«Blood sugar baby»

Ближе и ближе, больше. Прикосновения - смысл. Ты меня делаешь тоньше, Ты самая главная мысль.

Чимин наготовил праздничный ужин, надул и развесил шарики. После тяжелого трудового дня в должности кредитного менеджера, Намджун первым делом открывает с брызгами зонтик-трость и ставит сушиться в прихожей, затем ослабляет галстук, откладывает дипломат и аккуратно ставит вымокшие ботинки на полку. Повод для празднества неясен категорически. До дней рождения еще немало, на улице июльская жара сменяется тропическими ливнями. — Чимин, что происходит? — но он, конечно, целует его в щеку, садится за стол и берет приборы. — Ты почему мне не сказал?! — рыжий весь на эмоциях. — Что не сказал? — Ну, что долг выплатил? Положив приборы, Намджун хмурится. Насколько он помнит, денег еще до весны следующего года платить, то есть - навалом. — С чего ты это взял вообще? — Блин, я начинаю расстраиваться, хён. Чимка метнулся за ноутбуком, где после письма из суда об освобождении из-под условного значилось банковское поздравление о погашении кредита. Оба загадочно переглянулись. — Ошиблись, что ли? — Погоди, я позвоню, — спохватился Намджун. А после выяснилось, что ничего подобного: письмо достоверно. Необходимую сумму Намджун якобы внес на минувших выходных. Но то ли он настолько заработался, что память пропадает, то ли вмешались какие-то сверхсилы. — Херня какая-то… — Как бы то ни было, отпраздновать – стоит! — Чим вскрыл шампанское, и игристое полилось по бокалам, пенясь выше и выше. — Слышь, но ведь любой может перевести денег на твой счет. Помнишь, мы участвовали в благотворительной акции для детей-инвалидов? Ты же собирал средства. — Да, но все переводы маркировались, а этот как будто мой, — мягко возразил Намджун, беря бокал. — Кому придет в голову просто так подкидывать подобные суммы? Чимка пожал плечами и заулыбался. Какая ему разница, что там за тонкости в сфере финансов, когда так хорошо где-то там, внутри? — Ладно, в понедельник разберусь или завтра сгоняю… — Не-не-не! — возмущается Чимин, топая ногами. — Ты мне кино уже три недели обещаешь, всё, никакой работы! Сложно ему отказать. — За нас! Когда чокнулись и выпили залпом, воздух обволокло теплом и чудесными запахами: Чимин на кухне постарался на славу. Он во всём старается, и дома, и в салоне, где делает потрясающие ногти и умеет заболтать любую, даже самую капризную и неразговорчивую даму, а когда не даму, тогда Намджун сквозь рассказы немножко ревнует. Не приходит всеохватывающей влюбленности, но есть беспредельное уважение и ласковая симпатия, и для Чимина, который выучился не торопиться и держать себя в руках – это практически дорамное уютное счастье, прочувствовать которое без провалов прошлого было бы невозможно. Приятно засыпать и просыпаться рядом с Намджуном, пересматривать с ним старые фильмы и, вжимаясь в плечо, всматриваться в новые. В такие вечера Чимин вписывается и запоминает детально. Иногда он поддается ностальгии и скучает по тому времени, когда за пару косяков отхватывал пинков от хёна, получал наставления на грядущую страстную ночь, когда в шумной компании под предводительством Чонгука они напивались и пытались петь под его гитару, бегали по улицам и хулиганили, переворачивая мусорные баки, когда на пару с Тэхёном они играли в крокодила и смеялись, как ненормальные… Сейчас тому некогда и приехать: а кто ему говорил, что как только заделается управляющим ателье – прощай, досуг? Не послушался. А весной рассказывал, что был в Гонконге, нашел колумбарий, где кто-то из знакомых Бомсу организовал ячейку с прахом. Тэхён возложил цветы. Когда рассказывал – с мокрыми глазами, Чимка не смог не обнять его. От Чонгука за почти два года отсутствия так и не было вестей. Правда, Намджун намекал Тэхёну и Чимке, что видел его живым и здоровым, а это ли не главное? — Когда-нибудь он образумится. Пора бы уже. — Да. Надеюсь, у этого засранца есть веские причины, чтобы скрываться, — Чимин проткнул вилкой зажаренную куриную грудку и спросил, не желает ли Намджун добавки. — Нет, спасибо. Ты лекарства принял? Как правило, на этом моменте, Чимин теряет улыбку и мрачнеет, испытывая острое желание спрятаться. Всё началось с бронхита, а может, раньше – с деда по материнской линии, умершего точно от такого же недуга в неполные пятьдесят. Спустя год после выхода из больницы снова настиг кашель, кровохарканье и крайне отвратительное состояние. Чимин в самом деле ходил в церковь, чтобы выпросить у кого-то: «Только не ВИЧ, пожалуйста». Нет, не он. Если бы не Намджун, строго настоявший на полном обследовании, у Чимина бы еще нескоро выявили рак легкого на первой стадии. Новость он принял стоически, не пошатнулся. А что толку