«Blood sugar baby»

Не хватало легких для вздоха, Я боялся, что берег смыло. Я разорван штормом жестоким. Мое тело солью сшило.

Поперечные темно-красные полосы. Вены намагничены экстази. Юнги барахтается в постели, как в купели, крещеный самим антихристом. Он просит душить себя на тяжком «пожалуйста», но рука Чонгука ослабевает. И медленно-медленно он опускается ниже, налегая чернотой, препарируя Юнги без скальпеля, туго наматывая мышцы рывками бедер. Прилипание кожи, частое зависание кадров, как лаг в игре в слиянии зримых текстур. Чонгуково «только со мной» как последняя видимая кайма солнца в затмении, стоп-кадр. Шуга остается жить в нем, бедствовать и терпеть. А терпеть приходится многое, связывать себя, когда в пределах видимости оказывается Хосок, не смотреть в его сторону пронзительно, не выдавать их, чтобы не навлечь неприятностей. Выдать может только Юнги, одного его промаха будет достаточно, чтобы обратить стены в решето. Впрочем, по кукольному равнодушию Хосока не скажешь, что между ними что-то было. Он оступился, чуть жалеет, но не ошибся в предположении о том, что на Шугу можно рассчитывать. В те мгновения, когда их в помещении трое, Чонгук нервничает по вине не прощупываемого страха за шаткость доверенных структур, он не замечает водоворотов во взгляде Юнги, предпочитая думать, что покраснение кожных тканей вызвано заслуженной наконец реакцией на себя самого. Иллюзия, что Шуга степенно проникается его чувствами, окрыляет, помогая сосредоточиться на денежном вопросе, отводит подозрения. В то время как Юнги берет тайм-ауты и старается улучить секунды для прикосновений к Хосоку, для мимолетных убеждений в том, что ничто не забыто. Шуга помнит вкус губ Хосока и дрожь рядом с ним сложно сравнивается с той, что рождается под Чонгуком. Да, он хорошо утоляет голод, и после изнурительных марафонов Юнги не шевелится и даже не думает, но от Хосока достаточно банального присутствия и внимания, чтобы почувствовать то же самое, если не круче. Юнги не нуждается в почестях и восхвалении, он лжет Чонгуку, Чонгук лжет ему. Обманываясь на равных, они одновременно честны. Несколько дней Шуга живет с паразитом внутри, выедающим живот и легкие. Паразит беспощаден, его не вылечить и не изгнать, никотин его тоже не дезинфицирует. Все вакцинируется одной дозой Хосока, обращая выеденные внутренности разбухшим облаком. Пока он окутан им, даже снисходит на разговор с Чимином, и тому видно невооруженным глазом – сахар подтаял и подтек до однородной массы, как конфеты в картонке под солнцепеком, потому что с интонации Юнги слетела спесь. Либо Чимину чудилось из-за того, что они долго не общались. Шуга старательно закрывается и переводит стрелки, не привык обсуждать частности. — Мне жаль, что Чонгук ведет себя как уебище. Я не прошу прощения за него, в принципе такими вещами не занимаюсь, но готов согласиться, что он перегнул палку. — Я привык к его ебаной политике, так что о чем речь? — пожал плечами Чим, продолжая накладывать Юнги черный лак. — Хотел бы я его возненавидеть окончательно, но у него ведь тоже есть причины так поступать, сам знаешь. — Нравится же тебе всех защищать, наивный ребенок, — хмурится Юнги. — Он стольких подстрелил за один присест, а ты его выгораживаешь. Кого-то мне это напоминает... Чимин вздрогнул, и кисточка лака зависла над ногтем. — Не сравнивай. Тэхён намного лучше. Вернее сказать, он из другого мира, не приплетай его сюда. Промолчав до конца сигареты, Юнги дошел до вопроса, за ответом на который и приехал. — Ладно. Ты мне лучше скажи, почему вы с Намджуном не сваливаете куда подальше? Позавчера Чонгук вернул деньги Ли Бо, с помощью Намджуна они разобрались в том, что кому-то из подчиненных пришло в голову устроить революцию изнутри, ловко подкопав под Чонгука. Диверсия предупреждена зачисткой, и баланс временно восстановлен, Юнги так рассуждает, потому как задницей чует – на этом народные восстания не закончатся. Где прорвало шлюз единожды, прорвет и во второй. Однако, Чимин все еще здесь, работает и снова выглядит ухоженной куклой с заново прокрашенными рыжими волосами. Правда, трудится не под началом Намджуна – с другим агентом, а сам Намджун угрюмо молчит и избегает разговоров, по крайней мере, Шуга его так поймать и не сумел. — Он говорит, что мы не можем сразу и легко испариться, — сетует Чимин. — Честно сознался мне, что