«Blood sugar baby»

Сладок запретный плод. И игры угодны людям. Мы друг другу никто. Были и есть, И будем.

Подъем ровно в пять. Щелчок по кнопке старого магнитофона впускает «Сюиту для виолончели №1» Иоганна Себастьяна Баха. Так рождается умиротворение, задается нужный ритм. Подушки взбиты, кровать заправлена без единой складки, в воздухе все еще пахнет хлоркой со вчерашней уборки. После двадцати минут физических упражнений Хосок принимает душ и вешает полотенце на тот же крючок, вешает так же, как оно и висело. Порядок не должен быть нарушен. Чистка зубов и тщательное умывание, стирающее остатки сна. Волосы высушить и уложить, провести дыхательную гимнастику, разом распахнув глаза на счет «десять». Увидеть в отражении приемлемое на сегодня лицо. В шкафу две стопки сложенных вещей монотонных цветов, на вешалках черные отглаженные костюмы и отпаренные накрахмаленные рубашки. Верхний ящик комода занимает шкатулка с часами, второй и третий заперты на замок. На столе календарь, стопка бумаг и две книги: «Достопримечательности Сеула» и «История эпохи Чосон» - такие же есть в других номерах. На одевание Хосок тратит ровно две с половиной минуты, последним движением поднимает высокий воротник черного пальто и осторожно проверяет время, касаясь циферблата наручных часов двумя пальцами. Его не особенно заботит то, как он выглядит, но нет ни одного изъяна в его образе. Предпочтение черному и новому, обувь всегда начищена до лоска. Девятое утро работы в кафе. Хосок принял к сведению две важные вещи: его улыбка не идеальна, его латте не хватает воздушности. Все это легко исправить старанием. Первый вечер работы под началом местного борделя, который якобы не является таковым. Когда к Хосоку на чашечку кофе вчера с весьма престранной просьбой заглянул Тэхён, он согласился, потратив на раздумья ничтожно мало секунд. Согласился сходу и так быстро, что собеседник всерьез удивился, и еще более от того, что Хосок не потребовал платы сверх той, что положена должности. Для Хосока нет плохой работы, когда любая из них – фальшь, а он – виртуозный актер, хотя настоящий мастер назвал бы его бездарностью. Конечно, мало приятного в том, чтобы торговать чьим-то телом, но так нужно, ничего не поделаешь. Они столкнулись у машины после недельного перерыва, такой же отчужденный Хосок и оправившийся Юнги с голодным искушенным взглядом. Он припрятал тонну сарказма, сунув руки в карманы, и смиренно принял новость о том, что его агентом является «Хатико». Хосок не смотрел этот фильм, но наслышан о герое. Здорово, что кто-то может сравнить его с таким хорошим персонажем. Поэтому ли, а может быть потому, что Юнги оказался простым, пусть и испорченным парнем, их дежурная дружба завязалась так скоро и не претендовала на нежелательное развитие. Хосок провожает Шугу к клиентам и отвозит домой, он покупает ему все, что бы тот ни попросил, выполняет поручения Тэхёна или Намджуна, выдерживает монологи о «классном сексе», но часто слушает и смотрит сквозь Юнги, точно не существует ни его, ни этих насущных проблем, что, по мнению Хосока, проблемами и не являются вовсе. Тому подобное испытывать впервой. Его характер, ужимки и манеры на Хосока не оказывают ни малейшего влияния. Юнги чувствует себя бесцветным и незначительным, раздражается и сам не понимает, что его так гнетет – тупое желание переспать с Хосоком или сама мысль, что этого коллекционного раза можно так сильно хотеть. У Хосока пристрастие к классической музыке, острое обоняние, зрение и слух, ему не составляет труда опознать в людях опасное начало и, осторожно взяв Юнги под локоть, отвести его в сторону от бед. В поездках к вип-клиентам в салоне авто играет что-нибудь вроде «Адажио» Альбиони, и Шуга мучается музыкальной терапией, прилипая к сидению, его возмущения бесполезны, а грудь начинает выламывать изнутри. За пару недель не прорезается никаких изложений-исповедей о прошлом, они некие люди-контуры, удостоенные лишь того содержания, на какое могут рассчитывать в настоящем. Тем не менее, за абсолютной разностью, они смогли найти общий язык: Хосок – ноль эмоций, но каким-то чудом