роптать, когда раковая падла уже подтачивает здоровье? Клетки медленно и верно уплотнялись, нарастая второй стадией, всё ближе к метастазам. Тянуть с операцией по удалению зараженной ткани было нельзя, а Чимин смолчал, навешав Намджуну лапшу на уши про то, что ничего не выявлено. Тот сдуру, из-за занятости, недосыпа и усталости – поверил на слово и только спустя еще не один месяц ответил на звонок из клиники, где доктор спрашивал, как там поживает его пациент. Поживает ли? Чимину влетело по первое число, он никогда не видел, чтобы Надмжун так разгневанно кричал из-за беспокойства о нем, так яро тряс его за плечи, выбивая обещание «лечиться, блядь!». Рыжий отказывался, полагаясь, наверное, на божественное исцеление или попросту говоря: кладя на всё хер. Не нравилось ему примерять роль «обузы», и Намджуну пришлось нелегко, доказывая, что для него Чимка никогда таковым не станет. Тогда-то Намджун и собирался наконец-то продать хранимую машину Чонгука, но ту по закону подлости накануне угнали. Черт бы с ней. Пожалуй, слепая вера Намджуна, осторожная нежность и ненавязчивая поддержка – подтолкнули Чимина к дверям клиники, протиснули в очереди за лекарствами. Вот тогда, когда он очутился среди таких же, или уже потерявших всякий вид и надежду, стало по-настоящему страшно и пришло согласие на операцию, до которой должно быть наблюдение и строгое следование рецепту. Сделали бы и сразу, да только онкологу и кардиологу не слишком нравились сбивчивые показатели работы сердца Чимина, в непосредственной близости от которого и располагались очаги опухоли. Безусловно, присутствовал риск. Операция назначена на середину июля, и чем она ближе, тем больше Чимину хочется успеть сделать до её начала, больше порадоваться, вытащить Намджуна с его работ куда-нибудь подальше, с собой. Насладиться, надышаться. С ним позволительно притворяться оптимистом и надеяться на лучший исход. …В конце концов, Чим отвечает, что принял нужные таблетки и теперь ужин можно завершить безо всяких проблем, даже потушить свет, чтобы горели одни свечи. — Почему-то мне кажется, что только один серый кардинал мог заплатить за нас, — добавляет он. Намджун пожал плечами. В принципе, согласен. Раз так, Намджуну можно уйти с ночных подработок и посвятить больше времени Чимке. За окном продолжает лить, как из ведра, ветер бьет крупной россыпью капель по стеклу. Будет нечестно не видеть, как бушует стихия в следующем году. Чимин придвинулся к Намджуну с объятиями, и тот поцеловал его в макушку. Появилось странное чувство, будто без пушистой рыжеватой яркости во вселенной безвозвратно потускнеет. Неожиданно у Чимина потеплело на губах: так невесомо прижался к ним Намджун. И ничего не сказал, не обнадежил и не узнал, сколько мурашек с его кожи перекинулось на младшего. Слова были не нужны, молчание перевесило, задрожало огоньками свечей. Намджуну хотелось услышать, как звучит нагретый возбуждением голос, и Чим задыхался томно и кротко, он впервые плакал от счастья одного только прикосновения к медленно оголяющимся плечам и поцелуя в родинку на ключице. Его бросило в дрожь от того, сколько пряталось между ними. Можно бы и не повторять, а поздно. Вырвалось, покрылось румянцем. — Намджун, я люблю тебя... Колется, как дождинки. Но отзывается в груди с радостью, значит – есть, чем ответить. Чим действительно плачет, льнёт ближе и горячо дышит ему в шею, благодарный, крохотный, славный малый, пальчиками расстегивающий каждую непослушную пуговичку накрахмаленной намджуновой рубашки. Натягивающаяся близость рвётся, смыкаются руки, страсть ломится спиралью вниз живота. Из-за кухонного стола – прямиком в спальню, Намджуна становится много, он врастает Чимину под кожу и мягко высвобождает из одежд, зацеловывает блаженную улыбку, тонкую шею и вздымающуюся грудь. Под этой мягкой сладостью прячется само зло – и Намджун выцеловывает его, ресницами задевая соски, надолго остается между медовых бедер, и Чимин извивается, в экстазе выдыхая его именем. С чего бы дрожать пальцам, застывшим на рыжем затылке, с чего бы вообще волноваться так, будто бы оно впервые? Нетерпеливо обхватывая Намджуна, Чимин просится в доверие, втирается в него со стоном, тянет к себе ближе. Скручивает огнем тонкости щиколоток и запястий, Чим прогибается на выдохе, движется навстречу. Дыхание подводит его всё чаще, но хрип выходит не болезненным, а возбуждающе-жалостным, разбивающимся искрами от каждого плавного толчка, как он любит, просит. Потом слабее и медленнее, доведение до оргазма в чистом виде, поиск губ и очевидных смыслов. Замирание и застывание расплавленной материи. Засыпание вплотную к Намджуну. Дождь не прекращался, пока Чим не заснул, приласканный вдоволь.

