«Blood sugar baby»

Перестали ходить парами, В кровь намешали ртути, Пересыщены астмо-драмами. Задыхаемся в самой сути.

Ключицы у Чонгука настолько тонкие, что, прикусывая, Шуга всякий раз думает – а как он еще не услышал хруста. Но, скорее, он поломает зубы, чем сломается его светоч. Они одинокие – вдвоем, запредельно уставшие, но держатся. И многое не так отвратно, потому что Чонгук упрямится и не сдается. У него нет причин выкарабкиваться и бежать впереди поезда, а он бежит, торопится, ошибается и не верит элементарным заключениям врачей. Причастных к белым халатам он поголовно шлет на хуй с их степенями и готов разбивать яйца о высокие лбы. И очень часто, чаще, чем даже целует Юнги, он думает о Тэхёне, который всё никак не приедет. Юнги говорит: «Он занят», и Гук наверняка знает, что это ложь, но боится переспрашивать и нечаянно не захотеть больше бороться. А борьба – ради себя изначально, но потом только ради Тэхёна, той улыбки счастливого идиота, того продирающего смеха и пальцев, застрявших в овалах ножниц. И если бы Чонгук мог стать тканью, которую можно изрезать - стал бы. Прогоняя прочь миражи, Чон возвращается к кошачьим глазам неубиваемого спутника, треплет его по заново прокрашенным блондом волосам и без слов благодарит за четырехмесячное терпение, переплетая с ним пальцы и прикрывая веки. Дышат они в унисон, подстраиваясь и вворачивая в запястья винты. Созданные друг для друга, но не предназначенные, потому что слишком хорошо вместе. Иногда так, что Чонгук не отпускает от себя сутками и просит трогать, шлифовать кожу губами, чтобы не забывать каково это: чувствовать, возбуждаться, жить ради жизни, как прежде. Все четыре месяца до самой весны, с тех пор, как они в Сеуле, в доме, предоставленном Намджуном, Чонгук будто перелезает через огромную стену чужих проклятий, прогнозов и неприятия. На том берегу, после океана сомнений, виднеется огромное зеркало, и отражение Чонгуку не нравится, раздражает. Беспомощный, прикованный к постели, чуть бледнее обычного. Он не дает себе спуску, чует – не имеет права. Игнорируя предупреждения, он стабильно выкуривает утреннюю и вечернюю сигареты, качает руки купленными Юнги гантелями. Когда прошел тремор и перестали подводить пальцы, Чонгук попросил купить ему акустическую гитару. На досуге он разгадывает кроссворды, где один раз из десяти выпадает слово из пяти букв по горизонтали, даже если вопрос его не касается. Слово Чонгука печалит, не отзывается здесь, в реальности и ни разу не звонит, не пишет. С другой стороны, он бы не выдержал его приезда, потому что показываться Тэхёну настолько раздолбанным, как минимум, нечестно после стольких лет взгляда сверху-вниз, чисто отработанной дистанции и невозмутимого образа. В таком виде Чонгук попросту не сможет загородить его и защитить. В первую очередь, он ругается на себя за то, что не может ходить и доставляет неудобства, он несколько раз переворачивал коляску и намеренно ломал, несколько раз Юнги находил его в разных углах квартиры, доползшего на локтях до неведомой конечной точки. Если у Чонгука и бывали истерики, то очень тихие, а потому – действительно ужасающие. И Шуга замирал вместе с ним, покрывался молчанием, глядя на то, как Гук колотит себя по ногам, сжав челюсти, или как рвет бумагу, бинты, лопает в сильных руках стаканы, а Юнги позже смиренно перевязывает и целует в замотанные костяшки, шипит на него тихо и еще тише: «Эй, ну хватит тебе…». Юнги даже не задумывается о том, хочет ли он того, что делает. Забота получается разумеющейся и естественной. Как и втыкание в телефон, который не звонит никем, кроме Намджуна и Чимки. Пока они с Чонгуком в собственно возведенном лазарете, жизнь приостанавливается, и Шуга не спешит снимать ее с паузы. В Чонгуке он успешно растворяется, в повседневном ухаживании за ним не успевает додумывать о чем-то стороннем или о ком-то. После