gr 21. Части.
1 декабря 2015 г., 23:38
Искупались в купели вина, Но не чистые, стались пьяными. И пока зачиналась война, Берегли друг друга туманами.
Неумышленно запертые в одном пространстве. Вдвоем протягивать ноги не так страшно. Чонгуку хочется бежать наружу и искать Тэхёна, как ошалелому, сбивать мусорные баки, а Юнги затягивается на нем узлами и взывает к разуму. На вопрос: «Что же делать?», не находится подходящего ответа, оба – только строят догадки в то время, когда замки давно разрушены. Обращаться им не к кому. И становится очевидно, что надежда оплетает самых безнадежных. Походы за счастливыми билетами к криминальным подстилкам не приносят плодов, никто уже и не в курсе, под какими камнями залег Ли Бо и его свита, а следов Тэхёна и подавно не найти. Вместо завтрака отчаяние и сигареты, дни пресыщены однообразием. Пока Чонгук безуспешно просиживает за компьютером, Шуга зарабатывает телом – исправно и уже не всегда за дорого, где придется и с кем повезет. С Чонгуком они спят в обнимку от безысходности, и тот начинает верить: Юнги какая-то неопределенная и не взвешенная от него часть, от которой невозможно избавиться и нет возможности не принять. С ним спокойно. Попытки связаться с Хосоком – бесплотны, как и его существование, без него тело мерзнет, охватывает тревога. Ни звонка, ни лихой подсказки в духе «бондианы». Юнги не верит, что забыт, а Чонгуку все равно, как у них, когда у самого - пропасть. Однако признаков типичного растерянного он не подает, не ходит из угла в угол, о Тэхёне почти ничего не рассказывает. Шуга одним из первых уловил, на каких частотах их отношения, и позволил себе отпустить шутку по поводу: «хотя бы потрахаться успели». Чонгук едва ему не вмазал, присобачил к стене и… отпустил, прижавшись губами к уху, немощно прошептав: — Как нам найти его?... Правдоподобная агония Юнги забавляет. Облизываясь, он тянет руки к ширинке Чонгука и мягко целует его в шею, воспаляет обстоятельства и норовит уронить чашу терпения. А Чонгук по инерции целует, прижимает, но не берет его и отказывается, ставит на них крест. Не потому что Юнги не привлекает. По большой сути, Чонгуку не хочется секса и наркотиков, пока добивает идея-фикс. «Где Тэхён». Он может быть где угодно, живым или мертвым, чистым или испачканным. Воображение покрывается раковыми клетками, распухает, и Чонгук ненавидит все то, что ему думается и снится, давит на подсознание, точит мышцы под ноющими шрамами. На пятачке крохотной комнаты они с Юнги словно повстанцы против целого мира и остаются нитями от разрывающихся тканей, держатся на чем-то, что трудно объяснить словами. Шуга понимает, к чему стремится Чонгук, что испытывает и как чувствует. Он видит его метания, задернутые кулисами, и не может подступиться, пытается передать далеко не слова, но взаимное опустошение. Тщетно. Чонгук не подпускает его так же близко, как прежде, он побаивается, что сорвется, а Юнги умело обыгрывает подавляемую тягу и передвигается перед ним на цыпочках, как перед заснувшим цербером, ведет себя крайне послушно. Часы наедине покрываются пылью и паутиной, прокуриваются и дезинфицируются дешевой водкой. Когда они не говорят по делу, Юнги по старым блядовским привычкам ютится у хозяина на коленях и целует в виски, массирует ему плечи и отвлекает от несуразных проклятущих мыслей о том, чего не может быть. Сожалений. Оба упустили ценное и остались друг у друга, обоим кажется, что так нечестно – сталкиваться лбами после того, как найдены привязки и наконец-то расставлены точки. Но они всего-навсего запятые и ощущаются прохладными с улицы губами. На тех улицах все еще ни весточки, Юнги уже сбился с толку и ищет, с кем надо переспать ради хоть крохи полезной информации. Чонгук бесполезен в своем амплуа похороненного, он Юнги жалеет и старается задержать, требовательно прихватывает за запястья и тянет обратно от