угадывает, что именно сейчас Юнги нужно прикурить, а вот сейчас стоит отдать ему пиджак, потому что мерзнет, помочь дойти до машины из-за ноющей поясницы или сказать пару-тройку слов, если нужно обозначить жизнь человеческой речью. Его поддержка – мелочь, но Юнги нравится. Нравится, что в любое время суток можно попросить дабл-капучино и посмеяться от того, что Хосок до сих пор не научился улыбаться. За его сдержанностью что-то прячется, оно не дает Юнги покоя своей тяжестью. Нечто сходное мучает и его самого, иногда кошмары рвут ему глотку среди ночи, и Чимин подхватывается, синхронно пугаясь, помогая стереть липкую испарину со лба. Юнги во снах бывает очень жарко, до ломоты в костях, он слышит, как разгорается пламя, опаляя кожу, как во рту скапливается противный пепельный привкус жженого пластика и легкие задыхаются от дыма. Кругом плавится коробка жилья, и руки, провонявшие бензином, хочется отрезать и оставить догорать. Но он почему-то не может, торопится и бежит, его гонит вперед злоба, отчаяние, боль. Он выживает назло. Та неделя, что пришлась Юнги на восстановление сил, была бесконечно долгой, муторной и скучной, гоняла Юнги по маршруту от спальни до кухни и обратно, пропахла лекарствами. Чим рассказывал о том, что вот-вот они попадут в каббалу наркокартеля и, мол, прощай безоблачный бизнес, чистый заработок. Шуга ждал, что Чонгук объявится и внесет ясность в эти заумные бредни. Гук действительно приехал спустя три дня, принес Юнги пачку дорогих сигарет и лукошко с яблоками. Чимин отсутствовал, на улице вечерело. — Если бы Ева болела, примерно так бы и выглядела подачка Адама, — пошутил Юнги, принимая дары. — Ева тоже была шлюхой, — заметил Чонгук, усаживаясь на край кровати. — Вижу, тебе уже лучше. — А я вот не вижу, — пожал плечами Шуга. — Не вижу ничего, кроме стен и еды. Разожрусь ведь – пожалеешь. Взгляд Чонгука смягчился, он улыбнулся, рассказал, как идут дела. Юнги смекнул, что в итоге все это называется: «неважно», так как Гук слегка расстроен и чуточку обозлен. Ли Бо пока не дал согласия даже на мимолетную встречу. — Придется подождать, — Шуга схватил яблоко и, подышав на него, протер краешком простыни. — Привык, что сразу все идет в руки, да? Так не всегда бывает. — Знаю, просто не думал, что получу отказ в такой резкой форме, как будто ничего за три года не сделал. — Ну, ты еще реально мелкая сошка. Если конкуренты пошли ко дну, это вовсе не значит, что ты стал круче и сразу оперился павлином, — урезонил Юнги и с хрустом надкусил яблоко. В сочном соку заблестели губы, на изгибе крошечная мякоть. Чонгук засмотрелся и приблизил лицо, стараясь уловить перемены, что происходят с его пульсом, так ли они фатальны. Вроде бы несильные изменения. Юнги прожевал и шумно сглотнул, ресницы затрепетали, он глубоко вздохнул, отзываясь на близость моментально. Пульс сделал скачок, Чонгук почувствовал его удары в висках, заглянул в глаза Юнги, ему перекрыло дыхание, он – часть пожара. Зачем он приехал, если мог узнать о состоянии по телефону, зачем ему тратить время… На Юнги тонкий белоснежный джемпер, блеск голых ключиц... теплый след от губ Чонгука остается аккурат между ними, ненавязчивый поцелуй следует по шее вверх. Терпкий обмен табачно-яблочным. Вяжет рот, в руке Юнги дрожит яблоко, другая рука перебирает Чонгуку волосы. В этой запретной тяге есть что-то непреодолимое, с чем ему бороться трудно и совсем не хочется. Шуга помнит: «Только поцелуи не любит». Но целуется бесстыдно горячо, налегает на тело и скользит ладонью по талии Юнги, бедру. Босс совсем слетел с катушек, а Шуга не обязан останавливаться, но должен, ему не хватает воздуха, он пихает Чонгука коленом, соскабливает ногтем кожу за ухом. Недолгая борьба, от него невозможно отделаться, и Юнги не слишком стремится, его религия отступничества не подразумевает. Медленно прерываемый поцелуй. Опешив с самого себя, Чон отстраняется. И пронзительная тишина: он увидел, что воротник джемпера Юнги изрезан так чертовски знакомо. — Это…? — Да, Тэхён подарил. Чонгук отвернулся. Отерев припухшие губы, Шуга отложил яблоко и взял сигарету, отошел к