того, как Чим месяц провалялся в больнице с бронхитом, он стал чуть спокойнее и глуше, за стаканчиком вермута рассказал как-то раз Юнги, что случилось в тюрьме. Тот вдохновился, но быстро переменил настроение: кому-кому, а Чимину он желает только лучшего. Рыжик заслужил быть оберегаемым. У них с Намджуном собратство и тесное сожительство в студийной квартире в двух кварталах отсюда. Чтобы оплатить несметные долги, приходится пахать: Намджун работает в банке, а ночью сопровождает чужих шлюх, Чимина на улицы не пускает ни в какую, и тот дуется и приходит к Юнги ночевать, глядя на спящего в комнате Чонгука, печально изгибает брови. — Хён, я все удивляюсь, как ты здесь справляешься, а? — Легко. Вернее, не задумываюсь. И о том, что зарабатывает прежним верным способом – тоже. Его не тяготит преклоняться перед другими и возвращаться с банкнотами к Чонгуку, бесстыже заглядывать ему в глаза и целовать в щеку, прежде чем будут почищены зубы. И Чонгук ни разу не посмотрел исподлобья, не бросил ни единым укором. — Может, пора ему рассказать…? — задается вопросом Чим. — Нет. Они втроем всё еще не знают, как преподнести правду, почему-то боятся, что Чонгука раздавит. На сокрытии, в частности, настаивает только Юнги, ему страшно делиться с кем-то спасительной ложей. Намджун же, единственный, у кого хватает смелости наведываться к Тэхёну в клинику, говорит, что это сволочно, что он устал врать Тэ о том, будто Чонгук всё еще лечится в Гонконге. В итоге они все истерзаны тем, что разделяют неразделимое. А Тэхён, размягченный седативными, подлатанная кукла на шарнирах, готовится вылететь на свободу. — Намджун сказал, что пора забрать Тэ, — вспомнил Чимин утренний разговор. — Пока к нам, а потом будет видно. Потому что держать его там еще дольше нельзя. Если бы не Сокджин хён и его щадящая терапия, в обычной больничке Тэхён был бы уже безнадежным сумасшедшим. Не знаю, как и благодарить-то его... Мы с Джуном решили купить ему годный коньяк и годовой сертификат в спа-салон. Шуга закурил и сделал вид, что не услышал. Он не против, чтобы Тэхён вернулся. Но не сюда. И плохо осознает, что его так несусветно бесит. Тэхён всегда был для Юнги бесхарактерной размазней, пиздострадающей во имя великой идеализированной любви, он состроил себе воздушных замков и, запершись в башне, самовольно провозгласил принцессой, плачущей ради своего принца. Юнги же пришлая шлюха с дальних земель, которую никогда не просили остаться, но пригрели, дали столько, сколько он за всю жизнь не получал. Когда Чонгуку было плохо, он не шел к Тэхёну, он привозил всё дерьмо к Юнги и сбрасывал, не спрашивая. Когда хотел потрахаться, не искал кого-то по вызову, потому что главное тело было рядом и принимало его зверства, страсть, извращения. Так почему же теперь все лавры обязаны достаться тому, кто просидел в тени, проболев и проебав столько возможностей? Сам виноват, никто его не связывал по рукам и ногам… Наверное, чуть похоже на обиду. Смахивает. Как только явится Тэхён, Шуга, как использованный материал – сольется в урну. Мимоходом додумывает, а если бы Тэхёном был он, а Чонгуком – Хосок, смог бы он отказаться от него, смог бы столько выдержать и достойно выйти за порог психушки, собирая жизнь заново? Но Юнги далеко не Тэхён. Разрядами - ревность и злость, ненависть и зависть, жалость… Затяжка сильнее, никотин галимый. Чим, заодно пожаловавшись на то, как туго с работой, ушел спать на гостевой диван, а Юнги, стянув на ходу футболку, поплелся к Чонгуку, прижался к нему сзади и провел рукой по бедру, принюхался к затылку, пахнущему кедровой пылью шампуня. Это он усаживает его в ванную и моет, тщательно промывает прядки волос и ластится к вискам на расстояние полувздоха, он помогает ему одеваться и справлять нужду, будит по утрам и укладывает спать, рассматривает его детально под микроскопом расширяющихся зрачков. Он