«Blood sugar baby»

Сухой безрадостный воздух Лежит в карманах горстями. Мы будем вечером поздним Бросать его в дикое пламя.

Вряд ли кто-то замечал, как уныло и звонко поет потекший кран, ударяясь бесполезной своей каплей о грязную раковину. Не раздражающе бьется об алюминий, а именно поёт, становясь единственным нормальным звуком. И если вслушиваться, как отзванивает тишина, как в пропахшей потом, перегаром и газами камере храпят еще пятеро между заключением и свободой, то можно вывернуться наизнанку. Впрочем, ужин и так был паршивым, поэтому Чимин не пожалел, что распрощался с ним. Ему тяжело держаться и делать вид, что мир не перевернулся, ему сильно хочется домой, к маме, спрятаться и делать всё, что она скажет, снова уступать и исправиться, не быть геем и бросить проституцию, напрочь завязать с наркотиками, надеть рясу священника, побрившись наголо, и уйти в самый дальний монастырь. Теперь есть, с чем сравнивать. А падать ниже уже некуда. Решетка холодная, сквозь нее не пройти, и Чимин срывается, чтобы грызть ее зубами. Та не поддается ни в какую. Он подбирает сопли, копит мужество и оставляет на ладонях кровавые лунки от ногтей, скрипя кулаками. Камера предварительного заключения битком набита отбросами, и страшна тем, чем наполнена – массой из мяса, костей и говна. Они здесь двух типов: те, кому похер, на сколько снова загремят, и те, кто жалеет, что попался. Последние – настолько шумные, что Чим зажимает уши. Они полдня хают закон, порядок и правительство на чем свет стоит, требуют прав и свобод, попавшиеся на мелкой краже, порезавшие товарищей в кокаиновом бреду, сбившие кого-то в пьяном угаре. Им, господам, подавай отдельные камеры. В них так очевидно кричит первородный страх, что Чимин боится их слушать без дрожи. Сам такой. В отличие от троицы, которая уже отлежала бока на нарах, он тоже здесь впервые. И если его не вытащат в ближайшее время до первого и последнего слушания, то после приговора переведут в самое пекло. Ту десятку лет, что Чимину наобещали, в основном, за проделки Чонгука – он её даже не проживет, доломается и сотрется о чужие херы, потому что его много уже здесь. Вызывающе рыжие волосы, яркая внешность – обращаются непростительной роскошью, достойной не восхищения или зависти, но желания обладать и преобладать. Похотливые взгляды то и дело елозят по тоненькому ладному телу. Косятся полицейские: они таких повидали немало, но Чимин мало того, что сам оторва, так и воспитан талантливым сутенером, для него, по-прежнему, самым лучшим. Приходится несладко, но иначе у Чимина и не бывает, так что он каким-то образом принимает действительность, как горькую пилюлю и запивает слезами изнутри. Когда его повязали, он едва успел набросить футболку на голое тело после душа и напялить джинсы. Он только-только оборвал разговор с Чонгуком, потому что из рук вылетел телефон при сильном толчке в спину. От того, что скручивали руки, до сих пор ноют плечи. Сначала казалось, будто обойдется, его вот-вот вызволит Чонгук, вернувшийся с Тэхёном на руках, с Юнги в обнимку, с Хосоком где-то позади. И, конечно, Намджуном, плетущимся следом с опущенной головою. И Чимка бы простил ему наболевшее отсутствие, бросился бы на шею и глубоко вдохнул его глупую мудрость, и не выдохнул, покуда бы не разорвало легкие. О нем больно и думать. Но уверенно и одинаково проходит три дня. Общественный защитник обещал посмотреть, что можно сделать. Пока Чимин ждет, он в самом деле распознает, что попал в ад. Предполагалось, что его заберут органы помощнее, нежели рядовая полиция, но агентству разведки его ничтожность не сдалась, поэтому скинули коллегам с нижнего яруса. Дело возбудили на раз, доказательств собрали достаточно. Если Чим