***

Он продрал глаза и тут же запутался. После темноты, обычно, наступает рассвет. В этот раз с этим как-то туговато. Потом вспомнил: окон тут, в каменном надгробии горизонталью - сроду не было, откуда бы взяться свету? Нынешняя хата, недостройка – полнейший отстой, и тараканы, весело подергивающие усами на стенке, наверное, такого же мнения. После отсыпания днем, вечером – работа. К тому же, приходится удваивать цены, чтобы хватало на походы в общепит и баню, поддерживать себя в тонусе у Юнги получается недурно. Ни сожалений, ни серости в режиме ностальжи. Раньше, с квартирой, было попроще: оплачивать приходилось только счета за месяц. Теперь на съемную чуть-чуть не хватает, расходы на вещи, косметику, картонные коробки, как тару, плата некоторым информаторам, знающим, где чье место. Чтобы не отбили яйца в случае неприятностей. Снова никаких сутенеров, владельцев – вопиющая нелегальщина, блядо-конкуренция. Вроде бы, всё как надо, привычно. Потом ощущение, будто бы затрахан уже нереально, тайм-аут за тайм-аутом, апатия. Юнги затосковал по тому, что имел. От блонда на всю голову и следа не осталось, в отражение вернулся взлохмаченный брюнет. Не понравилось: выбелил заново, а еще заглянул в тату-салон и вывел на правой ягодице: «Baby slut», так, от нечего делать. То, что жизнь свою Шуга проебал окончательно, понятнее некуда. Окружение затягивает его в болото, фатальная кончина ходит по пятам. Так что последние несколько раз он и не предохранялся, порезвившись в оргиях. Как пить дать - пронесёт. Его всё еще пытаются добиться, выловить, но он не даётся. Не попадается второго Чонгука, цепляющего за живое. Проведать ли Тэхёна, позвонить Намджуну, Чимке… Об этом Юнги даже не смел позволять себе думать. Они его сильно искорежили, обратив металл в чувство. Раньше Юнги не пиздострадал по одиночному режиму выживания, теперь ощущает: вот оно как, когда бывает пусто. После перерыва – снова надушенный имбирной сладостью, с новой пачкой ментоловых, даже в новых конверсах под драные черные джинсы и белоснежный свитшот. Едва успел закурить, прислонив ногу к стене, как посыпались предложения. Отвергает одного за другим. Он вправе выбирать, с кем зря не уедет, а потом, как здорово наблюдать мимику отверженных шлюхой: беснуются, скоты, дверьми авто хлопают, желают такого, о чем Юнги и мечтать не может. До автоматизма отведенное «нет» треснуло в воздухе после очередного подкатившего. Шуга выронил сигарету, а втер её во влажный асфальт не он. Моментальная потеря речи, которая и не дар, но проклятие. — Серьезно, нет? — повторяют еще раз. Юнги вспыхнул, бросился на шею, прижался к груди и впился в губы не чьи-нибудь, но Хосока. Хо-со-ка. Того самого. И пока целовал, сочно и бесстыже, сладко, весь перекипел, побоялся выпускать его из рук. Через минуту приостыл, остановился и, держа за плечи, нервно улыбнулся. — Так это я тут Хатико, да? — спрашивает, а сам всё еще не верит, что эти руки на его талии – взаправду. — Не знаю. Честно, я так и не посмотрел этот фильм. Смех Юнги режет кожу ребрами рафинада, какой-то нездоровый переволновавшийся, дрожащий. Он так давно хотел его услышать. И машина, на которой приехал Хосок… — Это же тачка Чонгука…? — Шуга провел ладонью по красному капоту. — Мне казалось, она тебе нравится, — заметил Хосок, снова вызвал кровоточащую страстную улыбку на белом лице. Путь до гостиничного номера был короток, и Юнги предвкушал, отвлекая Хосока растиранием ширинки. В номере, у самой кровати, сахарную блядь прихватили за волосы и пропороли кончиком языка линию челюсти, изгиб