не был чист на руку, и когда они с Чонгуком разматывали один клубок, задели и другой. Случайно. Когда не ищешь - непременно найдешь, называется. Но Чонгук почему-то не разозлился, видимо, решил, что есть отличный повод привязать нас к месту. — Намджун все-таки мошенничал? — Юнги цокнул языком. — Каков проныра… Не ожидал от него. Только Чимин не выглядит удивленным или разочарованным. Наверняка он знал, ведь именно часть от его заработков уходила Намджуну в карман. — Так вот, когда Намджуна избивали, мне и казалось, что его вычислили, что именно из-за этого шеф слетел с катушек… Потом уже прояснилось, что к чему. — И даже теперь твое отношение к Гуку звучит странно положительно, — резонно заметил Юнги. Чимин уложил ладони Юнги с готовым маникюром на стол и задумчиво обвел глазами кухонный пустой потолок. — Пока я «отдыхал», мне было о чем поразмыслить. И знаешь… Может я покажусь бесхребетным убожеством, несущим бред, но именно благодаря Чонгуку я не закончил, как наркоман, — Чим поежился и кивнул. — Серьезно. Он подобрал меня и многому научил. Не встреть я его, и ты считаешь, Намджуна бы надолго хватило с возней? Нет, он бы заебался рано или поздно ходить следом и постоянно беспокоиться. Моя сказка в любом случае имела бы плохой конец. И Чим уверен в том, что говорит. Юнги не смеет оспаривать его мнение, внезапно розоватые пони-мысли перестали походить на таковые. — По-моему, в том, что с нами происходит, мы виноваты сами, — добавил Чимин. — Мы назначаем цену бесценному. — Ишь ты, как завернул… — восхитился Шуга и слегка подался вперед, облизнувшись. — А ты можешь гарантировать, что не закончишь как наркоман здесь? — С некоторых пор я достоин самого худшего конца. Любого. В чем причины его подавленного состояния, углубленного еще и проблемами в отношениях с Намджуном, Юнги выясняет этим же вечером. И полагает, что если Чим не плачет, значит все уже выплакано досуха, а если не курит, то хочет, чтобы легче не становилось. — Только зря ты это, Чим. Совесть здесь не помощник. — А что делать тогда? Закинув ногу на ногу, Юнги ответил: — Наслаждайся. — Что-то я по тебе не вижу, как ты наслаждаешься льготами лучшей шлюхи, — поддел Чимин, и у Юнги не стало повода задерживаться надолго.

***

Долгожданное появление Чимина дико обрадовало Намджуна, но кто знал, что их воссоединение пройдет под знаменем вспыхнувшего безумия Чонгука. А вскоре следом воскресли и старые проблемы, от которых младшего не укрыть, не укрыться от них и самому Намджуну. И воспаленный навеки самокритик разбирает его на запчасти, мешая смотреть Чимину в глаза. Он жертвует им, он кладет его агнцем на алтарь и продается Сатане. Чонгук дар принимает, ухмыляется, находит множество причин, по которым Намджуну не выйти из круга, не покинуть секты. Культ – до конца, до дна. Неуверенность в завтрашнем дне, нестойкая позиция в борьбе с совестью и отчасти выслуженное место, неожиданно открывшаяся правда… Намджун долго старался быть честным, избегал соблазнов, отворачивался от больших сумм и исправно закрывал сейф. Но он не мог не подумать о том, что нужно приберечь хоть каких-то денег, в любой момент империя могла рухнуть. Не рухнула, но пошатнулась. И не раз удостоится почестей, пока поданные копают рвы, по уши измазавшись в грязи. Чим, услышав о мошенничестве, не отвернулся и даже не поморщился, закопался глубже в объятия Намджуна и издал понятливое смиренное «угу», за какое детей хочется целовать в лоб и гладить их по голове. Что Намджун и делает. Чим смягчает его уныние, разукрашивает безрадостность, ему позволяется загоняться травкой и рассыпать порошок: Нам смотрит сквозь пальцы. У него наконец-то появилось чувство общности – они в одной лодке, значит, и тонуть пристало вместе, стесняться и выебываться больше незачем. Поговорив с Намджуном обрывочно, но с жадностью, Чимин поднимается. Он пойдет намазываться слоями косметики, на глазах Намджуна уложит волосы на левую сторону, скроет мрачность под челкой и сотрет черную точку с опавшей туши. Хорошо бы глаза не слезились. Полуголый, но больше не раскованный, он стал тусклее, выцвел тряпицей, не рыжая бестия, но ее бессменный исполнитель. Теперь впереди действительно – работа, утомительное слияние, угождение чужим прихотям, а позже дорога домой, ныряние под бок Намджуну, пока до звонка его будильника, как минимум, полчаса. И эти тридцать