порога. — Хватит, заебало. Так мы не сдвинемся, понимаешь? Я выйду и дам знать, что жив и здоров. — Ты не можешь подставить ни себя, ни меня, — шипит Юнги. — Как только ты объявишься на помойке, все усилия Хосока пойдут по пизде, а я этого не могу позволить. — Почему…? — Гук почти насмехается, но ему невесело. Юнги поджимает губы и отводит взгляд, тяжело дышит, точно затянутый корсетом. Вынужден отвечать распаленным выдохом: — Потому что я не хочу хоронить тебя на самом деле, идиот. Для него многое значит то, что у них было и есть, перекошенное и утрированное, многочасовая утопия, когда они отрезали себя от мира постельными складками и понимали, как сильно похожи. Юнги не надеялся, что способен впитывать нежность и тем более, передавать ее другим. Нежности он научился у Чонгука, тот волей-неволей отдавал все, что имел – для своей «Евы» он не жалел ни яда, ни яблок. Юнги может похвалиться хорошей памятью, и если бы не одно мощное «но», он бы предпочел остаться с Чонгуком и не дать ему уйти, не дать развалиться тому единственному, к чему есть смысл возвращаться, когда в уравнении двое неизвестных. Чонгук пошатнулся. Наверное, он тронут, польщен и превознесен в разряд святых одновременно, замолк и подумывает, не чешет ли Юнги языком специально, чтобы потянуть время и отвадить подозрения. — Так вся эта осторожность не потому, что ты боишься за Хосока… — Чонгук подступает и заглядывает в лицо, удивленный. — А потому что боишься за меня?... Ты, блядь, серьезно? — А похоже, что я шучу? Ты иногда такой умник, а иногда тупишь не по-детски, — Юнги отпихивается от него и идет прочь, прихватив с тумбы наполовину приконченную банку пива. — Пока. Вернусь утром. Он уходит и, конечно, Чонгук старательно выключает беспокойство, вколачивает кулаком в стену и сердито фыркает. Даже в благополучные времена он не мог рассчитывать на верность едва знакомых людей, не заставлял никого идти за собой и, наверное, поэтому им с Юнги проще. Они стали исключениями друг друга. В такое «проще» при желании погружаешься и отрицаешь все, что происходит вовне. Вся ночь прошла на кофе, сигаретах и противных размышлениях. Гук провел много часов в сети за денежными махинациями и переводами, смог связаться с тем же парнем, что делал им с Тэ документы, вышел на тех, кто поможет открыть липовый счет, узнал адрес, где есть, с кем поговорить на нужную тему. Свезло неожиданно. Утро пасмурное, дождливое, и Чонгук трет уставшие глаза, а спать не спится. Юнги возвращается удрученным и затраханным, скидывает на ходу одежду, молча хватает полотенце и идет в душ, оттуда выходит мокрым и постукивает зубами: травил себя холодом. Он находит Чонгука бесконечно разбитым и не может высказать, как напуган тем, что видел Хосока, а тот не обернулся на оклик и скрылся. Чонгук поделился успехами, но Юнги не отреагировал. — Что, если он не вернется? — продрогший, Юнги встает посреди комнаты, смотрит жалко. А вопрос на двоих. Чонгук пожимает плечами: не от него зависит. И заворачивает Юнги в почти спавшее с плеч полотенце, прижимает и гладит по спине. Шуга долго колеблется, сдерживается, но после всхлипа, плачет тише, чем Чонгук мог себе представлять. Походит на сцену прощания со смертельно больным. Размазывая руками сопли, слезы, Юнги ищет губы Чонгука и заклинает «возьми меня», он слишком устал от чужих, грубых и бесчувственных, тех, кто не понимает, как ему глубоко больно быть не признанным и, впервые образумившись - сойти с ума окончательно. Жаль, что Чонгук не поступит иначе и, заёбанный обстоятельствами, медленно протащит ладони ниже, к пояснице, к ягодицам, прожжет Юнги однозначно решительным взглядом. Вздрогнув, Шуга закидывает ногу ему на бедро и проталкивает язык в рот, отвоевав внимание и прощение. Или прощание. Накатила одержимость, как тогда, в первую ночь, рукам нет покоя, стоп-кран сбили. И на той самой кровати, где было так