признается – сбавят срок. Итог один: отсидка ему светит суровая и не совсем справедливая. Брать на себя чужую вину он вполне готов, Чонгука прикроет, потому что тому нужно жить для Тэхёна. А Тэхён для Чимина возведен в статус святого великомученика, отбирать у такого человека единственную ценность – худшее, что еще может натворить Чим. Он грустит и тоскует, ни с кем не разговаривает, избегает зрительного контакта и в туалет терпит до тех пор, пока не убедится, что все спят. Позволить кому-нибудь хоть раз прикоснуться к себе – значит, дать зеленый свет произволу и насилию. А желающие всегда найдутся. После первого слушания Чимин определился с выбором. Защитить Чонгука и окончательно пустить собственную жизнь по пизде. Адвокат принял его мысль здраво и безразлично. Возможно, срок сократят на годик. Обжаловать тут нечего, виной обожраться можно с лихвой, пора готовиться к бремени заключенного. Этой же ночью после суда Чим проснулся от того, что в его рот настойчиво суют член, впихивают, стараясь разжать челюсти. «Пасть раскрой, сука». Над головой завис кулак размером со всё лицо, один такой удар вобьет в стену и вырубит. Прикрытые веки, расслабившиеся желваки и подступающий к горлу рисовый пирог. И, наверное, Чимин детально запомнил тошнотный запах немытой плоти и спутанные завихрения жестких лобковых волос, медно-соленый привкус, оставшийся потом на языке. Не то чтобы раньше ему не приходилось, бывало всякое, но этот минет самый отвратительный. «Это работа, Пак Чимин, всего лишь работа». Если бы он считал иначе и позволил бы малейшему сомнению одержать верх, то лишился бы рассудка. После того, как получивший удовольствие, растрепал остальным, что сучка потекла, Чимину официально перекрыли кислород и не стали терять времени даром. Полицейский плевать хотел на их издевательства, просил лишь не глушить громкими звуками. И раскладывал картишки в ноутбуке, попивая кофе. Его черные зубы Чим видел мельком, пока его перегибало, сзади рвали проход, а впереди тыкались по самые гланды. После группового изнасилования Чимин остался в луже слюны, слез, крови и спермы, просидел на холодном бетоне около получаса и, найдя силы натянуть дрожащими ручонками одежду, отполз и вжался в самый угол, обняв колени. Его снова стошнило, но до унитаза он так и не добрался. Под утро он потух. Без каких-либо эмоций, опустошенный, глядит прямо перед собою. От озноба стучат зубы, из носа только что перестала идти кровь. К самоубийству нечего приложить, зато вот эти уроды могут его добить, еще разок-другой и Чим потеряет сознание от боли прямо в процессе, а потом будет вытащен еще одним надзирателем, переведен в другую камеру, а там и в натуральную тюрьму. Целые сутки перед переводом Чим проторчал в цементе угла, отморозил поясницу, был бы женщиной, стопроцентно подхватил бы воспаление придатков. Его никто не трогал, словно он покрылся гнойным налетом и вместо вчерашнего возбуждения вызывает стойкое отвращение. А утром полицейский гремит решеткой, и врубает свет, Чим закрывает лицо руками и мысленно прощается со всем, что дорого. Наверное, машина уже пришла. — Пак Чимин! Видимо тот, кого тут оттрахали, он единственный, кто поднял глаза. — Поднимайся, пойдем. Он и не подумал спросить, куда и зачем, с трудом встал на ноги и поплелся следом. Его вели по узким коридорам, а потом вытолкнули в дверь и задвинули за ним железный засов. Пахну̀ло холодным ветром, и Чим поежился, разглядывая мокрый асфальт, не придавая значения тому, что происходит. На плечи накинули куртку, стало уютнее. Заколотилось сердце. Чим взглянул на фигуру перед собой и не смог произнести ни слова, так глубоко застряло в нем молчание от оправдавшихся надежд. Задрожали губы. Что это такое: глаза, наполненные слезами, что это такое, когда измотанного и забитого, забытого – тебя кто-то вспоминает и берет под свое крыло. А ты чувствуешь стыд за то, что не такой, каким хочешь быть. Ты оскверненный. Намджун горячо запахнул его в объятия, а Чим настолько слаб, что едва поднимает руки к его талии, чтобы ответом на хлынувшее тепло стала не только его боль, выходящая навзрыд, но и признательность. Рыдать он старается мужественно и потише, чтобы ненароком не надоесть хёну в первые же минуты. Доверие к Намджуну никуда не пропало. Разговор видится бессмысленным, и Нам гладит Чимина по спине, утешает своего рыжего мальчонку и еле-еле сдерживает под веками соль. Ему надо извиниться за то, что задержался, пока собирал невероятную сумму для залога, за то, что пропал и подвел, подверг опасности. Не обязательно его прощать, но именно эта способность Чимина - великое наказание. Отстранившись, Чим пытается улыбнуться замерзшими губами, но получается несчастно, он все еще плачет и качает головой, словно заранее отрицает любые вести, что выскажет хён рано или поздно. Плачет как будто за всех. Потому что если здесь Намджун, значит, с остальными и Чонгуком что-то случилось. За воротами его машина: Нам приберег её. Но в машине его тоже нет. И Чимин, использовав полпачки носовых платков, попросил закурить, а заодно спросил о том, о чем Намджун прискорбно молчит. Табаком он подавился, но докурил. То, что он пережил, кажется ему ерундой по сравнению с тем, что навалилось на Тэхёна. Чонгук без сознания и не ведает, как всё плохо, в каком-то роде, он нашел себе спасение, отрекшись от реальности. И хотя Чим переживает, от новостей о Тэхёне его начинает колотить. — Ты знаешь, где он? — Да. Мне позвонили из клиники, в которой он сейчас лечится. Но я его еще не навещал, не смог. — Едем туда, — выдыхает Чим, бросая окурок и закрывая окно. — Прямо сейчас, да. Я в порядке. Нам хотел было возразить, но натолкнувшись на серьезный взгляд Чимина, передумал и надавил на газ. Он по качеству силы воли Чимке и в подметки не годится.

***

Юнги и на шаг не ушел бы от гостиницы, если бы не нащупал в правом кармане стикер с нацарапанным адресом больницы, а с другой стороны с записью на китайском и припиской «Покажешь там», а в левом – паспорта, деньги и телефон, в контактном листе которого оказался только один номер. Хосока. На всякий случай и ненадолго, потому что левые сим-карты он меняет очень часто. Вроде как несуразная мелочь, которая Хосоку не идет, и это бесит еще больше. Хосок как будто его выучил наизусть, раз заранее позаботился. Наверняка предполагал, что Юнги выпорхнет, что его не удержишь сытной едой, стерильной тишиной и баснословной роскошью. Юнги и сам толком не понимает, почему с таким остервенением хлопает дверью такси, вламывается в больничную регистратуру и, показав бумажку, несется за появившейся медсестрой, на ходу набрасывая халат и напяливая бахилы. Здесь строгая чистота, пахнет типично для таких мест, на колясках катятся мимо люди с отсутствующими лицами. Ноги идти не спешат, наливаются свинцом. Когда сестра кивает в сторону реанимации, Юнги думает, что доберется туда за вечность с половиной. Но осмеливается войти уже спустя минуту. Глаза защипало при первом же взгляде на койку. Юнги не приходилось посещать больных родственников или друзей. И он знает, что если бы и нужно было, он бы не смог, а когда смог бы, не ощущал бы такой обидной растерянности, как будто с Чонгуком переломали и его тоже. — Эй… — он присел на стул и чуть коснулся руки, проглотил много невысказанного. И не знал, что говорить, да и кому оно надо. — Ты куда собрался, Чонгук? Бля, не смей умирать, я же без тебя никак. Слышишь, не? В ответ пиликает прибор, нащупывая