минут Чимин продолжает не спать, рисуя пальцами по оголенной груди Намджуна, медленно выцеловывая плечи. Иногда Намджун просыпается, смотрит на туманное видение и, улыбнувшись, проваливается обратно в сон. Чимину нравится, что он для Намджуна многое значит, и тот не пользуется положением. И если они спят вместе, то спят буквально – бок о бок. Намджун счел правильным переезд к Чимину, потому что Юнги все равно почти здесь не обитает, его забрал к себе покровитель, посадил в клетку. Чимин перекипает от желания, плавится, но держится, убеждая себя, что с Намджуном хочется иначе. Хён подзывает его к себе: «Чимка!», и Чимка бросает все на свете, бежит к нему и бросается на шею, ластится. Его абсолютная нежность, сохранившаяся бог весть как, Намджуна поражает, он не ожидал прочувствовать ее в таком количестве. А она копилась для него одного, и оттого еще страшнее ее развеять. …Готово совершенное мраморное лицо, отутюженная одежда. — Может быть, когда мы будем старыми и никому не нужными, поедем куда-нибудь, где спокойно? — предложил Чим и причмокнул губами с сочным розовым блеском. Отражение Намджуна улыбнулось и закивало. — Конечно, куда угодно. Он легко соглашается, потому что думает, старость они так и не встретят. Ни вдвоем, ни вообще. Вероятность пятьдесят на пятьдесят, а потом, неизвестно, что день грядущий нам готовит, а Намджун больше не любит загадывать наперед. Устал пророчить и попадать в точку. От ума действительно одно горе. Не замечать бы ничего и жить глупцом, зато – с размахом, безболезненно. Намджун прекрасно видит, что Чимин останавливается на пороге, поправляя то шарф, то прическу, чтобы услышать пресловутое «останься», но сказать так и не представляется возможным. Если Чим останется, им обязательно выбьют из-под ног стулья, и петля сожмется. Оправдание: «Так складываются обстоятельства» безмолвно висит под потолком и коробит, ссыпаясь за шиворот, вызывает воспаление духа. Оттого и смех слышится нечасто, а улыбки вымученные. В трещинах этой квартиры похоронены надежды. — До встречи, Намджун-а. После ухода Чимина воздух в комнате пропитывается пудрой, и Намджуна тошнит.

***

Есть состояния безукоризненной целостности, а есть раздробленности, почти до порошкообразного. Подчас в идеальных условиях незаметно распространение плесени, но в один момент она захватывает всё и вся. Часто под прочной скорлупой не видно иссушенного ореха, измученного сыростью и затхлым воздухом. Такой орех остается только выбросить, маловероятно, что из множества какой-нибудь да в порядке. …Из шкафа полетел целый пакет заплесневелых грецких орехов. Тэхёну невдомек, зачем прошлые хозяева припасли для него такой подарок, но благодарить он их не намерен. Вот уже вторую неделю кряду Тэ пытается привыкнуть к новой обстановке и иногда набрасывает в блокноте мысли по поводу того, как обставить новый дом, купленный в двух улицах от родного. Потому как Тэхёну не захотелось стеснять младших братьев. Первопричина крылась в другом: он долго жил и справлялся в одиночку, он уверен – его не поймут, а он не приживется. Семья приняла его так торжественно, как будто он вернулся с войны живым, но вряд ли здоровым. И он чувствует, что за ложь не заслужил и грамма похвалы, триумфальных речей за ужином. А ужинает в родном доме он не каждый вечер. Чаще устраивается в полутемной неприбранной еще гостиной, забирается с ногами в кресло, обитое флоком, и курит в одиночестве. Он – клубок, который пытается замотаться обратно, но путаница и узлы неизбежно перечеркивают любые старания. Он перевез с собой Тэхёна, и этого человека невозможно стереть, от него невозможно избавиться. Обшарпанные стены, старая мебель и не вычищенный камин, потухший. Тэхён нарочно не греется возле него и дымит, запахиваясь в плед, он заставляет себя не думать о том, что позади. Как только прикрывает глаза, они режут солью, и новая затяжка повествует о том, что где-то есть мир, где тоже нечем дышать, но одновременно - есть. Огромный аквариум выбросил человека со дна на берег, и кроме пожара в легких его мучает жгучий песок и избыток кислорода. Обыденность Тэхёну в новинку, она здесь неспешная, свободная, доходящая до уровня безделья. За что бы Тэхён ни взялся, все валится у него из рук, планы катятся к черту. Перед сном эпизодически пожираются антидепрессанты, запиваются холодной водой. Ничего не изменилось. Те