много Тэхёна, Чонгук усердно лечит Юнги, зашивая его ритмично-отточенными движениями, толкаясь между бедер на максимуме возможной растяжки, всасывая кожу на сахарной шее, отматывает время назад, себя к тому времени, когда было легче. Покрасневшие веки-полумесяцы дрожат, Юнги хрипит и выгибается, ногтями разрывая Чонгука на ткани мысленно, а на деле разукрашивая ему бока и лохматя волосы. С тем, кто пользовался им чаще остальных, он не чувствует себя шлюхой, и это удивительное открытие прописывается негласно – на высоте, когда тело Юнги подброшено в воздух, и с влажных волос рассыпаются капли, и следует поцелуй. Сквозь пережатую руками Чонгука грудь задыхаться приятнее, сидеть и двигаться на нем – не хватает сил, и Гук берет все в свои руки, прикрыв глаза и воображая, что это лучший из лучших снов с другими ролями в параллельной вселенной. Он имеет право на Юнги. Всегда. Должны быть постулаты, которые нельзя менять. Шуга ненавидит его, ненавидит Хосока. В нем смешались привязанности и симпатии, никогда не будучи настроенными, как полагается… Таких, как они, нужно сжигать в одной пачке. Согрелся и вспотел, перетрудился до тошноты, целует Чонгука, ощущает в себе и падает на его грудь, прижимаясь сосками, и облизывает язык. Он горит и протяжно стонет, а Чонгук заваливает его на лопатки и кончает, попутно содрав зубами кожицу с губ. Нависает над ним, растягивая между кончиками носов капельку пота. Шуга не разрешает ему выходить так быстро, не разрешал Хосоку, всегда учил его быть терпеливее и ласковее, и только с ним. У Чонгука есть неиссякаемый источник тепла, его нирвана, а у Юнги такого нет, но есть неопределенность. И если это поганое чувство поддается измерению, то Шуга точно знает, он к Хосоку испытывает больше. Какой из него киллер, если он живет и душит, не прикасаясь, используя точечные выстрелы? Ублюдок. Хосок преломляет свет, где-нибудь прямо в эту минуту целясь в чью-нибудь голову, а Юнги голову прячет на груди Чонгука и натягивает на них одеяло. И все равно не спрячется. Шуге непонятно, отчего вдруг грудь Чонгука пошла ходуном, откуда появились шорохи и сломленное дыхание. Он вроде бы только что лежал преспокойно. Подняв голову, Юнги увидел, что Чонгук усиленно закрывает рукой лицо, но виднеется дрожащая полоса губ, а на подушке рисуются темные кругляшки. Он его заразил, наверное, той удушающей беспомощностью. Юнги тоже делается плохо, он гладит Чонгука по голове и, подтянувшись выше, прижимает к себе. Утешает, как умеет, целует и не донимает бессмысленными монологами. Пусть им двоим будет одинаково плохо, хоть в чем-то люди равны, в сырых своих страданиях. Позже Гук слышит взвешенную просьбу и широко распахивает глаза. — Продай меня, — Юнги повторяет и смотрит на него уверенно, к шутке сводить не собирается. — Тебе не сольют ни слова о Бомсу, если ты не преподнесешь жертву. Ни наркотиков, ни травы у нас уже нет. Зато есть годное тело с нихуёвой репутацией. Осознав суть предложения, Чонгук нервно спрашивает: — Ты спятил, Юнги? — Я потом сбегу, выкручусь как-нибудь. Даже если продадут тайцам, я немного учил язык, не пропаду, в порнуху отправят сниматься – только рад буду, оргиями не брезгую, минет могу делать часами, фистинг уважаю, однажды приезжие китайцы пропихнули… Чонгук зажал ему рот рукой. — Прекрати. Больше, чем ты уже продан, тебя продать нереально. А Юнги часто поморгал, промычал что-то, но заткнулся и успокоился лишь потому, что вымотался напрочь. Им известно, каковы законы дна, и первый – среди своих не притворяйся, что все еще плаваешь на поверхности.***
