«Blood sugar baby»

Тело дано нам свыше. Божий сосуд приличий. Я ничего не слышу. Я проверяю лично.

Проснувшись, Юнги нашел в холодильнике только банку холодного пива, словно оставленную лично для него. Поживиться больше нечем и без разницы, что желудок скручивает от голода. Мальчики не едят дома, для них здесь своеобразная база отдыха и пункт распределения. Их ремесло процентами оплачивает бензин шикарной машине Чонгука, а сами они медленно вышагивают в ряд по краю лично выкопанных пропастей. Туда им и дорога, раз больше ни на что не годятся. Радости мало, а может ее не стало, Юнги проспал ее и очнулся здесь, в тысячекратно чужом городе, в той же одежде, в которой вышел вчера из дому и планировал вернуться к утру. На лице: «Все сложно», в груди еще сложнее. И отчего-то не продохнуть несколько минут. Чего ждать, куда стремиться? За окном темно, мельтешит дождь или прошел недавно, оставив грязные разводы. Пиво застревает в глотке. Лучше бы спать дальше. Но Юнги разбудил под вечер некто Пак Чимин, которому понадобилось встать на кровать, чтобы добраться до антресоли шкафа. Малой едва его не раздавил, а потом извинился и представился, пожав руку, вежливо указав, что «вообще-то это его кровать, но ничего страшного». Чим оказался полной противоположностью высокомерного Тэхёна, он такой же простой и обыкновенный, как многие парни его возраста. Если не считать исключительной элитной сексуальности и знакомого дерзкого огонька в глазах, эдакого подтаявшего шоколада в радужках. Шуге не понадобилось много времени, чтобы установить с ним контакт и подсказать, что к легкой рубашке вечернего облика из парфюма подойдет что-то полегче, чем жгучая корица. Гук застал Юнги, когда тот уже прикончил ужин космонавта и бросил жестянку в мусорное ведро. Редко когда он лично приезжает, чтобы решать столь мелкие проблемы, как недостаточное количество кроватей или жалующиеся на водопад из вибраторов соседи. Пришлось раскошелиться. — Как тебе здесь? — спросил Чон, скорее из вежливости, подхватил из вазы яблоко и, понюхав, отложил на место. Восковое. — Шумновато немного, — покривился Юнги, кивая в сторону собирающихся соседей. — Хотел бы жить отдельно? — усмехнулся Чонгук, предполагая, что такого еще не светит. — Да нет, в любой момент можно групповуху устроить, так что все отлично. Парни у тебя ничего такие. — У меня хороший вкус, запомни, — констатирует Чон. — Ты всех их перетрахал, да? — спрашивает Шуга. — Кто, если не я? — Вот же ты пиздюк, — качает головой Юнги. — Чем планируешь заняться? Гук крутит в голове мысль о том, как неприлично красив его новый шедевр спросонья, как он беспринципно хамоват, раз тащит чужую сигарету из пачки на подоконнике. И после безмерно магнитит ухмылкой. — Я думаю? Ты мой сутенер. — Мне казалось, ты будешь упертым. — Тогда стоило тебе врезать по яйцам и забрать кошелек еще в Тэгу. — Ты просто нечто! — восхищается Чонгук, похлопав в ладоши. — Все те, кто спорил, что ты не существуешь и фотка фейк, обломались сегодня и выпали в осадок. Видел бы ты их морды! — О, я уверен, что увижу. Ты же меня еще им покажешь, хвастун. — Обещал им шоу на вечер послезавтра. Твоей фотографии, видишь ли, им маловато. — Чон показал дисплей телефона, с которого на Юнги смотрел он сам, поедающий с утра деликатесы в ресторане. — А нельзя было попросить меня попозировать хотя бы, говнюк? — нахмурился Шуга. — Хотя, здесь можно оценить мой рабочий рот, и на том спасибо. Затихли. Между ними пробежала полыхающая линия, аккурат делящая кухню пополам. Юнги обвел глазами увлажненные языком губы Чонгука, высмотрел на дне его раздевающего взгляда необходимые доказательства. Оба не прочь повторить, но Гук вздыхает и разводит руками. — Не сегодня. К тому же, я заехал за тобой, чтобы отвезти в одно местечко. — Уже? Дай хоть душ принять. — Можно обойтись и без этого, мы тебя подлатаем в салоне красоты. А завтра поедешь с Тэхёном в больницу и пройдешь обследование. — Он поспешил добавить: — И без возражений. — Как будто вы действительно заботитесь о нас, — процедил сквозь зубы Юнги, шнуруя кеды. — Как будто, — подчеркнул Чонгук. — Лишние проблемы мне ни к чему. Хотя, он и разруливает их довольно быстро. Оценив Юнги с головы до ног, он присвистывает и морщится, трогая кончики челки. — Черный цвет такой чике не к лицу. — Мне по барабану, только руки убери, — Шуга шлепает владельца по запястью и злобно скалится. — Фетиш на волосы попадался мне лишь единожды, знаешь ли. Уличная дерзость впиталась ему под кожу, отучить будет сложно. А может быть, и не требуется. Дикие повадки вкупе с мгновенно сменяющейся с немилости на нежность маской – делают Юнги уникальным, делают его красоту почти непродаваемой, непередаваемой и ошеломительно запоминающейся.