шеи. Юнги растворился под прикосновениями, под темной кожей Хосока, как и положено кристальной сладости в чайном кипятке. Он вполне мог кончить от одного его вкрадчивого шепота на ушко, уже изломал пальцы, пытаясь пробраться под пояс брюк. Схватив Юнги за подбородок, Хосок продержал его на расстоянии, примеряясь к тому, существует ли между ними связь, которую нельзя обрывать. Юнги промычал и захныкал. И Хосок не пожалел его, присосался к губам, завоевал язык, глубоко и жарко лишая воздуха взасос. Заведя бедро на собственное, уронил на бархатную простынь, рванул зубами косточку ключицы и вжался в пах, чтобы добиться томного полувздоха. Это его шлюха – на прогибе, случайными частотами и осторожными полосами по спине. Напрашивается быть вытраханной до полуобморока. Хосок избавил его от одежды, безнадежно вбил в матрас, завел руки над головой и опустился, расчерчивая дыханием живот. Под языком шершаво: прорастает обратно сбритая недавно дорожка. Еще ниже – гладко по головке, и Юнги сгибает пальцы ног, складками пропуская простынь между пальцев. Хосок заставил его кончить с криком и не пожалел, что подпустил к себе. Юнги зарделся, взмок и член Хосока вымучил в глотке, едва не довел, но вовремя был остановлен. Они всё еще воюют с инстинктами, и Юнги опрокинут на четвереньки, подглядывает, подводя Хосока трясущимися руками, сам разводит половинки, даёт насмотреться на свежую татуировку. Хосоку хочется прогрызть её до крови, но он целует, сползая к промежности и толкая язык в расслабленную мышцу, пахнущую миндальным маслом: Шуга следит за собой до тошноты тщательно. Он чуть не выел дыры в запястьях, пока Хосок расцарапывал ему ягодицы, вылизывая. Потом пристроился сзади и вошел не сразу, но, толкнувшись с силой, придержал за бедра – Шугу встряхнуло. Разошлась по телу дрожь, захлебываясь, он шипит приторным: «Трахни меня», а имеет в виду другое. Люби. Как дивно обозначилась с прогибом тень позвоночника и поясницы, как вскинул роскошными блондинистыми волосами ангел порно, простонал открыто и пошло. Хосок подтянул его за пряди ближе, чтобы искусать плечо и пробиться дико стучащим сердцем Юнги через лопатки, вибрацией взломать реберную крепость. Шуга размазывает ладони Хосока по груди и животу, вполоборота напарывается на его губы, просит дрочить себе и не сбавлять темп. «Маленькая шлюха», а какая чуткая, пронизывающая Хосока от макушки до пят. Он берет его миссионером и сгибает в оригами, приплюснув сгибы колен плотно к плечам. Юнги томительно больно, но до потери сознания хорошо. В плывущем разноцветном мареве бездушное лицо Хосока, но если обхватить его шею и приложиться к губам, сжав внизу, помимо укуса в плечо и рыка можно получить после какой-то свойский потеплевший взгляд. Шуга несколько раз пробовал атомарно собраться во что-то разумное, но его расплющивало и перебрасывало с позы в позу, затирало в руках Хосока, пока сексом не пропахла вся комната. Хосок возобладал над ним и, оросив последним спуском в горло, дав Юнги сглотнуть, поднял его с колен и усадил на свои, обнял, долго целовал, разрешая играть с волосами на макушке, вкалывать полукружья ногтей в шрамы на спине. Что поделать, если Шуге это нравится, если с ним обретается нирвана. Скорее всего, это затмение во веки веков. Поутру Юнги потягивается в постели и разглаживает складочки на простыни, внюхивается в подушку, на которой спал Хосок, обнимает её и улыбается. Хосок же сидит на кухне и пристально смотрит на два пакетика белого порошка, очень похожего на сахар. Но это - цианистый калий. А это – две чашки кофе на завтрак.