окну. — Давно никого не было, что ли? — спросил он, а в животе зажевало томящее чувство, которое Чонгук разогрел и передал током. В том-то и дело, что ночью Гук развлекался. Но никак не прокомментировал нюансы, сказав о том, что такого, как Юнги – и быть не могло. Польщенный, Шуга едва ли отказался продолжить, но вовремя пожаловался на боль, чем спровадил угрозу за порог. Неотвратимая увлеченность Чонгука Юнги немного пугает, он иногда возвращается к ней мыслями и считает, что младший горазд верховодить чужими душами, а в собственной не разберется. И все же куда чаще Юнги обращается к фантазиям о Хосоке, они носят безусловно эротический характер, возбуждают. От Хосока исходит стужа, во взгляде постоянно нечитаемая пустота, и Юнги кажется, что она его успокаивает, лелеет. Если поначалу гробовое молчание Хосока било по нервам, то теперь Шуге оно по вкусу: не приходится искать темы для разговоров, обременительно и неловко выворачиваться из никому не нужного словооборота. Тишина по умолчанию – прекрасна. В случае необходимости Юнги легко ее нарушает. Потом нарушает еще глубже: они остаются наедине, пока запаздывает клиент. Номер класса люкс, простыни темно-бежевые шелковые, и белая кожа Юнги на них словно сливки, а ему не терпится, ему после белой героиновой дорожки особенно важно чье-нибудь присутствие. В желании разделить кайф, Шуга льнет к Хосоку и водит пальцами по его сильному бедру, пылко вздыхает на ухо. Все безответно и мучительно, потому что вызывает прискорбный вздох, ничего больше, Хосок сидит строго выпрямив спину и даже не поворачивает головы. Любой другой на его месте давно уложил бы шлюху на лопатки и отодрал. Юнги признает, что добивается, он уже мурлычет это слово: «трахни», а Хосок упрямо смотрит перед собой и не обращает внимания. Тогда Юнги наглеет и расстегивает ему ширинку, не встретив сопротивления, наклоняется. Снова прискорбный вздох и никакой реакции. Шуга с пристрастием берет в рот, пропуская член Хосока в глотку, а тот остается вялым, не наливается кровью и не радует смазкой. Впервые Юнги шокирован так, что не может выдавить и слова. — У тебя вообще не алё, да? — на гребне наркоманского прихода эмоции доводят почти до плача, он действительно не ожидал, что все так плохо. — Ты импотент, Хосоки? А, скажи? — Нет. Всему есть причины. Юнги на него зол, фыркает и пихает в бок, затем откидывается назад, раздвигая ноги и избавляясь от слипов. Невтерпеж. Он трогает себя и выгибается, закатывает жирно подведенные черным глаза, другой рукой ерошит укладку и протяжно стонет. Хосок зачем-то оборачивается и, может быть, впервые видит не сквозь, а именно то, что происходит, потому что отвлекаться не на что. Такое обязано возбуждать, приносить эстетическое удовольствие. Хосок считает, что Юнги очень красивый, с таким изумительным разрезом глаз, сокрушительно-скабрёзным взглядом, у него густые мягкие волосы и совершенные черты лица. Свою красоту он продает не задешево, и Хосок знает точные расценки. Пожалуй, из всех работ, эта ему действительно не по духу и иногда противна, хотя он и не привык испытывать недовольство/довольство. Под наблюдением Хосока Шуга нарочито долго балуется с собой и усердствует, пробуя задеть не задеваемое, но скоро срывается на полувскрик-полувсхлип, его бросает грудью вверх и колотит от оргазма. А Хосок отворачивается и молча кладет рядом белый носовой платок. — Оботрись и оденься. Нехорошо будет, если клиент застанет тебя таким. Юнги безропотно выполняет, но не поймет, за что он с ним так равнодушно и какие причины могут сломать человеку либидо, покорежить влечение вообще. Опьянелая слабость тает, и Юнги хочется простых разговоров тихим голосом. — И давно у тебя не стоит? — он, правда, сочувствует. — Ты хочешь честный ответ? — Разумеется. Мне вообще нужно о тебе разузнать, ты как серый кардинал… — Юнги целует его в плечо велюровой ткани пальто, держит за руку. — Расскажи хоть что-нибудь, м? — Если скажу «а», придется говорить и «б», поэтому не сейчас. — В коридоре послышались шаги. — В другой раз, Юнги. Но другой раз оттягивается, как и положено всему, что обещано непременно.