пачкается его жидкостями и насыщается запахом, становится продолжением его рук не из-за чего и не ради выгоды. Без него будет одиноко и совершенно бессмысленно, снова на улицах Тэгу или здешних, с кем-то, кто никогда не впишется в собственники. За многонедельное соприсутствие и сопереживание, но не открытое, а, скорее, сугубо личное, Чонгук начинает рябить в глазах и проседать в мыслях Шуги чаще и плотнее. Влияния и так было немало, и Юнги сбивается с толку. Новые песни Чонгука, катящиеся лавиной под грудью аккорды, объемы его воли и шутки вкрадчивым голосом, скотская вынужденная верность и обводка пальцем бессмертной татуировки. Возбуждало и раньше, а сейчас Юнги хочет, чтобы Чонгук стерся о его бедра и изгрыз шею, оставил как можно больше меток. Но пока его чувствительность изрядно хромает, у него элементарно не встаёт, и Юнги кажется – вот оно, вернулось, то самое ощущение божественного начала, когда обстоятельства сильнее и нет выхода, отчего так больно, и внутренний мазохист ликует, колотя по кишкам. ...Гук лежит с открытыми глазами, прислушивается и накрывает ладонь Юнги. Не может он не догадываться, что с ним происходит, куда устремились приоритеты и раскрытая бездна из чувств, которых никому не досталось сполна. Но Чонгук не виноват, он никого не заставляет испытывать это чувство, а сам сдается в плен тех, кто к нему неровно дышит. Попытка разгадать и распробовать на вкус, что же такое «любовь», мнимая невозмутимость. Повернувшись к Юнги лицом, Чонгук гладит его по голове и очерчивает ладонью изгиб шеи, округляет островатое плечо и по ребрышкам-ступенькам спускается в белую впадинку талии, врезается в бедренную косточку и горячими пальцами перебегает с ягодицы в промежность, притягивая податливое тело и прижимая вплотную. Он дает Юнги обильно облизать пальцы и возвращается к расслабленному колечку. Шуга, глухо простонав, закидывает ногу ему на бедро и обхватывает рукой, скребет по лопатке, шипя: «Трахни меня». Два пальца Чонгука, с посвежевшими мозолями от гитарных струн вошли наполовину, а Шуга уже на грани, обтираясь об него сучкой. Опаляющее соприкосновение губ, вливание языком вовнутрь рта, если не целое переливание крови. Сахарный теплый голосок разливается ниже в экстазе, Юнги бьется в оргазме. Ему понадобилось две минуты, чтобы кончить просто от пальцев. Он отдаляется, прорывая воздух частым дыханием. А Чонгук узнал непростительно много. И не верит, несколько минут кроя Юнги взглядом, полным тотального неверия. Небеса обрушились. — Как давно у тебя не было секса? Так давно, что Шуга в ванной сам трахает себя купленными дилдо и доводит до изнеможения вибратором. А нынешний заработок, вопреки мнениям, держится исключительно на минете и дрочке. С Хосоком секса тоже не было, пока тот восстанавливался после ранений, значит, последним у Юнги был Чонгук, в душевой кабинке отельного номера. Воздержание проходит вязко и тяжко, но Юнги не просит ничего сверх меры, и его табу Чонгуку, мягко говоря, непонятно. Шуга поднялся и поплелся поближе к пепельнице, не удостаивая разъяснениями очевидного. Не встречаются ему похожие на Хосока и Чонгука, он торопится сделать всё побыстрее, чтобы вернуться домой и ухаживать за своим славным инвалидом. Никто не заставляет его быть рядом. Прикуривается не с первого раза, противно как-то. Стало прохладнее. Чон не полез в душу, попросил поднести ему сигарету, а Чимину, все это время так и не спавшему, заткнуться еще до того, как он что-либо скажет. Потому что он тут один, кто считает, будто у Чонгука с Юнги нездоровые отношения автозамены влечений, поразительно напоминающие идеальные. Юнги не будет ставить ультиматумов типа «я или Тэхён», потому как выбор очевиден. Ему же деваться некуда, он вернется на панель, засунув великолепные мечты поглубже в задницу вместе с твердостью первого встречного. Всё обязано вернуться на круги своя.