медленный пульс. Конечно, тишина. Он лежит, беспробудной немощной мумией, и помалкивает в трубочку. Сука, в прямом смысле – в трубочку. Только так и дышит. Шуга задрал голову и перевел взгляд на окно. Не ожидал он, что их раскидает и разорвет, их маленькую компанию из везучих плутов. Чонгук наделал много глупостей и образцовым поведением никогда не отличался. Юнги особенно не занимался летописью его поступков и проступков, зато хорошо впитал его мысли, запах и голос, держался на них много месяцев подряд и даже успел банально привыкнуть. Теперь, глядя на призрак человека, некогда полировавшего кожу до блеска, целующегося с жаром, отдающего холодом, но беспокойного и горячего, Юнги расстроен тем, что привычка выдалась очевидной и подозрительно яркой. Его «Титаник» утонул, потухла звезда в небе, кончились лучшие сигареты в последней лимитированной упаковке. Контрастный морок красной феррари исчезал вдали. Шуга долгое время пытался сообразить, что держит на плаву отчаянных проституток: жажда тупо проебаться по жизни или сокрытое под семь замков желание быть кому-то нужным, замеченным. И то самое слово, которое Юнги не терпит. Быть любимым. Получать нечто особенное не за разработанную дырку и широкий рот, навыки, ухоженное тело и данную генами внешность. За простое абстрактное существование. И Шуга получал, знавал две стороны одного человека, невольно был посвящен в ближайшие соратники, вдавался в подробности и хитросплетения характера Чонгука. Для Юнги он не был тайной, но обычной истиной. Именно его юношеская влюбленность казалась той замысловатой штуковиной в огромном механизме заморочек Юнги, которой не доставало сильнее, чем обретенной зависимости от другого. Влюбленность отдавала чистотой и непритязательностью, хотя на деле была грязной. Они с Чонгуком перепробовали столько всего, чему Хосок вряд ли научится. Юнги много раз засыпал и просыпался с Хосоком, но в случае с Чонгуком – иное. Это Чонгук просыпался рядом с Юнги, задвигая мысли о своем единственном и одаривая чем-то совершенно искренним. Несмотря на то, что тому было в общем-то приятно, но все равно. Иногда он шутил так, что Шуга смеялся до слез. На джинсах проявились темные капли. Не от смеха совсем. Юнги зашмыгал носом и сам себя отругал за то, что какого черта он распускает нюни. Раз – и собрался. Чонгука жалко, но как-то по-хорошему. Не то чтобы Юнги увлекало чувство долга за то, сколько для него сделал Чонгук: такой херней циничная шлюха заниматься не будет. Это просто одномоментное желание быть здесь, рядом с ним, и держать его за руку. Чонгук – свой. Потом Юнги нужно снова уйти, справиться о Тэхёне и узнать, что тот улетел обратно в Сеул, услышать название какой-то там клиники. Ладно хоть живой, ладно хоть его не ищут, а если еще и крыша поедет, то даже не посадят, случись вдруг такое, что следствие нападет на его след. Хотя, Хосок же говорил, что всё улажено. Мысли о старательном Хосоке, убивающемся горем Намджуне, упорхнувшем к Чимке, и снова о Чонгуке, который застрял в коме. Стакан кофе из больничной столовой руки, скорее, обжигает, нежели греет. Юнги сидит в коридоре, привалив голову к стене и ничего уже не соображает, котелок его выкипел. Он решил, что остается с Гуком, с его койкой и комой. Если тот не выйдет, он хочет знать об этом первым. Поэтому и звонок в курилке Хосоку в ночной тишине у подоконника происходит вымученный и хриплый. — Слушай, спасибо за то, что распихал мне по карманам руководство по выживанию в Гонконге, — он смеется и замолкает. Хосок на той стороне очень явственно и шумно дышит. — Не за что. Бесстрастность аж звенит в ушах. И это, может быть, всё, что он скажет. Пугающе неболтливый. — Хосок, а разве Чонгука не должны искать? Я