***

Приезжая в редкий выходной, что Тэхён проводит дома, Чимин уже наперед знает, что встретит очень уставшего друга, без капли косметики, в обычных просторных вещах тускло-домашнего поношенного вида. Тэхёна-настоящего. Все то время, что Чим делает Тэхёну французский маникюр, они слушают музыку и болтают на отвлеченные темы, какие бы не сильно угнетали. Оба жалуются, что Чонгука укусила пчела, отчего он выкладывается на полную и ездит по подчиненным с особенной жестокостью, требуя от Чимина прислуживания необходимым людям. — Так что какие улицы? Намджун меня то в один отель, то в другой, я задницы не чувствую, но кого волнует? Тэхён наслышан о том, что встреча со значимым авторитетом отложена на неопределённый срок и его не удивляет, что Чонгука что-то не устраивает. Более того, он почти уверен, что бизнес в некотором роде второстепенная причина, а первостепенная проплывает аксиомой в одной только голове Тэ. Ему приятнее себя разубедить. — Слушай, я не хотел бы лезть не в свое дело… — Чимин кладет ладони Тэхёна, окончив работу, и говорит: — Но меня напрягает то, что происходит между Чонгуком и Юнги. Ты мой друг, Тэ, поэтому я скрывать не стану… Он честно изложил историю об утреннем поцелуе, принесенных яблоках и сигаретах, о которых все равно разузнал. И достал из рюкзака пакован с травкой, видя, что с Тэхёном, как минимум, неладно. — Это ничего… — сказал Тэ, затянувшись, сморщился. — Блядь, что у тебя за дилер, мусор какой-то опять… Ну так вот, говорю, что если между ними и есть что-то, то мне… Выпустив пар, он поперхнулся и задрал голову, стараясь подольше задержать взгляд на потолке, чтобы с уголков глаз не дай боже ничего не скатилось. От Чимина скрывать бесполезно, эти мысли сверлят Тэхёна двадцать четыре на семь. — Да тебе не может быть все равно, Тэ, — Чим и сам морщится, хлопает его по плечу. — Тебе не все равно с тех пор, как ты знаешь этого засранца. Но я с хёном говорил, он напрочь отрицает какие-либо отношения. — Отношения... — повторяет Тэхён, усмехнувшись. — У Чонгука? Ну-ну. Давай поговорим о чем-нибудь другом, мир не крутится вокруг него. Целый вечер мир крутится цветной абстракцией, им чуть веселее, чем обычно, и Тэхён хохочет в голос. Еще позже Тэхёну показалось, что его сиреневая челка жутко надоела, надоело собственное лицо, и они сходили в магазин за краской для волос, чтобы поутру Тэ изумился золотисто-медовому блонду. Потом Тэхён отрицает настойчивое предложение Чимина заночевать, гонит его в шею прочь и уверяет, что со всем справится. Как только захлопывается дверь, он, конечно же, не справляется, дотаскивая тело до кровати и падая в подушки. Понять Чонгука нереально, если он станет думать, что дважды два – пять, то другого варианта существовать не должно. Пришедшее от него за полночь сообщение гласило, что завтра в десять вечера в таком-то клубе их ждут для деловых переговоров. Ему таки удалось. Но вместо аплодисментов Тэхён опускает руки.