***

Тэхён благодарен. Но неправильно. Он расстегивает пуговицы и оголяет грудь. Сокджин роняет ручку и цепенеет, наблюдая, как приоткрывается много раз виденное тело, сладостный бархат медной кожи, линии ребер, нежный живот. Таких, как Тэхён, он еще не встречал. Настрадавшихся вдоволь, но выживших, эдаких полуживых суицидников, готовых пойти на всё, чтобы оказаться полезным другому человеку. Судя по его рассказам и вздохам, слезам, Чонгук – это какая-то новая религия. И Сокджин сквозь каждую консультацию открывал новые постулаты. Первый все же: «Отдай ради него всё, что имеешь». Они подружились, и Тэ называет его «Джин», шутит, что жаль – он не исполняет желаний. — Тэхён, пожалуйста… — Джин запахивает его розовую рубашку в красный горошек и застегивает дрожащими пальцами. — Не надо. Это лишнее. — Не хочешь? Возможно, ему все еще важно знать, привлекателен ли он, сексуален, способен ли быть для Чонгука особенным или потерял всю харизму, соблазнительность, стал овощной закуской. Послушно кивает, смирившись. — Дело не в том, хочу я или нет, Тэхён, господи, — Джин держит его за руки и улыбается. — В этом пункте надо дописать, что я женат. А в том, что так нельзя. Ты не тело, а человек, помнишь? А человек, это дух, эмоция и плоть, только так, всё вместе. Он тщательно запомнил, и прощание сменил на обычные объятия. Избавиться от чувства вины было непросто, в довесок, к поддержанию стабильного состояния Сокджин назначил обязательные визиты и лекарства. Кто вхож в двери «кукушкиного гнезда» единожды, вхож и дважды. От рецидива Тэхёна защищает тонкая плёнка надежды на лучшее и отсутствие стрессов, благоприятная обстановка и положительно влияющее окружение. Именно поэтому. Именно поэтому Сокджин говорит приехавшим за Тэхёном Намджуну и Чимину, что его здесь уже нет. А те застыли в недоумении и смотрят на него, как на пациента своей же клиники. — Что это значит? — Чимин поглядывает то на доктора, то на хёна. — Ты ж на сегодня назначил выписку, — хмурится Намджун. — Я отправил его туда, где он должен быть, парни. В семью. И буду навещать каждое воскресенье. Тэхён достоин того, чтобы быть живым и цельным, а с его прошлым это попросту невозможно. — Правильно я понимаю, ты только что деликатно послал нас к ебеням? — Намджун выступил вперед, и Чим остановил его, хватив за плечо. — Мы не должны с ним общаться, да? — Хорошо, что ты такой умный. Значит, разжевывать мне не придется. Это медицинская рекомендация, Намджун. — Только ли…? — поддел тот. Впрочем, ссориться он не намеревался, развернулся и вышел. Чимин, замявшись, опустил глаза в пол и передал пакет с подарками, спросил, неужели Тэхёну вообще нельзя с ними разговаривать? — Можно, конечно, — улыбнулся Сокджин и тут же посерьезнел. — Но не злоупотребляйте его доверием, не тяните обратно. Одно-единственное упущение будет дорого стоить. Что такое – потеря в одну секунду Чимин знает не понаслышке. И за всё то, что Тэхён пережил, он, безусловно, достоин счастья и спокойствия, внимания и любви близких, ему нужно будет возродиться из пепла. Но нет гарантий, что у него получится. Чим подошел к машине подавленным и мрачным, встал около Намджуна, делающего нервный перекур, прислонился к его плечу. Всё не совсем так, как они представляли. Чим предлагал дожить до старости и уехать куда подальше, но с условно-досрочным освобождением далеко не уедешь, да и нельзя оставить других несчастных. С Намджуном делится жилплощадь, но не постель. Чимина устраивает их