думал, тут будут разгуливать люди в черном… — Нет надобности, — отвечает он уверенно. Прокол между легкими. — А если он выживет… — Шуга сглотнул. — Ну так, чисто гипотетически. Вы его опять попытаетесь убрать? — Это уже не имеет смысла, операция закончена. После нее хоть трава не расти, если ты понимаешь. — Приказ, да? — Ебаный приказ, — уточняет Хосок. И Шуга улыбается сквозь слезы, затягиваясь дымом поглубже. Гребанный Хатико. А он быстро учится. На расстоянии без него сложновато. Юнги такая трепетная поддержка нужна здесь и сейчас, в прямом эфире. Чтобы были руки, объятия сзади и его подбородок в плечо, поцелуй в шею и мирное сопение и без вот этих его заёбов и обязанностей. — Сколько ты еще на этом номере? — Юнги сбивает пальцем пепел. — Три дня. Как жутко мало. — Чонгук за столько очнется или нет, как думаешь?... Шуга его колет не нарочно, но интуитивно распознает, что Хосоку разговор не нравится, слишком личная тема. — Всё возможно, Юнги. — Слышь, а что ты написал на бумажке, что меня к вип-пациенту сразу пустили? — Что ты особый гость для особого пациента. Я заранее договорился с врачом, мы с ним знакомы... Мне тут делами нужно заняться, так что, пока. И отключился. Шуга заговорил следом, понял, что диалог завершен и накричал в динамик, послал Хосока и его дела куда подальше и снова загрустил, выкурил еще одну сигарету и заметил, что позади появился посетитель. Какой-то молодой медбрат на ночном дежурстве. Пожирает Юнги глазами. — Я не заинтересован, — и показывает крест руками, а потом традиционный средний палец, сплевывает. Ночевал Юнги на стульях возле реанимации до трех, пока не скрылась из виду дежурная медсестра, а после перебрался в палату к Чонгуку и наглым образом занял место рядом с ним, с той стороны, где не оказывалось трубок от капельницы. Кровать слишком широкая для одного, и слишком холодная. Если его тело забыло, как жить, пусть учится заново у Юнги и впредь не забывает, что они всё-таки одно целое, даже если не осталось и доли от тех щедро отданных эритроцитов крови. Должна была остаться и память. Пожалуй, Шуга к Чонгуку привязался, не совсем влюбился, но прикипел и мог бы еще прочнее. Он любит его, как брата, с которым не раз был инцест. Не верующий в долгосрочные связи споткнулся о точно такого же. Он поцеловал спящего в прохладную щеку и на полминутки приложил голову к груди. Сердце бьется. Ерунда какая-то. Человек есть, и человека нет. Когда оно билось постоянно, его можно было разбивать и игнорировать. У них не одна боль на двоих, и Шуга вообще не в курсе, должен ли так беспокоиться, но сейчас кому-то нужно ждать малого на этой стороне, выцепить его обратно присутствием, показать миру, что Чонгук тут еще не закончил. Он же не какой-нибудь сопливый трус, чтобы прятаться под проболевшими белыми простынями. Юнги его ругает. Никому не удалось убедить, что ему здесь не место. Прописавшись в палате, он разговаривал с Чонгуком на равных, читал ему вслух все, что находил в интернете и созванивался с Хосоком. В последний день жизни его номера, они говорили особенно долго, около пятнадцати минут, что для Хосока – достижение. — Если не пришлешь свой новый номер, дай хотя бы Намджуна, не будь засранцем, — просит Юнги. — Спроси у врача, который наблюдает за Чонгуком… — он замялся. — Как он? — Тебе реально интересно? — Нет. — Тогда не скажу. — Ты его любишь? Настолько внезапный вопрос, что Юнги выронил сигарету и закашлялся. — Ревнуешь, что ли? — ухмыляется он. — Не понимаю, о чем ты. Я просто спросил, а ты должен ответить. И то, что ты не даешь точного ответа, уже что-то да значит. Перестань себя обманывать. Юнги расхохотался, но невесело. Хосок потеряется на том конце линии, и найти его будет невозможно. — Много