку и те глаза, а оказывается, что перед ним чужое лицо, бесспорно прекрасное, меняющееся под запросы. Но Чонгук устал фантазировать. Запоздавший Чимин за изобилием коробок ничего не видит, но слышит тяжелое дыхание и замирает с папкой бумаг в руке. Потом несется со всех ног и застает знатный погром. А двое утихли на полу, предаваясь страстному поцелую. — Чонгук, ты ж его проглотишь, — громко замечает Чимин, кашляет, и на него обращают внимание, распадаются. — Извините, что помешал... истерички. Нашли время махаться, молодцы. Дело есть. У него заслезились глаза, он сел на корточки перед обледеневшими фигурами и, достав из кармана жилетки сложенный вдвое конверт, протянул Чонгуку. — Прилетело сегодня в ящик. Гук вскрыл и вытащил два билета на самолет. Прошла пауза недоумения. Чимин заухмылялся. — Хороший язык до Гонконга доведет, правду же говорят? Переспал я тут с диспетчером, мой второй раз в жизни с женщиной, кстати. Так и не понял, что случилось, зато она достала мне приватную информацию. Следы Тэхёна обрываются именно там. Вылет был неделю назад. Как раз на бал-карнавал там успеете. Он поднялся и подал двум несчастным руки. А те, пораженные, вверили ему ладони не сразу. Чонгук столько искал, старался, бился рогами в закрытые ворота. А Чимин нашел лазейку. — То есть… успеем? — нахмурился Шуга. — Ты чё, малой, не летишь? — А салоном кто заниматься будет? — деловито вопросил Чим. — Надо народ нанимать, дела делать. За консультациями, правда, буду звонить. А это значит, каждый день и много раз, я же тупица в этих экономи… Осекся, потому что сдавили объятия. Чонгук рванул до него и прижал к себе, просто потому что Чимка несмотря ни на что – золотая жила. Только уже не из-за денег. И Чонгук, взяв волю в кулак, отправился восвояси: срочно собираться, его не хватило на элементарную благодарность и сантименты. — Спасибо, — дополнил Шуга и похлопал Чимина по плечу. — А говорил, что ни пизды не понимаешь, вот же стервец… — Это ради всех нас. Берегите себя, ладно? Что бы там ни стряслось, держитесь. И звоните, иначе я с ума сойду тут и опять уйду в наркоманы. — Я тебе уйду, салага! Юнги пригрозил ему кулаком, он бы его даже поцеловал, но сдержался и, пожелав удачи, поспешил за Чонгуком. Пожалуй, он еще не решил, чего страшится больше: найти или не найти.