***

Девочки Чонгуку не приглянулись: одна слишком тощая, у другой голос противный. Уже в два ночи он сидит один на балконе в распахнутой парке и курит за столиком безо всякого наслаждения. Ветер клеит пепел к ключицам, сыпет на дисплей телефона, мерцающий огонек уличного светильника хочется разбить кулаком. Наверное, докурит и пойдет спать. Только предупредит Тэхёна, чтобы завтра никуда не рвался и на вечер ничего не планировал. Это не так сложно. Потом на порядок сложнее. Никаких неверных слов, все прозрачно, без двойного подтекста. Чем суше выражения, тем лучше. «Отправить». Постель для одного огромная, в ней прячешься, как в нутре айсберга и смотришь на белые хребты одеяльных морщин, разглаживаешь до снежной поляны и дышишь инеем свежевыстиранного белья. А могло бы быть жарко, и снега бы растаяли. Одинокая ночь – не всегда такая долгая, но сегодня у Чонгука скопилось немало волнений по поводу завтрашней встречи, немало вопросов к самому себе. Кипит голова – займи руки. И Чонгук садится за гитару, повторяет пару своих песен. О них уже, наверное, никто не помнит. Кроме одного человека, знающего тексты наизусть, знающего наизусть слабые места. У Чонгука к нему двоякое отношение, как и ко всему, что нельзя выкинуть из жизни, в чем нуждаешься, но от чего бежишь без оглядки, опасаясь потерь и вывертов. Гук не раз пытался избавиться от него, унижал несчетное количество раз, надеясь на пробуждение гордости хоть единожды, на повод уже определенно отступиться. Но Тэхён из тех, кого бесполезно бить по щеке: он подставляет другую и дает себя распять столько, сколько будет угодно. Тэхён тот самый, кто Чонгуку целиком – сплошная слабость. И ее нельзя устранить. Она ноет и ноет, а Чонгук, не умея справляться с ее силой, старается выковырять с корнями. Ему претит получать то, что само идет в руки, страшно бесит вся эта неутомимая жертвенность, бессмысленная добродетель, она оставляет в должниках, а Чонгуку – тошно отвечать. Сразу падаешь в собственных глазах. Он и так легко добивается того, что хочет, ему где-то в глубине души это осточертело. Рисуя горы, которые нужно покорить, надеешься на испытания, в первую очередь, а не на легкий подъем в один шаг. Должно быть хоть что-то, чего Чонгук купить не может, не может завоевать. Пока они были друзьями, ответственность за Тэхёна не напрягала, он просто присутствовал рядом, согласился принять Чонгука безоговорочно, но потом ослеп, ударился в привязанность, надумал, что она раз и навсегда, незаменима. Чонгук принял весть сдержанно и настоял на том, что нужно оставить все, как есть. Не потому что он не желал отвечать, он не знал, что в таких случаях вообще нужно делать. Глядя на родителей, окружающих, он уже вбил в голову часть философии: «Никто никому ничего не должен». А чувственность Тэхёна просилась в руки, навязывалась, она блестела в его глазах и часто вздыхала. Выглядело так, будто в любой момент он готов броситься за Чонгука под поезд. Как будто самоуважения у него совсем не осталось. Вызвало омерзение. И Гук немедленно сравнял его с землей. Не должно было быть препятствий между его амбициями и внешним миром, а Тэхёна следовало научить, как выживать. Чонгук понимал, что брать на себя роль Создателя – чересчур, но не хотел, чтобы Тэхёном пользовались другие, дергая за ниточки. Он решил дергать за них сам, солгал ему той ночью, надеясь, что вот сейчас Тэхён покажет, наконец, характер. Не случилось. Конечно, Гук предполагал с вероятностью пятьдесят на пятьдесят, что Тэ бросится на помощь и пойдет переспит с незнакомым мужчиной. И бросился ведь, ни в чем не усомнился. Чон не остановил, хотя следовало бы схватить дурака и не отпускать. Обычно люди стараются беречь то, что им дорого. Чонгук не может беречь то, что стремится убить само