Замызганные стены подсобки одной из автомастерских, от мазута Юнги выворачивает. Здесь баш на баш в окружении угрюмых мужчин. Но обмен все-таки не равноценный. Чонгук понимает, что торги катятся в тартарары. — Вот эту жопу себе хочу, ее можно за дорого продать, — коренастый мужичок по кличке «Сид» обходит Юнги и хлопает его по ягодицам, заодно шлепает Чонгука. — А вот твои тоже крепкие, но у тебя блядства в глазах не вижу, явно всегда сверху? Без одной минуты натурал, мать твою. — Может быть, я могу сделать для тебя что-нибудь? Пойми, это мой партнер, я не могу его отдать. — Чон Чонгук, а не оборзел ли ты, а? — ему почти плюют в лицо. Сид закуривает и, сев, протягивает ноги на стол. — Мало того, что заявляешься воскресшим, так еще и условия свои ставишь, пиздюк. В моей воле сейчас просто взять трубку и выслужиться перед Бомсу. Так бы я и сделал, если бы он меня не заебал. Многие хотят от него избавиться, а на тебя даже ставки делали. Когда ты якобы копыта отбросил, народ приуныл и пошел бухать по барам. Будь ты чуточку опытнее, прибрал бы к рукам немало, а так – пошел на хуй. Шуга, воспользовавшись моментом, завернул себе косячок и протянул Чонгуку, но тот отмахнулся. — Сид, пожалуйста, мне нужна помощь. Какой-то ебаный грамм информации о том, где сейчас эта сволочь. Неужели денег недостаточно?! — Простой ты, дружище, пиздец. Денег... Мне яйца прищемить могут, а это бесценно. Что ты мне за трёп дашь? Отсосешь у меня? — Давай лучше я, — подал голос Юнги и ухмыльнулся. — Правда, я нечаянно могу тебе хер откусить. — Хорош, — успокаивает его Чонгук и обращается к сошке. — Если и торговаться, то существенным. — Вот я и предлагаю. Ты мне свою шлюху, я тебе наводку. Даже если в залог оставишь – будет прок. А то мне одной твоей сучки маловато, знаешь ли… Мужики гнилостно заржали, подбадриваясь пошлыми шутками, а из задней двери вытолкали хрупкую рыжую девочку в коротком голубом платье поверх сетчатых колготок, она неловко опустила пушистые ресницы. Чонгук едва узнал в хорошеньком личике то самое, знакомое. Юнги выпустил дым и закашлялся, выдрав сквозь слезы: — Бля… Гук резко поднялся, но его осадили обратно и приставили дуло к затылку. Шуга обратил внимание, что пистолет не снят с предохранителя и заулыбался. — Не рыпайся, гончий. А ты, краса моя, смотри смелее, — Сид щелкнул пальцами, и Чимин поднял, наконец, глаза. И замер. Потому что увидел Чонгука целым и невредимым, живее всех живых. Заблестела мокрая подводка, он стиснул кулаки, и едва успел Чонгук заговорить, как Чим ударил его в челюсть и закричал на него. — Сука! Да как ты мог?!... — он зашелся слезами, схватил его за грудки и начал бить. Гук не сопротивлялся. — И Тэхён тоже… тоже жив? Паскуда… Несмотря на прицел, Юнги все равно встал и вмешался, разодрал бойню, оттолкнул Чонгука назад и обхватил Чимина за плечи: тот порывался стереть бывшего босса в порошок. — Угомонись, Чимин! Хватит! Так было нужно! — И ты тоже знал и молчал, так?! — Чим замахнулся на него, но не ударил. — Да вы оба скоты ёбаные! Он снова оказался всего лишь шлюшкой, нашел себе нового кормильца. Чонгук стирает кровь и смотрит злобно, но раскаиваясь. Не вмешиваясь в драму, Сид зааплодировал, сверкая золотыми клыками. — Темпераментные у тебя особы, Чонгук. Помню у тебя еще одну, она мне больше всех нравилась. Тэхён, вроде. Гибкий, как кошка… Заправил я ему как-то полный бак, он аж по полу ползал, «мяу-мяу»… Сид не успел обернуться на довольную реакцию ржущих товарищей: Чонгук вышел из себя и въебал ему так, как давно хотелось хоть кому-нибудь столь же грязному, как он сам. Раздались выстрелы мимо, разбиты бутылки, банки, сбиты канистры: никто не хотел случайно попасть в главаря, поэтому Чонгук уверенно расквасил ему морду и, перехватив из рук застывшего хлюпика пистолет, вставил дуло в рот. С липкого лба испарина посыпалась градом. — Ты мне скажешь, где Бомсу, иначе я, блядь, вынесу тебе мозг и заправлю полный бак твоему трупу, можешь мне поверить, я тот еще урод, — свирепо цедит Чонгук сквозь зубы и, встряхнув несчастного, ожидает, пока у того перестанет трястись туша. Шуга торжествующе улыбнулся и взялся докуривать косяк, а опешивший Чимин шмыгнул