ты знаешь. Дурацкий вопрос. Никого я не люблю. — Юнги облизнул губы, замерев с трудно произносимой репликой. — А ты так запросто исчезнешь, да? — Когда-то мы даже не были знакомы. — Ты сожалеешь…? — Юнги выдохнул в динамик, а Хосок там сильно сжал телефон. — Сожалеешь, что мы встретились? Я тебе карьеру подпортил. Извини. Как обычно, он сто слов, Хосок – отрезок смысла, Юнги ему тысячу чувств, а Хосок ноль в знаменателе. Но тут с его интонации ссыпается наст, и Юнги медленно сползает по стене вниз, проваливаясь в каждое слово. — Оставайся с ним, Юнги. Нам обоим понятно, что за пиздец происходит, когда мы вместе. Я всегда буду занят, всегда буду где-то, где тебе быть нельзя. Никогда не понимал, что означает счастье, но, наверное, сейчас с этим попроще, — голос Хосока приглушен. — Если с тобой все будет хорошо, это оно и есть. Береги себя, ладно? Почему, почему он не мог высказаться так, когда они были в трех сантиметрах друг от друга, молчал специально, чтобы вынудить Юнги думать, будто им не по пути?! — Хосок, ты, бля, издеваешься? — выдавил и всхлипнул. — Мне сейчас должно было полегчать, что ли?… Хосок! Короткие гудки. Всё. Шуга ему даже пообещать не успел, что да, будет беречь себя и заботиться о Чонгуке, что ему транслирует так много, как Хосоку могло бы достаться, имей он смелость оторваться от принципов. Имей он совесть позволить себе слабость. А дальше не помогла и никотиновая завеса. Юнги хотел тотчас же сорваться обратно в гостиницу, но нет ни адреса, ни гарантии… Он вернулся к Чонгуку и прильнул к нему, упершись лбом в плечо. Может быть, Хосок прав. Они обречены. Убиваться поздновато. Запястье Юнги мягко погладили кончиком пальца, он вздрогнул и ошалело уставился на дрожащие ресницы Чонгука. Его веки приподнялись, и взгляд, трогательный, виноватый и опечаленный, прожег Юнги насквозь. — Ты меня слышишь, Чонгук? — он приблизился и погладил его по перебинтованной голове. Тот моргнул и прикрыл намокшие глаза. Секундный привет с той стороны. У Юнги оборвалось дыхание. Картинка ярче, чем полыхание огня.

***

Сочетание антидепрессантов и консультаций, ровное течение обстоятельств, замирание минут. Терапия затягивается, уютная одноместная палата Тэхёну кажется светлее предыдущей, люди вокруг – одинаковыми. Он ко всему относится безвкусно и отстраненно, не улыбается и не плачет. Он наблюдает кино с манекеном в главной роли, и у манекена очень красивые глаза, безжизненные и безмолвные. Доктор становится Тэхёну приближенным и доверенным человеком или просто тем, кто ведет с ним контакт, беседует и выделяется на однообразном фоне действительности. У доктора приятный голос и убедительная внешность, круглые очки и записная книга в синем переплете. Его зовут Сокджин. Тэхён отвечает на его вопросы, но закрывается всякий раз, когда его уводят в прошлое и ведут ложным путем к запрещенным дебрям подсознания. К ним сложно подобраться. Сны Тэхёну не снятся вообще, либо он их напрочь забывает. Иногда он спрашивает о Чонгуке, а Сокджин говорит, что тот в коме. Для Тэ такой ответ бесполезен. Кома – всего лишь констатация факта о том, что в ближайшее время они с Чонгуком не увидятся и не поговорят. Затем появляются некто Чимин и Намджун. Тэхён воспринимает их как еще одну наводку к болезненной точке внутри, та не болит, но о себе начинает напоминать, когда Чимин заговаривает о чувствах, извиняется и ревет в три ручья, потому что ему страшно смотреть на истерзанного и исхудавшего Тэхёна, бледного и такого прозрачного, с проступающими голубыми вѐнками на запястьях. Чим растирает эти запястья большими пальцами и пытается надавить туда, куда не просят. — Я так волновался за тебя… Тэхён не меняется в лице и пожимает плечами. Чимина он