***

Опять такая духота, что хоть нагишом ходи, только к вечеру, когда небо разразилось ливнем, стало чуть полегче, и то постепенно. Чонгук наблюдал за потоком воды, открыв дверь настежь, прижав ее, непослушную, увесистой «микролабовской» колонкой. Дверь открывается вовнутрь, ветер в другую сторону – дождь не захлестывает, так что аппаратура в безопасности. Убедиться стоило. И хотя так делать хозяин магазина запрещает: плохо для инструментов и дисков, и вообще - плохо, но пусть тогда вовремя кондиционер чинит, падла. На минут пять можно. Вентилятор уже не справляется с прогоном воздушных масс, и Чонгук, оставшись в майке, не особо желает раздеваться догола, забегающие малолетки и так заебали пялиться. Покурив под навесом, чуть подмочил плечи скатившимися каплями, встрепенулся и взглянул на вывеску. Так и не перестанет охреневать с этого, наверное. Музыкальный магазин «Sugar sound». Издевательство какое-то. Куда ни плюнь. Год назад Чонгук решительно потратил имеющиеся в запасе деньги на новый паспорт и вернулся в Тэгу. Домой не приехал, остановился в хостеле, оттуда позвонил матери, попросил перевести денег на только что открытый счет, та чуть с ума не сошла, прорыдала минут десять без остановки, просила заглянуть хотя бы разок, а то так и не поверит, что сын живой-здоровый. С отцом по телефону поговорить оказалось проще, тот почему-то догадывался, что Чонгук не умер. Особенно подтвердились его предположения, когда увидел на соседней улице Тэхёна, которого тоже уже разок хоронили. — Не знаю, во что вы там ввязывались, в каком дерьме отплавали, но ты давай, сынок, приезжай, как сможешь, ладно?... Я себя виню в том, что не смог быть нормальным отцом, за бабами ухлестывал больше, а надо было проводить время с тобой. Прости, а? С меня бутылка соджу. Или что захочешь. Только не наркотики, я уже давно не балуюсь. Чонгук размяк, засмеялся в трубку, подтянул сопли, поджал колени. Конечно, можно будет заглянуть к старикам как-нибудь в будущем. А потом Чонгук снял квартиру, устроился на работу – на соседней же улице требовался продавец в этот самый винтажный старенький магазинчик. Осев, приноровившись, Гук зажил осторожнее, пока заживал весь, пережевывал гордость, маленькую зарплату. Жаль, что гитару свою так и не выкупил из другого магазина, просил же продавца сберечь, но нет, забрали. Впрочем, ладно. …Внутрь заскочил подросток, который всё примеряется купить шестиструнную «Ямаху Пацифику» - электронку для начинающих, да денег не хватает. Он приходит каждый выходной, потрогать, поиграть, послушать, что о ней расскажет Чонгук и как заставит ее рычать и материться через усилитель. — Колки тут, правда, негодные, исправим, струны сменим, а так она тебе сойдет для начала, вполне, — Гук держит в зубах медиатор, пока настраивает, затем садится на высокий стул и проводит по струнам. Хорошеет как-то нереально. Но всё равно грустно. Мальчуган спрашивает, а что за песни играет Чонгук, и тот давай рассказывать, какую музыку должно слушать каждому уважающему себя музыканту. Следует тонна восторга. — Я друга приведу, вот он обалдеет…! Сегодня, в тринадцать-то лет, если еще есть народ, обалдевающий не от возможностей гаджетов – мир жив. Чонгук, усмехнувшись, продолжает. Импровизированный перебор получается опечаленным, в тон погоде. — Слушай, хён, а ты меня научишь играть, а? Чонгук засмеялся. — Ты что же, электронку покупаешь, а играть вообще не умеешь? — Так денег на учителя нет, а сам я бестолковый. — Ну, можно… Заминка, отвод глаз. — Чего приуныл? Если помогать по магазину будешь – обучу бесплатно, — обещает Гук и треплет мальчишку по голове. — И друга приводи. Друзей терять нельзя, заруби на носу. Когда доиграл до последней нотки, уже наплыли сумерки, покупатели встряхнулись и вынырнули в реальность, снова стали перебирать диски и пластинки, зашушукались у инструментов, требуют внимания продавца. На фон снова включилось радио. Чон занялся продажами, насоветовал, показал и рассказал, продал пару дисков. За час до закрытия закопался в витрине: кто-то уронил в щелочку между стеллажами винил «Sheer Heart Attack» группы «Queen», извинился, конечно, но