носом и перехватил его из рук, чтобы успокоиться. Кажется, он испытывает смешанные чувства ненависти и гордости. — Чё встали, пиздуйте отсюда, пока целы, — посоветовал Юнги фальшивым охранникам, нанятым из той же свиты полудурков, из которых набирают сопровождающих для фургона с мороженым. Народ рассосался. Спустя пару минут у Чонгука уже была не одна наводка, он отпустил Сида, сплюнул на него и, сграбастав со столика немного травки и денег, помахал пистолетом. — Это я возьму себе. И, да, мне похуй, если ты распиздишь о том, что я жив. Я вернулся, чтобы набраться опыта и прибрать всё к рукам. Прощай, Сид. В следующий раз нанимай ребят из настоящих банд, а то из-за всякого ссыкла на памперсы денег не хватит. — Пидорас… ты пожалеешь… Чонгук показал ему средний палец и не пожалел пустить пулю в пол, след от нее остался рядом с взмокшей головой. Больше ни слова. Под подошвами захрустело битое стекло. Юнги похлопал Чонгука по плечу, и они отправились к выходу. Гук обернулся на обмершего Чимина. — Ты идешь или как? И он пошел без малейших колебаний. Вечерние улицы Сеула, в витринах отражения огоньков, как водоросли. Чонгук, будто рыба в воде, но дышать ему трудно. По завету, он должен быть акулой, не меньше. Руки пахнут порохом, от накуренных спутников становится чуточку веселее. Чонгук в двух словах рассказывает о печальном, а Чим не печалится вовсе, только тише добавляет: — Я знал, что Намджун в конце концов выкинет что-то подобное. — Хули тогда не предупредил, Нострадамус? — Шуга повис на его плече и потрепал волосы, рассмеялся. — Дурак, куда ты свою задницу собирался прописывать? Или правильнее сказать, дура? Они стали перепихиваться, и Гук сделал вид, что их не знает. — Куда бы ни собрался, теперь понимаю, что лучше, чем с вами, мне нигде не будет, — Чим взглянул на Чонгука, остыл. — Эй, босс, какие планы? — Для начала, хорошо бы найти машину... — Как насчет этой? — Шуга пнул колесо припаркованной черной «тойоты» и подмигнул. — Вы спятили?! Вам нужны проблемы с законом?! — возмутился Чим. — Вообще-то, да, — кивнул Чонгук. — Да не волнуйся ты. Наша машина уже должна стоять у дома. Чимин, если лучшая защита – нападение, то лучший способ вытащить Бомсу: идти наперекор его правилам и ломать все, что ему дорого. В этот раз закон на нашей стороне. Мы вернем Тэхёна, вот увидишь. Он прикурил и вздохнул, медленным шагом отмеряя странное признание. — Не проси меня повторять, прикинься потом шлангом, окей? Прости за то, что я наворотил, Чим, за всё. Чимин приоткрыл рот, но смолчал и примирительно улыбнулся, а Юнги протиснулся между ними и воодушевленно выкрикнул: — Давайте затрахаем этот город, даже если поляжем от пуль и кокса! Поддержка смешками с горечью. Сутенер и его мальчики-девочки вынуждают прохожих оборачиваться. А им втройне похуй. Долгосрочных планов у Чонгука нет, как и гарантий. Он идет в ва-банк и рискует, как никогда, втайне надеется на поддержку Хосока из тени, рассчитывает на преданных шлюх, на то, что Бомсу, где бы он ни был, не причинит Тэхёну вреда. И грызет губы. Вдруг не получится, он просчитается, снова заплатит за самонадеянность дважды. Другое имя и новый паспорт мало что меняют. Все, что может Чонгук: стать сильнее, чем когда-либо, потому что потом он должен будет сделать самый главный выбор в пользу того, что ему действительно дорого. Отстроив помойку заново, он обязуется либо собственноручно ее сжечь, либо быть в ней погребенным. Юнги оборвал смех и отстал от парней. Обернулся. Ему, наверное, померещилось, что кто-то смотрел ему вслед. И внимательными глазами осматривая улицу, Шуга полирует мысль: «Пожалуйста». Он очень скучает, смотрит в небо и находит, что отражать ему нечего.***