славное перемирие. Без лжи и фальши куда проще. — Чонгук должен знать, что с Тэхёном и где он, — заключил Нам. — Хватит уже этих игр и недомолвок. — А как же Юнги? — забеспокоился Чим. — Ты вообще ожидал, что он будет сиделкой Чонгука? Нельзя же наплевать на его мнение. — Вокруг него мир не вертится. Да, Чимину бывает чуть-чуть обидно, что мир Намджуна продолжает крутиться вокруг Тэхёна, но ему ли не знать, как сложно резать там, где не режется, тупыми-тупыми ножницами собственных убеждений. Одно он знает точно: рано или поздно всё проходит.

***

Дождливый май, лето еще не продрало глаза, пока засыпает весна. Тэхён верит, что времена года обязательно мужчины и ходят парами. Зима с Весной, а Лето с Осенью. Зима – холодный и внешне бесчувственный блондин, Весна – прыткая его противоположность с мятными волосами. Лето видится русоволосым добряком, а осень рыжим проказником. Есть еще Межсезонье, вносящее в установленный порядок хаос. Хаоса в жизни Тэхёна больше не наблюдается, он поднялся над ним выше, заметил, что очень любим просто так теми, кого обманывал не один год. Семья приняла его обратно и закутала в плед понимания, никому не пришло в голову отчитывать его или выставлять виноватым, они плакали вместе с ним над тем, что безнадежно упущено и решили: подобного больше не повторится. Они не позволят ему сорваться и подойти к краю смыслов и обрывам реальности. Тэхён оттаивает и возвращается к улыбке, бесценно благодушной и милосердной, он возится с соседскими котятами в коробке и помогает матери на кухне, в июле возвращается в ателье, где его, оказывается, ждали. Ткани и зала с налетом французских песен возвращает Тэхёна в прошлое, которое было прекрасным. Прошлое с Бомсу. Сейчас Тэ не может вспомнить о нем ничего плохого, только то, как бывало уютно и празднично, как он чувствовал себя свободным и нужным. Простить всех, кто остался в прошлом: часть его терапии. Отпуская их, он прощает и себя. В одного упирается руками и ногами, как будто повязанный путаницей колючей проволоки. Надеется на звонок от Намджуна, чтобы услышать хотя бы осколочное ранение звуком от крохи значимого имени. И хочет, чтобы было как можно больнее. Патологическая зависимость от причиняемой им боли, извечных страданий – не высекается ничем. Нельзя сказать, что Тэхён исключает мысли о самоубийстве, пусть те и не бросаются на первые места. На воскресных встречах с Сокджином не делится тем, какой монотонной и по сей день вялой представляется действительность. Грешит на то, что всё еще не обвыкся. Говорит, что ему лучше и отводит глаза, предлагая подлить еще чая или добавить пирожных в вазочку. Джин читает его, как открытую книгу на чрезвычайно сложном наречии. Не покидает ощущение, будто уже он ходит к Тэхёну на консультации и становится пациентом в его воображариуме, застрявшем в одиночной палате. И Тэхён вдруг находит смешным то, что ждет от доктора какой-то отчетливой симпатии, проявления привычных реакций. Конечно, нет. Тем более, что соприкосновение с чужой кожей – отныне почти таинство. Прежде всего, он не хотел бы быть стертым с лица планеты, как невзрачное пятно, запомнившееся не мужеством, а вечной самоотверженностью. Как ни странно, сознание расценило убийство не как очередной повод покаяться, но как аварийный сигнал. Пределы достигнуты, но можно еще дальше. Тэхёну не было жаль насильников, он отбросил идею пойти в храм или к священнику, хотя еще недавно вполне бы себе позволил. Он не только успокоился, как перекипевшее