себя, все равно как удерживать воду в ладонях. Тэхён уронил себя в глазах Чонгука так, что тот возликовал: больше не может быть повода цепляться за ведомого, он неисправим, пусть и дальше пребывает в грезах, стелется, прогибается и бросается на амбразуру. Выбирая между эфемерным чувством и перспективами, Гук выбрал второе, более надежное. И сколько раз Чонгук мог воспользоваться Тэхёном лично, безо всяких уговоров! Унизить окончательно, поматросить и бросить. Но он до сих пор не может к нему прикоснуться, надолго остаться с ним наедине, потому как осознает, что одна лишняя минута задаром дорого ему обойдется. Тэхён если и не сломает, то надломит, заставит обратиться внутрь себя, где втайне ото всех Чонгук занимается кладкой огромной стены, что сдерживает от необдуманных решений. Человеческое ему не чуждо, но он не распаляет его направо и налево, храня под замком. Появление Юнги чуть пошатнуло стену. Юнги – по чисто моральным меркам уже на дне, его нечего жалеть, а он и не просит, делая то, что делает. С удовольствием. Перед ним Чонгуку не нужно строить из себя большого босса, внушать доверие и вдохновлять, как приходится делать с подчиненными, для которых Гук является образцом для подражания. Пожалуй, с Юнги Чонгук выглядит настоящим, настоящим себя чувствует. И знает, что это не повлечет за собой последствий: Юнги, мягко говоря, похуй. И на то, как продвигаются дела, и на то, что там прячет Чонгук под личиной непробиваемой уверенности. Приходя к Шуге уставшим и разбитым, Чонгук знает, что молча получит секс, за которым не последует обязательств и неловких выражений. Почему он открылся именно ему? Их связывает одинаковое неумение пользоваться тем, что служит людям якорями, для них – наручниками, парусами – для них веревками, то есть тем, что не относится к представлениям о свободе. Однако, Юнги после нескольких страстных ночей догадался: Чонгук при всех своих противоречиях сильно нуждается в несвободе, той, что будет его достойна, им избрана. Он всего-навсего ребенок, который боится быть как все, который способен с глубоко припрятанным собственничеством прикипеть к одному-единственному, а потому кромсает себя на многих, доказывая обратное. Шуга припомнил, что в первое их утро здесь, в Сеуле, Чонгук с усмешкой предположил: «...кто будет любить сутенера?». Безнадежно, но не без потаенных сожалений. Продавая тела, он убеждается в идее о вседозволенности, может топтаться по слову «любовь» и не тяготиться высокими идеалами. Такова его зона комфорта. Незаметно для себя Чонгук выстроил странную стратегию. В салоне именно он настоял, чтобы Юнги сделали блондином. Оттенок чуть светлее волос Тэхёна, но в общем-то получилось похоже. Он принялся разыгрывать спектакль, чтобы потешить самолюбие. Возможно, такого Тэхёна он хочет видеть, падшего до предела. Или напротив – такого ненавидит, но может бессовестно с ним играть, не портя оригинал. Бессознательная проекция проскальзывает вне понимания Чонгука. Она видна только Шуге, которого швыряют по постели, натягивая во всех позах, которого целуют, как в последний раз, стремятся невольно удержать. Поведение Гука становится подозрительным, похожим на влюбленность, на самом деле – дурман от того, что его риск быть понятым правильно никак не изменит ситуацию. Шуга – не Тэхён, он не протянет рук, не попытается приласкать и утешить, подорвав к чертям собачьим годами складываемые оборонительные сооружения. С Шугой Чонгуку нестрашно не найти оправданий какой-либо причудливой человеческой глупости. И эти свои эмоции, что накрывают рядом с Юнги, Гук трактует крайне разумно, они ему нравятся, будоражат, чуть сносят крышу. Он считает, в силах это контролировать и плевать хотел на мнение остальных. Допускает только, что как и любой смертный, может заиграться.