***

Он поигрался с зажигалкой, прежде чем осмелился пойти за Чонгуком, исчезнувшим за стеклянной дверью. Оттуда пахнуло лаком, косметикой, пропаленными деньгами. А внутри яркий свет, громкие басы андерграунда, две грудастые девочки, прислонившись к ресепшну, клеятся и к Чонгуку, а тот смешит их какой-то чушью о приближающихся выходных и щупает за задницы. Юнги вошел с кривой ухмылкой, метнул на девиц пренебрежительный взгляд и сунул руки в карманы. — Я здесь подожду, а Санри отведет тебя на процедуры, — говорит Чон, отстраняя одну девушку и указывая другой на коридор. — Что за жесть, бабой себя чувствую, — тяжело вздыхает Юнги. И не успевают они с Санри завернуть за поворот, как Чонгук на заднем фоне уже заталкивает вторую девушку в отдельную комнатушку и захлопывает за собой дверь. — А ты что, не в его вкусе? — не без удовольствия интересуется Шуга. — Чонгука-то? Да мы с ним уже переспали разок, но после этого, да, я перестала быть в его вкусе. — Санри безразлично машет рукой. — Он повторять не любит, это так, к слову. — Да кто с тобой повторять станет… — тихо подметил Юнги, хмурясь и входя в первый из кабинетов. Его вымучили так, что он предпочел бы оргию вместо всего этого косметического марафона. После неплохо оформленного минета Чонгук выпил кофе, несколько раз поговорил по телефону, побил рекорд в «сабвэй» и разложил пару пасьянсов. Проще говоря, он устал ждать. И если бы не банальное желание застать нового Юнги с пылу с жару, он давно бы сгонял по делам или заехал за дозой порошка к вечеринке в субботу, а так приходится писать об одолжении Намджуну, болтать с девчонками ни о чем. То, что с горизонта надвигается буря, Чонгук понял по вытянувшимся лицам администраторов. Он повернул голову и вцепился в подлокотники кресла, слыша, как поехали под пальцами скрипучие полосы. Будто обожгло кожу после купания в ледяной воде. Гук на мгновение потерял дар речи, сраженный, удивленный – с заигравшими в зрачках долларами и несусветным желанием, подстегнувшим облизнуться. Но он не понял, с чем сравнить. Наверное, перед ним что-то между офисной крашеной сукой и танцовщицей из фешенебельного клуба. Но все-таки неповторимое, все еще сутулящее плечи, а потому слишком напрашивающееся на перевоспитание. Опасный брюнет обратился фантастической блондинкой, с более заметной каймой розовых губ в объеме блеска. Подсаленный томный взгляд, подведенный черным, вытаскивает душу, и кажется, что продашь с кошельком квартиру, только бы тебя коснулась эта невероятная блядь, прогнулась кошкой, замурлыкала. Шуга стал не просто заметным – эффектным и сногсшибательным. Таким, каким не ожидал его увидеть и Чонгук. — Ну и чё, так и будешь пялиться? Характер никуда не делся, акцент - тоже. Чонгук улыбается и машет пачкой денег, отдает персоналу. — Я заплатил, так что имею право. Шуга фыркнул и показал ему средний палец. В ночном освещении Юнги так ярок, что его белизна почти обретает свой собственный свет, едва ли ангельский. Ему странно непривычно, а потом он свыкается. Чонгук по-хозяйски обхватывает его за талию и хватает за воротник рубашки. Она все еще пахнет ими двоими. — Гардероб подберешь сам, завтра с Тэхёном после больницы, понял? — Чон позволяет себе быть близко настолько, что между их губами влезает один только мизинец Юнги. И его строптивость. — Отъебись. Чон оттягивает его за блондинистые волосы, шипит на ухо: — Со мной так разговаривать не положено. Ты – моя собственность. И тут Чонгуку приходится согнуться из-за мощного тычка в живот, быть наравне с голодными, уже не кошачьими – рысьими глазами. — Не зарывайся только потому, что молод и можешь ебать все, что движется, — шипит Юнги, чеканя каждое слово, — сегодня ты король, завтра – раб. И если хочешь, чтобы я принес тебе пользу, обращайся соответственно, босс. Мне ничего не стоит отсосать у твоих конкурентов и заставить их работать на себя. Такой стороны Чонгуку видеть еще не приходилось, в этом Юнги не осталось ни кокетства, ни игривости, одна сплошная точечная боль, теперь упоительно белоснежная, в цвет волос. Чонгук выпрямился, ошеломленный, но вряд ли напуганный. Нет, он не знает его, той истории, что лежит за его плечами, он ковырнул лишь мягкую поверхность в подходящий момент и то, только потому, что Шуга позволил. Позволил сделать с собой что угодно, но ему нравилось. И Чонгуку неясно, как совместить собранные пазлы. Его