бурей море, что вернулось в берега, но и пробил новое русло. И вместо того, чтобы учиться вязать петли для повешения, перекрасился в светло-сиреневый, прочнее взялся за ножницы, переехал в купленный домишко, снова переделав там гостиную. Посвятил время тому, кого постоянно унижал и игнорировал. Себе. С неделю он не мог разобраться, почему его опять начали душить кошмары. Снился огонь, всполохи, и просыпался он в липком поту, выбираясь на улицу, чтобы отдышаться, падал с кровати и иногда кричал. Джину пришлось выписать новый рецепт на пароксетин и назначить двухнедельный повторный прием. Рецидивом не пахло, но Тэхён ходил сам не свой, беспокоил родных синяками под глазами, извинялся квадратной фальшивой улыбкой и пропадал на работе. В обед, после очередной испоганенной ночи он медленно склоняет голову к груди, и чуть не прошивает себе пальцы, когда слышит оклик по имени позади. Дежа-вю. Та же туманная поволока, но на этот раз поверх покрасневших век. Те же волосы-блонд, но взлохмаченные, в саже, лицо грязное. К Тэхёну будто бежали из самого ада почти триста километров без продыху. Подняться получается не сразу, тяжелеют ноги. — Юнги?... — он утонул в его имени и, вздохнув, с опаской дождался, пока тот убедится, что прибежал по нужному адресу. — Что ты здесь…? — Чонгук… — и он осмотрелся кругом, запыхавшись после рейда со станции поезда до дома Тэхёна и десятиминутной пробежки сюда. — Чонгук не с тобой, разве? Тэхён неопределенно развел руками, не зная, что ответить. — Почему он должен быть со мной? — Твою мать… — и всему душевному равновесию с этим дрогнувшим выдохом пришел пиздец. Тэ спровадил его в подсобку подальше от любопытных ушей и глаз, усадил на диван и подал стакан воды, но Шуга упрямо попросил водки, взялся за объяснения рваными фразами, содрал Тэхёна заживо, заставив не кровоточить, но слезиться. Минувшей ночью Юнги снова работал, а поутру, на подходе к дому, окутанному клубящейся чернью – едва не ослеп от мигающих огоньков пожарных машин, поперхнулся гарью и задрожал, припаянный к горячему асфальту. Их с Чонгуком дом горел, расходясь на ветру искрами, крушились балки, лопались стекла, кричали пожарные, и лилась пена из брандспойтов. Это было что-то очень больное и крупное, что рвануло под ребрами, оно сжигало сильнее огня, и повторялось снова, расшатывало. В увиденное верить не хотелось. Когда-то Юнги сам учинил подобное, но в роли свидетеля бывать ему еще не приходилось. Более или менее в сознании очнулся он оттого, что вспомнил, как его тащат мощные вспотевшие мужчины, выкрикивая, что туда нельзя, опасно… Шуга шел напролом к инвалидной коляске, перевернутой у самого крыльца. После помнит только приглушенную песню в чьей-то машине и то, как удирает от Чимина, хватая его кошелек, как ломится по высокой железной лестнице выше, гремя ступеньками, и покупает билет на скорый поезд. Юнги стопроцентно уверен, что Чонгук спалил дом к чертовой матери напоследок и на прощание, а не в качестве последнего фейерверка в честь красивого суицида. — Я думал, он с тобой, — быстро захмелев от усталости, промямлил Юнги. — Ебаный придурок... Не то, почему Чонгук поступил подобным образом, не то, почему вдруг Юнги оказывается тем, с кем у того был целый дом в Сеуле – Тэхёна не волнует. Мотивы, обманы, заговоры… Всё поблекло и обесценилось. Потянув водки с самого горла и поморщившись, он пересел к Шуге и притянул его к груди, вдохнул со спутавшихся волос горечь. Так пахнут кошмары. Пепелищем.