Бинтовая повязка на голове съехала набок: Тэ нащупал и поправил ее, опознал свое тело лежащим на жестковатом матрасе, застеленным хлопком. Проявились спрятанные прежде запахи не лекарств, и не близких к тому, по ощущениям - свет от флуоресцентных ламп. И судя по тому, как оттаивают мышцы, Тэхён провел несколько дней на обезболивающих, ему знакома эта тяжелая аморфность и сухость во рту. Не надеясь что-либо разглядеть, Тэхён присаживается и открывает глаза, и белки тут же режет от света. Зато успевает мелькнуть фигура человека в кресле. Этот же человек подходит и склоняется к Тэхёну, целует в макушку. Тэ узнает его касание по шраму и безропотно опускает голову. Говорить с Бомсу он не имеет ни малейшего желания. Им попросту не о чем. Больно. — Когда ты сбежал, я думал, что сойду с ума… Тэхён промолчал на все его реплики. Он не знает о том, где находится, сколько провалялся без сознания и что его ждет в будущем. У него была маленькая квартира и Чонгук, было какое-то ощущение, что именно так выглядит счастье. Хотя Тэхён давно чётко не видел его лица. — Тебе многое пришлось пережить, Тэхён-а. Разреши мне помочь. Я уже договорился со специалистами. И ты прости уж… Я послал за тобой Намджуна не затем, чтобы он привозил тебя силой. Но когда он сказал, что ты жив, я так обрадовался, так… — он осекся, потом заговорил со злобой. — Даже если тебя это заденет, я рад, что Чонгук погиб от рук своего же друга. В этом есть смысл. Для тебя теперь закончились страдания. Отныне все будет хорошо. Выходит, Намджун не говорил ему о Чонгуке. Забавно. И ладонь Бомсу касается скулы. Тэхёна передернуло, у него скрутило живот, со всей дури он вмазал Бомсу по руке и прокричал: — Уйди! Ему не нужны эти нелепые подачки, безграничное милосердие ценой насилия. Подождав с минуту, Бомсу вышел. И осталась холодная постель, голые стены, размазанный свет и слипшиеся ресницы. Тэхён пролежал в одиночестве до тех пор, пока не пришла женщина, принесшая еду, помогшая принять душ и сменить одежды. Тэхён проговаривал одно и то же, молитвой. «Чонгук». Позже затих и смирился, перестал отбиваться. Сиделка говорила ему, что проходят недели. Чонгук не спешил появляться, а Тэ не переставал убеждать себя, что все идет своим чередом, надо просто ждать. Заходил Бомсу, Намджун – в каждого были брошено все, что попадалось под руку: Тэхён не переносил их на дух, пытался выбраться через окно, но натыкался на решетку, пытался пройти по коридору, но его возвращали обратно. Тэ пришел к выводу, что живет в непонятного типа здании, а судя по запаху хвои, каким пропитаны прогулки – он где-то среди леса. И отрезан от мира, даже если закричит, никто не услышит. От изоляции Тэхён мается и предчувствует сдвиг по фазе. Он долго упирался, противился операции, кричал и царапал собственное тело, силился себе навредить и искал острые предметы, веревки, он пробовал глотать мыло и добираться до таблеток. Но его оберегали, в конце изловили, вкололи успокоительное и уложили на стол. Послеоперационный период встретился слезами: это хуже, чем изнасилование. Кто просил их решать за него, кто спросил: хочет ли он смотреть на этот проклятущий мир снова?!... Сиделка бессменная, немногословная и последовательная – не пропускает приемов лекарств, следит за Тэхёном двадцать четыре часа в сутки. Возможно, она воображаемая, а на самом деле Тэхён умер еще на операции, попавшись на плохого анестезиолога. И попал в незаслуженный ад. Полусидя пощупывая поднесенные сиделкой предметы и угадывая их название, Тэхён добирается до шкатулки, из которой звучит грустная мелодия. Вообще, Тэ нашел здесь много игрушек и даже спрашивал, откуда они. Но ему честно отвечали, что понятия не имеют. Шкатулка с танцующей балериной приглянулась ему больше всего. Постепенно зрение возвращается, что Тэхёна радует и удручает одновременно. Вообще, он жаждет выколоть себе глаза, «подаренные» обратно всемогущим Ли Бо. Он испытывает к нему наивысшую степень отвращения, ни во что не ставит и не признает. Но когда снова зашел Намджун, Тэхён не стал в него ничем