не видел давненько. А Намджун беседует в кабинете с доктором, который попивает бурбон. Как он вообще тут держится. — Тяжелая работа, — говорит он. — Ты не обязан оправдываться, я бы тут и дня не протянул. Пока Сокджин занимается Тэхёном, успевает понять, что того жизнь практически изнасиловала. — И я уверен, что настоящее изнасилование имело место быть. И даже не раз. Об этом говорят его речь и поднятие уровня тревожности, когда он смотрит на картинки сексуального характера или когда рисует сам. — Док, все это уже последствия, я понимаю. Ты мне скажи, сможешь ли ты вправить ему мозги на место? — Называть нас мозгоправами так же оскорбительно, как афроамериканцев неграми. — Но это же правда. — Ну, будем считать, что так. Тогда ответить однозначно не могу. То, что с ним сейчас происходит – на благо, как бы ужасно ни звучало. Он защищен от собственной психики ею же. Деперсонализация, как расстройство, может длиться и годами. В его случае, это следствие многолетних пережитых стрессов, пережитых исключительно «вовнутрь». Напоследок случилось нечто настолько травмирующее, что скорлупа его «Я» как бы захлопнулась, и не впускает его обратно. Тэхён себя не осознает, он может пилить себе вены и думать, что смотрит видео на ютубе, если совсем уж упрощенно. Это глубокая замкнутая депрессия и скрытое переживание о том, что он не может себя найти. Самое сложное – это выход из деперсонализации. Когда вернется осознание и восстановится хронология событий, Тэхёна накроют те эмоции, что оставались с ним в минуты последнего пережитого ужаса. Поэтому предсказывать что-либо я не ручаюсь. Едва Намджун приоткрыл рот, чтобы выразить благодарность за всё сделанное, как послышался крик-вопль. Когда Намджун с Сокджином вломились в комнату, застали обезумевшего Тэхёна, наступающего с вытьем на Чимина и размахивающего украденным у кого-то из охраны ножом. — Чимин, что….?! — кричит Намджун. А тот поворачивается, и на губах его красные отпечатки. Он кашлял за минуту до этого. И Тэхён увидел, как кровь забрызгивает коленки Чимина, но что еще кошмарнее: осыпает его самого, пачкая ладони. Теперь Тэхёна швыряет среди страшных воспоминаний, которым он не хочет верить. Сокджин бросается к Тэ и спокойным голосом велит успокоиться, опустить оружие. — Мы всё уладим, Тэхён. Всё будет хорошо. Послушай меня, послушай… Намджун же торопится забрать Чимина и увести, а тот взмокший, весь горит и трясется. Им срочно нужно в больницу. Какого хрена Намджун вообще его послушал и не отвез сразу же?! Чимин бормочет, что ему не нужна помощь, он заслужил… Крик же Тэхёна, его плач с придыханием, остаются позади. И Нам кусает губы, усиленно заставляя себя не сосредотачиваться на том, как все плохо, как он, блядь, сам с ума еще не сошел. В то время, когда он сидит рядом со спящим Чимином в больнице и одеревенелыми руками мнет его ладошку, надеясь, что какой-то там бронхит ни за что не сможет погубить его сильного кроху, ему поступает международный звонок. Намджун не хотел отвечать, однако, палец скользнул по зеленой полоске. Услышать Юнги он не ожидал. — Я думал, что ты с Хосоком. — Я тоже так думал. Слушай, Чонгук очнулся ненадолго, врач сказал, что из комы он выходит. Поэтому я сразу решил удостовериться, что когда Гуки встанет на ноги, ты поможешь нам с возвращением домой. — Гуки? — Намджун переспросил, а Шуга промолчал. — Слава богу, что он очнулся… Ладно. Будь на связи. И кратко рассказал ему о Чимине с Тэхёном. — Вот дерьмо… — сокрушился Юнги. — Позаботься там о Чонгуке, а я пока побуду тут за главного. — Держись. — И ты тоже. Они вроде бы заведомо понимали друг друга, придавленные внезапной ответственностью и, будучи в разных странах, одновременно закрыли уставшие глаза.