***

Поселив Юнги с собою, просто потому, что тот отказывался возвращаться в Сеул, Тэхён обрек себя на его жвачную прилипчивость и острую, как бритва, ухмылку, уже намного печальнее прежней, но такую же пронзительную. От пропажи Чонгука они не отходят оба, но каждый считает, что Чонгук где-то поблизости. Все под флёром жесткого неверия, подтверждается только выпуском новостей и звонком Намджуна, который сообщает: костей в доме действительно не обнаружено, как и нет вестей от пропавшего. — Ты говоришь, он уже мог ходить? — с надеждой спрашивает Тэхён, и думает, как странно: спрашивать о человеке, о котором знаешь всё. — Ходил на костылях, пока меня дома не было, а потом бросал, как только я ключ в замок вставлял, потому что считал, что так еще ущербнее. Он много думал о том, как выглядит в чужих глазах, но еще больше о том, как держать достоинство. — Да, этого у него не отнять… Они посмеялись над двойным смыслом, пошлостью, и взгрустнули об одном и том же. Тэ поделился своими таблетками, и потому им чудится, словно мир вошел в замедленный режим. Наконец-то Тэхён нашел того, кто понимает, как страшно и одновременно упоительно – впасть в область харизмы Чонгука. Оба пожертвовали собой, и оба оказались не правы. Совместное страдание пережить легче. При этом Тэ начинает подозревать: что-то выходит из-под контроля и сильно отдает сладким. Иногда подташнивает, но дурнота приятная. То ли это антидепрессанты, то ли заряженный на двоих воздух. По крайней мере, одиночество в квадрате куда перспективнее. — В принципе, я ждал, что он пошлет меня, но думал, способ будет менее экстравагантным. Сволота неблагодарная. Юнги поднимается с кресла и наступает на Тэхёна, так и замершего посреди комнаты с кипой постиранных вещей. Апогей безумства, губы отсвечивают влагой, спину разбивает мурашками, и было бы больно двигаться против притяжения, спасаться бегством. Вещи падают под ноги. Ничей порыв не мог быть первым, скорее – равным с каждой стороны, сорванным, остервенелым. Когда вдруг в попытке завладеть губами, ударились зубами, а после с еще большей яростью взялись раздирать друг друга руками от накипевшей ревности, страсти и невостребованной любви, выставленной на продажу. Пересыпают пальцами пыль из-под ногтей, вмазывая в бока и плечи, и не могут надышаться тем, что головокружительно срывает башни, трещит по швам одежды. Запах, которого нет, но Тэхён, прогибаясь назад, чтобы Юнги зацеловал шею, чувствует его. Таким мускусным жареным героином пахнет телесная тяга. Что-то зрело между ними, и, пока еще не погибло окончательно, обязано быть сохранено, освящено заново. Здесь повсюду Чонгук и его следы, здесь повсюду его фантазии и выдумки. Нет, они не знают, сколько раз Чонгук сводил их вместе и вливался третьим в самом разгаре. Скорее, это интуитивное, пришедшее из самых глубин. Вспыхнувшие в глазах не искры, но льдинки, и десятисекундная пауза, опалившая дрожащие ресницы, когда до отказа всего-ничего, но уже нестерпимо, и Юнги толкает коленом в затвердевший пах, намеренно тихо стаскивая остатки рубашки с плеч Тэхёна и заволакивая на дно. Как альфа и омега, первый и последний, истязают друг друга, ворочая по квадрату постели, вводя в заблуждение. Талантливое и грациозное исполнение шестидесяти девяти, с причмокиванием, смаком. Прелюдии отнимают не силы, уже встряхивают душу. Юнги замечает, что минет у Тэхёна выходит восхитительно, а римминг настолько мастерски, что вместо своей части