достать так и не достал. Когда падают коллекционные издания, у Чонгука сердце болит. Тут последовал покупательский вопрос: — А где можно найти диск «RHCP» – «Californication»? — Третий стеллаж справа, диски за девяносто девятый… — растягивая слова, пока тянется к уголку доставаемого сокровища, отвечает Чонгук, не оборачиваясь. Потом обмирает изнутри наружу, как будто звук прошел через фильтр и только теперь услышан и осознан. Чонгук медленно поднялся с пола. На черной толстовке впереди – серебристые капли, и на снова платиновых волосах, на пушистых ресницах, а в кайме влажных глаз – искорки. Как это может быть реальностью? Тэхён. Тэхён. Только что пропитавшийся моросью, всё такой же хрупкий, улыбается квадратно и несмело, потому что вот-вот расплавится. Он такой, каким снился Чонгуку всё это время, с этими же линиями от улыбки, с той же родинкой, смотрящий так, как никто на Чонгука смотреть не умеет… И зрячий. От той пустоши в груди уже не осталось и песчинки. Надо же. Как и хотел однажды, Чонгук набил тату на плече, носит толстые кольца в ушах, пробил сережкой бровь и отрастил волосы до того, что две прядки за ушами уходят в хвостик. Но как он чертовски возмужал. Ребячество заметно выветрилось, затупилось. Бывшего прикованного к постели и с лупой не разглядеть. Тэхёна пригвоздило к месту. У Чонгука задрожали колени. Около минуты они простояли, разглядывая друг друга, протягивая руки мысленно, собираясь с силами. Но именно Чонгук шагнул навстречу, именно он запахнул Тэхёна в объятия, как можно сильнее вдохнул знакомый цветочный запах у виска и зажмурился, затихнув, не находя слов. Тэ уложил руки ему на лопатки, голову на плечо, вжался губами в жилку на шее и прикрыл веки, задышал часто. Он очень боялся спугнуть его неожиданным визитом, снова показаться несвоевременным и незрелым, но если бы он знал, сколько раз Чонгук пытался сесть на знакомый маршрут автобуса и добраться до него и сколько раз выходил, не доехав… сколько раз просыпался среди ночи просто потому, что видел Тэхёна, которому больно. Простояли так, не шевелясь, пока Чонгук не убедился, что Тэхён настоящий, из плоти и крови, пока не перестали напирать слёзы. Держа его за плечи, отслонился и заглянул в глаза. Должен был сказать что-нибудь хорошее, романтичное, полное смысла, а получилось несуразное. — Кофе будешь? Перехватывая запястья Чонгука, Тэ выдохнул: — Буду. Без сахара, если можно. — Я сейчас… — Чонгук ретируется, врезается задом в прилавок, неуклюже скидывает с него взметнувшейся рукой стопку журналов, ругается и добавляет: — Ты только не уходи, ладно? Тэхён закивал и взялся поднимать уроненное. Странный Чонгук. Куда теперь Тэ от него уйдет? — Не ушибся? — спустя пять минут он берет чашку из его рук. — Да не, нормально всё, — и Гук присаживается на табурет рядом. Сам без чашки. Забыл про себя, заметил, что Тэхён смотрит с удивлением. — Я в последнее время разлюбил кофе, чаи гоняю. Или пиво. Тэхён понимающе кивнул и спрятал улыбку в чашке. Конечно, забыл. Наверное, последняя порция. Бывало так десять лет назад и раньше, когда Тэ доставалось желаемое за такими же нелепыми отговорками. Они промолчали весь кофе до осадка на дне, попросту не понимая, можно ли еще говорить на тему всего, что случилось. Стоит ли по этому поводу расстраиваться или можно по-другому: заново, не колупая зарубцевавшиеся ранки. Тэхён начал первым, рассказал про пережитые страсти, Чонгук про свои, но получилось без преувеличений и подробностей, как бывает на кухне за полночь с теми, кто ближе всего, кому между строк и так всё ясно. Когда Гук услышал о том, что Тэ и Юнги переспали, тяжело вздохнул. — Вот это да. Хотя, на твоем месте я бы поступил точно так же. — Я знаю, — Тэ пихнул его в бок. — Пошли покурим? Заодно покажу кое-что. А на улице припаркована отцовская супра, та самая красная. Шок. — Да ладно?!... — Гук и прикурить не успел, обходит машину кругом, ведет пальцем по свежей глянцевой краске. — Нихера себе… Как?! — Мы с твоим отцом поладили, он дал погонять. Правда, пришлось вложиться в копеечку на ремонт, но зверь работает исправно. — Так вот кто меня сдал, — вздыхает