***

Спустя две недели Чонгук периодически спрашивает: «Где Тэхён?», а Юнги чувствует, что не может рассказать ему правду. И отвечает, что он в порядке, просто занят и приедет позже. Хотя точно знает, что Тэхёна перевели на более строгий режим в клинике, что его буйства продолжаются, а успокаивающих требуется все больше. А тут покореженный Чонгук, который, возможно, не будет ходить. Гук постоянно грустный, ему неловко, что за ним ухаживает Юнги, что выносит его утку, становится посвященным во всю грязь и тяжбу человеческой болезни. Но он у Чонгука здесь один – родной, и поэтому выбора нет. По тому, что кроме Шуги никто не приезжает, Чонгук легко догадывается, что он – чудом выживший, обманувший смерть, а остальные канули в неизвестность. Что было до аварии, он помнит не целиком. Потом он много злится, матеря Юнги за то, что он вообще додумался оставаться и помогать, крутится тут, как будто его просили. Юнги раздражается, но находит противоядие и на каждую озлобленную фразу реагирует поразительно спокойно или вообще выходит вон. Если он сорвется, будет еще хуже. Курить Чонгуку нельзя, хотя очень хочется, делать что-либо самостоятельно тоже не получается. Ему противно от того, что он живой, а Юнги приумножает отражение его жалкого положения в разы. Юнги какой-то чувствительный и ломкий, не такой, каким Чонгук его помнит. А Юнги понимает, что никакая боль не вытравит из Чонгука его ярый и закаленный эгоизм. Гуку стыдно представать настолько разбитым, обременять собою Юнги, которому открыты все дороги. И то, что они столько пережили вместе, для него будто пустой звук. Он стремится выбраться из кандалов врачебных диагнозов, отказывается принимать таблетки и до хруста костей борется с напастью, силясь подняться. Юнги не останавливает. — Блядь! Блядь! Блядь.. — и падает обратно на спину, не чувствуя ног. — Сука... — Хорошая попытка. Он гулко и часто дышит, и Юнги смывает полотенцем испарину с его лба, возвращает на место ноги. — Может хватит делать вид, что ты железный? — Дай мне хотя бы возможность в это поверить... — тихо говорит он, поднимая подбородок в неудобном шейном бандаже. — Я жалкий, да? — Нет, — Юнги отворачивается и набирает немножко энтузиазма в голосе. — Вот ты поправишься, и мы полетим домой. — Ну да, поправлюсь, как же… — Меньше бы ты пиздел. Чонгук позволяет себе печально улыбнуться. Много обезболивающих, мало движения и надежды, скука по дому, по дорогим людям. Рождество встретили вдвоем, в обстановке, далекой от романтической. И около полуночи опять душераздирающий вопрос: «Где Тэхён?», а вместо лжи вкрадчивый поцелуй, и Шуга целует мягко и осторожно. За окном кружится мокрый снег. Чонгук наблюдает и думает, а видит ли его Тэхён. Ему обычно очень нравились рождественские снегопады.

***

Если бы он не был привязан, то убежал бы. А привязан потому, что Сокджин беспокоится о его сохранности. Тэхён вспомнил всё и детально, он уже раскаивается в том, что натворил, он излил доктору исповедь и едва не умер от хлынувшего слёзного потока. Особенно жалел, что напал на Чимина без причин. Взрывы в памяти продлились несколько мучительных суток и добили бы его, не существуй в природе таблеток. Очень сложно объять сразу три вещи: что отнял у людей жизни, что помещен в психиатрическую клинику и что не знаешь, чего ждать дальше. Тэ бросил попытки бороться с ремнями и замер, повернув голову. Ничего себе. Как много снега. — Чонгук...