ставят на место чересчур неожиданно, а крыть нечем. Все козыри на руках Юнги, на его бледных тонких пальцах, вытягивающих из пачки сигарету. — Будешь? — Нет, спасибо, — отказывает Гук. Но почему-то берет за компанию. И они курят, прислонившись к капоту Феррари под огнями большого города. Вдумчиво молчат, провожая глазами мелькающие мимо автомобили. Вроде бы шум отвратительный, звенящий, но в то же время, Юнги нравится – так хотя бы на минуту можно представить, что ты не один. Не то чтобы не одинок, это-то привычно, но не один на один с затхлыми улицами, тесными номерами и кабинками, чужими грязными лапами и требованиями. Почему он все-таки пошел за Чонгуком? Малой хотя бы относится к нему по-человечески, как бы ни пытался это скрыть, просто заносчивый он и чертовски амбициозный, пылкий. Его надо остужать. На тяжелых проводах электропередач блестят капли, а у Юнги блестят глаза. Он знает, что будет не проще, чем было. Все его мечты в итоге сводятся к простому: жить сегодняшним днем. Пока он дает что-то паршивому потребительскому миру, есть надежда. В замятом диалоге Чонгуку хочется спросить: а что вообще скрывает Юнги, но тот вдруг опережает мысли, встает впереди и хватает за лацкан кожанки, вздымая точеный подбородок, вырезая дымным дыханием усмешку. Чонгук затягивается и не успевает выдохнуть все, как придирчиво нежный язык Юнги проскальзывает меж его губ, делая засос необратимо ядовитым. И в этом Шуга нуждается сильнее, чем в никотине. Оно могло бы стать болезнью и отправить их в сумасшедший дом, но только застыло между грудными клетками, у них обоих там – трещины от засухи, и пошатнуло палящие вечные солнца. В чем-то они друг друга безоговорочно понимают. Чонгук умеет добиваться, Шуга – добивать. И если бы Чон так не торопился сегодня, то не отпустил бы Юнги запросто, выскреб с его кожи наглость, сжег ухмылку с наглого рта. Однако Юнги вернули домой. С той же неизмятой укладкой и голодными алчными глазами в зеркале прихожей он одарил себя едкой улыбкой: — Эй, шлюха, а ты отлично выглядишь… — И размазал по отражению подтаявший блеск. В квартире он совершенно один, потому что остальные на работе. Тишина должна быть нетрезвой: в баре гостиной находится ликер на пару стаканов. Юнги пьет и вспоминает, как оно было в детстве: постоянно в одиночку засыпаешь в своей кладовой-комнатушке, жмуришься, ждешь, пока мать выебет очередной дяденька, оглушаешь себя подушкой, но все равно слышишь трехтонные массы стонов. И становится так больно, что хочется пойти и выстрелить в них обоих, разнести мозги по стенкам, а потом сунуть дуло себе в рот. Иногда у матери бывало и по двое-трое: но в такие ночи Юнги предпочитал оставаться на улице, изучая город вдоль и поперек. Сейчас – не модель поведения, но что-то от матери у Юнги осталось. Убивающая тяга к низменному, зависимость от чужих рук и тел, блядские темно-карамельные глаза и пронизывающий туман голоса. Он победил ее, переманив клиентов на свою сторону, он никогда ее не простит, даже не за несчастливое детство в целом, а за то, что она ни разу не признала в нем сына, постоянно говоря своим мужикам: «Это сын моей сестры, я за ним присматриваю». Может, это правда: Юнги не знает, она относилась к нему как к чужому, пихая деньги под нос и веля распоряжаться ими как вздумается. Думала, так приучит его к самостоятельности, а он в пятнадцать из любопытства дал себя трахнуть и понял, в чем его призвание. Доводить людей до ручки, играя на их слабостях и попутно самоутверждаясь. Горький ликер ударил в голову, по телу разбежалась слабость. Рука Юнги спряталась под низким поясом джинсов. Он сползает вниз по креслу, запрокидывая голову, покусывая губы и шумно дыша. Укутывающая теплота ломает ему тело, колотит по глотке, выхватывая стоны. Ему не стыдно признаться, что хочется быть кем-то оттраханным, можно без резинки, можно до крови. И сквозь плавленную пленку реальности пробираются многие, но Юнги не запомнил ни одного лица, и фантазия распадается, пачкая белым уставшую широкую ладонь. Пришлось сдержаться, чтобы не выйти на улицу и не затащить кого-нибудь в постель, не позвонить тому же Чонгуку, умоляя его срочно явиться. В такие ночи Шуга чувствует себя неполным и проклятым, невостребованным и забытым. На новой кровати он засыпает слишком долго, ворочается. Нет никаких планов, только многоточия, такие же крошечные, как дождь на стекле.