швыряться, смиренно уложив руки на живот и глядя в окно, за которым пасмурно и без повязки вполне приятно любоваться скачущей по кустарникам пичужкой. — Спасибо, что не выгоняешь, и прости меня. Дай мне шанс объясниться, ладно? Хотя бы выслушай. Тэ не дал знать, слышит или нет, и Намджун заговорил. — Чонгук никогда не следовал моим советам. То есть, не хотел поступать здраво и постоянно находил пути, противоположные моим замыслам. Я его предупреждал, что ничего хорошего не выйдет. Когда он связался с человеком Ли Бо, с целью вывезти денежки и покинуть страну, я уже играл на той стороне, сдавал все ходы. Да, я мразь, — подчеркнул Намджун. — Но Чонгук, надо заметить, на тот момент не хотел тебя и искать, а ведь знал, что ты пропал. Намджун жалит, как змея и умолкает снова. Надолго. Тэхёну плевать. — Я не преследовал целей примкнуть к Ли Бо или получить его расположение. Все, чего я хотел: предоставить возможность закону сделать свое дело, а Чонгуку избежать ответственности перед тюрьмой. Для окончательного доверия нужно было всего-то «убить» его. Бомсу сам был тем, кто подбросил спичку в бензин, потому априори был уверен, что босс мертв. Клянусь, я не целился в жизненно важные органы, я не хотел его убивать, правда. Я даже дал ему намек, но он вряд ли понял… Тэхён, как сейчас помнит, что было в месиве пламени и марева. И закашлялся, избавляясь от копоти в легких. Посмотрел на Намджуна разочарованно и холодно. — Я был там, Намджун… — медленно и безразлично произнес он. — Я был там, а Чонгук умирал. Ты что, думаешь, он выбрался бы сам? Серьезно? — Погоди, я еще не закончил. У меня была договоренность с человеком, который помог бы. Скажи, кто вывез вас с Чонгуком оттуда? — Нас забирал Юнги, если мне не изменяет память… — ответил Тэ и нахмурился, задумался. — Но он не успевал, он объявился гораздо позже, когда огонь уже вовсю бушевал! Господи, неужели ты думаешь, что я поверю хоть одному твоему слову после всего?! — Дело в том, что договаривался я не с Юнги, — сурово перебил Намджун. Тэхён с ужасом предположил первое, что пришло на ум: — Хосок…? — Да. Он был на складе уже тогда, когда я стрелял. На самом деле, у нас был договор: я делаю, как он скажет, помогая следовать плану, а он не трогает тебя и Чимина. В идеале, после всего Чонгук должен был выйти чистым из воды, а Бомсу должны были арестовать, но за его тайные связи с крупным гонконгским наркопритоном, его решили еще немного подержать на мушке и поводить за нос. Правда, он пока об этом не догадывается. Так вот, Хосок присутствовал на складе, видел, как я стрелял, но потом ушел, не выполнив обещания. В конце концов, когда я понял, что меня наебали, что он изначально собирался всерьез похоронить там Чонгука, я уже был далеко от склада, не мог вернуться. — Он мог вытащить Чонгука и не сделал этого?... Погоди… — Тэхён хватает воздух ртом и дрожащими руками принимает стакан воды от Намджуна. Тот запрокинул голову, тяжело дыша. — Я каждый день проклинаю себя, Тэхён. Каждый чертов день. За то, что не все получилось рассчитать и понять, за то, что поставил вас под угрозу и поддался эмоциям. Ты пойми, я тогда пиздец как разозлился, что ты туда полез, ведь кто, блядь, знал, что ты объявишься, полезешь на рожон! И поэтому в какой-то момент, сознаюсь, я возненавидел Чонгука, хотел его всерьез порешить, яйца ему узлом завязать за тебя, за Чимина, за всех нас… Но вовремя одумался и вернулся в норму. Потому что я знаю, что он для тебя значит. А для меня он друг, каким бы ебланом ни был. Что же касается Хосока, он ведь всего лишь машина для убийств, ему похуй, кто здесь кому важен. Такой правды Тэхёну не шибко хотелось. Теперь он не понимает, кому верить, кто друг, кто враг, а кто так. — Но... Они же с Юнги помогали нам, именно Хосок дал нам укрытие! — Тэхён качает головой и прижимает руки к груди. — Потому что Юнги попросил его, убедил