Юнги стонет в голос и царапает Тэхёну ляжки, обзывая сукой, потому что нельзя так хорошо… Лишняя борьба, захватывающие игры и волнительные поцелуи. В разрушительной спешке отыскивается смазка. Тэ глухо простонал, когда Юнги, снова усевшись сверху, опустился на член и врезался большими пальцами в соски, выгнулся. Как долго он не дополучал именно этого, как долго Тэхён не чувствовал себя главным. Чудовищно прекрасно разом получить желаемое, всё, кроме того самого. Закатывая глаза и подпрыгивая, Шуга хватает Тэхёна за руки и водит по своей груди, животу, вынуждает запомнить на ощупь татуировку и обсасывает пальцы, матерится непристойно, заводит шипящими. Навернувшись на спину, тянет Тэхёна на себя, раздвигает ноги шире. И сжимает, разводя его на стоны, басовые вибрации от которых прожигают Юнги насквозь. Он подгоняет его и просит быстрее, верит в его силу, и Тэхён доказывает, что умеет не хуже остальных, вталкиваясь по основание, задерживаясь и внезапно ускоряясь до того, что голос Шуги сыпется учащенными ноющими гласными. Белые пальцы отплясывают по смуглой спине как лунные полосы, вот-вот будет еще жарче. Примерно так ощущал Чонгук...? Так же отвечал на мокрые поцелуи и хватался за талию роковой блондинки, марал бедра и плавил если не каждую ночь, то часто? Тэхён целует его, пробует и находит вкусным. Здесь есть, к чему прикипать. Слившееся сиренево-белое. Шуга не желает выпускать Тэхёна, вымаливая кончать, не вынимая, сжирает его язык и травит шлепками. В конце, с зажмуренными глазами, на издыхании громко вытягивает: — Хо-осок… Прорвалось. Протекла слабость, прошла пламенная трясучка. Тэхён отползает обессиленный и, свесившись с края, шарит по полу, извлекает из кармана драных джинсов Юнги пачку с последними двумя сигаретами. Лёжа голова к голове по диагоналям, они пялятся в потолок, покрывающийся дымкой. Удивительно похуй на то, что говорят врачи и могли бы подумать друзья и близкие. Оба представляют, как Чонгук отчитывает их за то, что «своим» друг с другом не положено. Ох, и разозлился бы он… — Чем я напомнил тебе Хосока, сладкий? — Тэ легонько пихнул его локтем. — Не знаю. Само собой получилось… — сбивчиво отвечает Шуга. — Слушай, а ты реально псих? Можешь еще кого-нибудь пристрелить, если понадобится? — Я не умею стрелять. То, что было – инстинкт самосохранения, вот и всё. Я не говорил…? А, ну да, когда бы. Меня после изнасилования хотели убить. Не знаю, зачем. То ли затем, чтобы не мучился, то ли затем, чтобы Хосоку подложить свинью. Давай не будем о плохом, а? Джина хватает на этот трёп. Мне кажется, сегодня самая классная ночь с тех пор, как я видел снегопад. Не хочу проебать ни одного счастливого момента. Дотерпели до кухонной философии, дожили до сантиментов. — Извини, что считал тебя тряпкой, Тэхён. — Ничего. Я даже согласен. — Задвигаешь ты классно. Или у меня просто недотрах такой силы, что я бы и швабру объездил? Тэхён рассмеялся. — Тогда, у меня тоже? — Слышь, полегче, — возмутился Юнги. — Мой зад еще никого не оставлял равнодушным. — И ты извини, что считал тебя корыстным уёбищным проститутом. Нас угораздило втюхаться в одного человека, но ты знай, что местечко занято. — Чем дольше этой сволоты нет, тем быстрее я остываю, — успокоил Шуга. Наверное. Перед тем, как заснуть, он по привычке влез к Тэхёну под бок и прохрипел обнадеживающее: — Он обязательно вернется. И прозвучало так блядски многозначительно, что сон к ним пришел только к самому утру.