Чон. — Батя – предатель. — Перестань, рано или поздно, мы бы всё равно встретились, — Тэхён закурил и бросил Чонгуку ключи. — Подарок тебе внутри, кстати. — Подарок? Гук застыл, но в салон заглянул: подгоняло любопытство. Радостный матерный вопль, какое-то подобие танцев. Тэхён рассмеялся. Там первая гитара Чонгука, бордовая «Ibanez». Он накинул ремень через плечо и принялся изображать хардкорного гитариста, отплясывая по тротуару и мотая головой. Уже потом, когда успокоился и покурил, поблагодарил Тэ от души, пакуя подарок в чехол. — Я думал, не увижу её больше. — А меня, значит, можно было бы и не видеть, да? — Хочешь, чтобы я вслух сказал? — Чон нахмурился. — Сказал что?... — Тэхён приблизился. — Что… Гитара ведь не могла привезти человека. — Идиот, — Тэхён закатил глаза и ударил его в плечо. — Какой есть. Ты как… свободен? Вопрос не про досуговое время, но разом двух зайцев убивать никто не запрещал. — Может быть, — лукаво тянет Тэ. — Покатаемся? — он обхватил его за талию и опасно прищурился. — Ты бы поаккуратнее, я же психически неуравновешенный, почти маньяк, сижу на таблетках, сложно со мной… очень. Ладонь Чонгука сползла с талии ниже, и Тэхён накрыл её своей. — Со мной тоже непросто, всегда было, — говорит Гук, безотрывно глядя на приоткрытые влажные губы. — Оба больные на голову. — И шлюхи, — припомнил Тэхён. — Безупречные. Чонгук отпустил его и уложил гитару на полку под прилавком, сказав, что завтра заберет, заскочил в подсобку за фланелевой рубахой и в довесок взял обычную акустику: мало ли захочется сыграть. Путь давно известный, можно включать затертые диски на полную громкость и орать старые песни. Заехали за пивом, закуской и взяли пару косяков для пущего кайфа. Когда такое было, чтобы настолько разрывало от вседозволенности?! После дождя дорогу размыло, и «супра» едва дотянула до обрыва, да так и осела, кажется. — Мы тут застряли, отвечаю, — Тэхён уже посмеивается после травки, и Чонгук отвечает тем же. — А кто сказал, что я хочу отсюда уезжать сегодня? — и, подмигнув, берет с заднего сиденья выстиранный отцом плед. Поляну накрыли прямо на капоте, благо – машина позволяет. Под черным куполом неба – наполовину звезды, наполовину тучи. Те же бутылки « Snow Beer» и «Otherside» на фон. В последний раз так охуенно было с десяток лет назад. Сейчас как будто снова семнадцать, и зажеванную пластинку сняли с паузы. Пока говорили и раскуривали еще по косяку, успели вспомнить почти все концерты и всех друзей, смешные случаи и не очень, школу и универ, пропасти. Гук наигрывал партии из песен, и Тэ угадывал – откуда, потом ненароком зацепили грядущую операцию Чимина, и Тэхён погрустнел. — Поедем к нему в этот день, а? — Тэ кладет голову Чонгуку на плечо. — Не думаю, что я там желанный гость, — добив еще бутылку, говорит Гук. — Но можно. Бля, я ведь не хуже рака, правда? — Скот ты… — усмехнулся Тэ. Лечь оказалось удобнее, прямо на руку Чонгука. Вроде бы летняя ночь, после дождя пахнет так, что голова кружится, или это хорошая травка. А вверху всепоглощающая темнота, только стыдливая лунная половинка выглядывает из-за облака. Тихо. Ветер разгуливает по недалеким лесным кронам, Тэхёну слышно, как у Чонгука бьется сердце. Тому, наверное, тоже. — Слушай, я тебе столько сказать хотел, — признается Чонгук. — А я не хочу слушать. Гук фыркнул, будто бы обиженно, но послушно умолк. Что бы он ни сказал, Тэхён будет здесь, рядом. — И где звезды? — вопрошает Тэ. — Смотри, метеорит…! — Где?! Тэхён посмотрел в указанную Чонгуком сторону, а когда, недовольный, развернулся, наткнулся прямо на его губы. — Вот же он, — последовал выдох. Кончился диск, терпение, вообще всё, разлетелось по мышцам не хуже метеоритов. Чонгук навалился сверху и, яростно втиснувшись между бедер Тэхёна, вжал ладони с переплетенными пальцами в лобовое стекло, с губ скатился ниже по шее. Оба твердые, раззадоренные, переутомившиеся долготерпением и сказками. Из Тэхёна вырывается стон, что-то там про господа и блядь в одном флаконе. А вообще, то, как он хочет Чонгука – вряд ли покроет оправданием пара градусов и выветривающийся травный кайф. Настоящий кайф в другом, в