каким-то чудом, — Намджун достал сигареты. — Ты не против? Короче говоря, только Юнги может совладать с этим чудовищем. Чуть позже я от нашей же блондинки и узнал, что все в порядке, что вы живы, а значит, я могу и дальше спокойно шестерить возле Ли Бо. И несмотря на то, что сделал Хосок, а вернее, чего он не сделал, я продолжаю подавать ему готовые блюда. Просто потому, что если откажусь: он может поступить, как велит приказ. Зная ваше с Чонгуком положение, я решил, что пора Бомсу сделать перед смертью доброе дело и вложить деньги в твою операцию. Я сказал ему, что ты выжил, и что пострадал, спасая Чонгука, скрываешься. Можешь меня за это ненавидеть всю оставшуюся жизнь. Сам я сейчас здорово подставляю свою задницу. Потому что, похитив тебя, я пробудил вулкан, а это может выйти боком. В планах твоей операции не значилось. Но Тэхён ничего не ответил, вытащил из протянутой пачки крепкую сигарету и тоже закурил, затягиваясь до головокружения, хотя ему запрещено. — Я люблю тебя, Тэхён, — тихо говорит Намджун. — Но у меня хватает ума, чтобы понять, что наши дорожки пойдут параллельно. Извини, что гружу, но я должен был сказать это по-нормальному, а не так, будто… Тэ махнул рукой и выдохнул, прикрыв глаза. «Молчи». И они замолчали на добрых три сигареты подряд у Намджуна и прием успокоительного Тэхёна, колющими горло глотками. А потом он улыбнулся. — Если ты говоришь правду, я прощаю тебя, Ким Намджун. Обещай мне только одно, что ты его не оставишь. Намджун прекрасно понимает, о ком речь, обещает серьезно: навеки. А ночью, перед тем, как ложиться спать, Намджун учится понимать иное. Как застывает кровь в венах, когда к горлу прикладывается леденящее лезвие ножа. — Я надеялся на тебя, Намджун. Я просил тебя быть осторожным и внимательным, не поступать опрометчиво, так? Сглотнув, Нам кивнул. — Так… — Тебе же пришло в голову отвлекать Бомсу от дела, притащив сюда Тэхёна. Глупая ошибка, — его шепот вспарывает не хуже ножа. — Терпеть не могу людей, которые так ошибаются. На следующей неделе Бомсу летит в Гонконг, он уже подготовился, назначил встречу, нанял частный самолет. Но тут я узнаю, что он откладывает визит. И знаешь, почему? Намджуна резко разворачивают и впечатывают в стену, душат, поднимая вверх. — Потому что здесь Тэхён. Задыхаясь и цепляясь за руку, Нам болтает ногами в воздухе, умоляет отпустить. — Избавься от него. Или это сделаю я. Хосок ослабляет хватку. — Он же… Он… ни в чем не виноват, — сползая на пол, лепечет Намджун. — Теперь меня это не волнует. Завтра Тэхёна тут быть не должно. И Бомсу должен поверить в то, что его не будет вообще. Помни, что я всегда могу добраться до Чимина и до твоей семьи. И знай, что Чон Чонгук тоже поддается манипуляции, а ты для него пока враг номер один. — Хосок подбрасывает нож и ловит. — Кстати, сейчас он собирает свой город заново, и мы ему не мешаем, потому что кто-то должен занимать место праведника, а кто-то - место грешника. И как замена Бомсу, Чонгук подходит идеально. Можно было предугадать. Стерев испарину, Намджун усмехнулся. — Правопорядок не всегда правопорядок, да? — Всего лишь маска с другой стороны. Устои этого мира – сон шизофреника. И немногие просыпаются. Бывай, Намджун. Верю, что ты уяснил главное. Когда Хосок вылез в окно, мягко ступив на примятую траву, Намджун успел спросить: — Как тебе это место спустя столько лет? Хосок посмотрел наверх, в черноту, и пожал плечами: — Все так же темно. Намджун закрыл окно и уперся в него влажным лбом, теряя рассудок. А Хосок отошел за ограду и пролез в дыру, что появилась в сетке спустя много лет. С пригорка бывший детский дом походит на мрачную коробку, которую никакие эмоции так и не разрушили. Чего бы Хосок не сказал о себе, он теряет хватку и постоянно возвращается к воспоминаниям, отделаться от которых сложно. Единственный способ от них избавиться – не дать появиться новым.