том, как медленно Чонгук тащит джинсы вниз и галантно двумя пальцами извлекает из карманов собственных такие необходимые пакетики. Золотое правило, которое он придумал: быть готовым всегда и при любых обстоятельствах. Тэхёну неинтересно, кто там был с ним и сколько раз, потому что сейчас это не имеет значения. Тэхён срывает с него рубашку и майку, бросает на крышу за голову и зацеловывает тотально, в крепкие мышцы, в пострадавшую грудь, в самый шрамик, а взамен лишается толстовки и права на руководство, которое ему не нужно со своим мужчиной. Пламенно-вожделеющие взгляды, перетекающие по кончикам пальцев в вены на запястьях. Совсем не холодно, ночь приятно теплая и степенно становится горячее, когда соприкасаются тела, и долгожданная близость с Чонгуком случается в пике страстной и острой нужды. Прелюдии тают под руками, терпеть уже невыносимо, и Чон впечатывается в Тэхёна грудь в грудь, входя моментально и прописываясь под его ногти, тут же изуверски впившиеся в спину. Тэ вскрикнул и выгнулся, уткнулся носом в шею и потянул за волосы, нечаянно сорвав резинку. Рассыпалась угольная шелковая шапка, и Тэхён принялся перебирать ее и загребать пальцами, поддаваясь ритму, толкающему его выше и снова ниже. Он еще никогда так не любил эти волосы, это заниженное рычание на ухо и ощущение безбожной собственнической пытки. Попытка поймать губы, уловить язык, зацепиться за скользкую кожу, а Чонгук яростно – вовнутрь, раскатывает Тэхёна по капоту и подхватывает под лопатки, вбивается медленнее, прикусывает подбородок. Оттого его ныряние ощущается полнее, он наблюдает слипшиеся ресницы и остается в Тэхёне, продлевая поцелуй. Чтобы Тэхён колотил по нему кулаками, ударял в стекло извивался и мычал, продавливая коленями бока, затем срывал голос… Подловив стон, Чонгук двигается снова, быстрее, не успевая перевести дыхание, наверстывая упущенное. Тэ разбит им вдребезги и обхватывает всеми конечностями, ластясь ребенком. Волнительная нежность. Чонгук целует его в лоб, переносицу и щеку, подсознательно помнит, что так было, когда он лежал разорванным в больничной койке, в коме, и кто-то сказал ему: «Возвращайся». И теперь он чувствует, что вернулся правильно. Завуалированное «прости» перебежало по белым волосам Тэхёна к затылку, к косточке на шее. Чонгук больше не трахается с ним, он занимается с ним любовью, убивая жестокость и заключая в объятия, каких он достоин. Послание отозвалось мурашками, и Тэхёна подбросило в воздух, потому что сломались мышцы, кости, обрушивалось расплывающееся в черни небо, и оргазм вырвался со стоном. Он сам выпросил поцелуй, принял Чонгука в себя и пробежался пятерней вниз по позвоночнику, загнал под белые полукружья слои его кожи, тонко исцарапал его, вымучил собою. Легкий оттенок былой жертвенности, и язык заплетается на любых словосочетаниях. Чонгук хочет выйти, а Тэхён держит, насыщаясь теснотой. — Нет-нет-нет, стой… стой. Ни с кем не было так, чтобы покидало сознание, и тело отказывалось верить в причастность к тяжестям и гравитации. Желанный человек. Любимый. Так долго - живодер, скотина, беспринципное животное, но любимый. Перевели дух, успокоились и покурили. Похорошело в разы. От Чонгука поцелуй в висок – внезапно, старание завернуть Тэхёна в тёплое и взять на руки, чтобы отнести на заднее сиденье салона. Там лечь получается только максимально плотно друг к другу. От вздоха шевелится крашеная чёлка Тэ, Чонгуку интересно, как так людям нравится палить волосы, но он не решается спросить. А Тэхён не засыпает, с широко распахнутыми глазами смотрит на Чонгука. С той стороны тоже давление, расширенные зрачки, сердечный бой и непонятно – за что и почему. Просто. Никаких обещаний, гарантий, обнадеживающих речей, обрывков фраз. Ни опера, ни мыло. Бессловесный брак на свободных условиях, заключенный если не на небесах, то где-то под засахаренной толщей Ада. Примерно так могло бы быть спокойно уже согрешившим Адаму и Еве. Уже нечего бояться, терять и считать трудностями то, что после пережитого – не в счёт. Змий, искусав их вдоль и поперек, уполз с темнотой на скользкой белой шкуре. Наверное, такова их other side.