же четыре стены, та же пустота, но нет цели. Тэ просыпается по инерции рано и целыми днями ищет, куда себя деть, пробует прикинуть, как разумнее распорядиться деньгами и не придумывает ничего лучше, чем разослать сбережения на благотворительность, по приютам и домам престарелых, хосписам и службам «Красного Креста». Отречение от грязных бумажек происходит легко, и Тэхёну немного спокойнее. Тэ не может не действовать, заразился кем-то, перенял его привычки, взгляды и мечты. И не может себе простить потраченные впустую сутки, мечется от угла до угла, обивает пороги местных инстанций, все-таки открыть свое дело с нуля получается черта-с-два. Он больше не вне закона и номера в телефонной книжке, что следовало удалить – ими не воспользоваться без последствий. Все не так светло и радужно, как хотелось бы, и Тэхён отчаивается, запираясь в тесноте комнат и рассыхаясь к приближению весны. В Сеуле закреплен якорь, а в Тэгу больно. По дороге сюда Тэхён распрощался со внутренностями, они вытянулись километрами по асфальту, и теперь становится ясно, почему звенит под кожей вакуумная полость. Особенно слышно ночами, когда в висках раздается треск. Одной такой беззвездной Тэхён сильно измучился, потому как нашел дома коробку из-под старых кроссовок и притащил к себе, в ней хранилось все, что связано с дружбой и не только. Несколько фотографий, какие-то вырезки о фестивалях, значки и браслеты, крышки из-под «Snow Beer», упаковка новых струн, а внизу отстиранная от крови лента с рубашки Чонгука. Этим рваньем он пожертвовал, чтобы перевязать Тэхёну разодранную о гвоздь руку: как-то раз они напились и отправились исследовать трущобы, Чонгук не удержал Тэ, и тот навернулся с лестницы. …Тэхён подержал кусок ткани в руках. Маленький ошметок. Его вырезали из него самого, наверное, пока он спал. После вздоха что-то хрустнуло, то ли от соприкоснувшихся холодных ладоней, то ли от картинок, наплывших на память. Дальше перемотка автоматическая, Тэхён выпустил все из рук и припомнил, как некто обнимал его, улегшись сзади, и как промокла тогда подушка, и как многое Тэхён отдал, чтобы это повторилось хотя бы единожды. Повторялось со множеством других и никогда не было таким ласковым и простым, бесплатным. Чон Чонгук. О, его имя саднит хуже застарелой занозы. Он смотрел на Тэхёна отовсюду, мог получить что угодно и в итоге все у него отобрал. …Ошалелое мельтешение тени в поисках ментоловых сигарет застуженными пальцами по всем карманам. Тэхён выжег себе глотку и чудом дотянул до утра, доволок сквозь обледенелый пласт тягостно долгих часов. Пришло время начинать или заканчиваться насовсем. Тэ пихнул некогда сокровищницу, а нынче ящик с чумой, под кровать и занялся жизнью. Реальность донесла Тэхёну весть о том, что он не может быть собой и здесь, но, по крайней мере, не обязан сгнивать. Для вида или из желания не выделяться, он прикладывает усилия, суетится, и искренне утешается только напутствиями родственников. Оставленные про запас последние сбережения закончились, и Тэхён устроился в ближайшее ателье, показав мастеру, что меток на глаз, проворен в шитье и кое-что смыслит в моде. Заработок небольшой, но сама деятельность здорово успокаивает. ...По возвращению домой Тэхён перепугался, увидев приоткрытую входную дверь, он потянулся за телефоном, а потом заметил припаркованную рядом знакомую машину, вздохнул и шагнул внутрь уверенно. По гостиной, сцепив ладони за спиной, задумчиво расхаживает Бомсу, рассматривает криво развешенные по стенам картины, не потому что Тэ не умеет держать молотка в руках, а просто такое у него искусство. — Оригинально, смотри-ка… Я прошу прощения, что без стука, — он с улыбкой замечает Тэхёна и учтиво кланяется. — Как ты сюда попал? — Тэхён разматывает шарф и устало снимает пальто, вешает на крючок. — Мои ребята за тобой присматривали, вот я и попросил у них узнать тип замка, а там и до модели ключа недолго. Кажется, Тэхён и не удивился, за то время, что он знает Бомсу, успел понять – он ценит нестандартные подходы. — Не стоило за мной следить. — Я и не следил, — покривился Ли Бо. — Ты вышел из грязной игры, я побеспокоился о твоей безопасности. На журнальном столике обозначились бумажные пакеты с логотипом известного в Тэгу ресторана. — А это еще что? Заглянув, Тэхён обнаружил заказную еду и семнадцатилетнее вино «Шато Шеваль Блан», покрутил в руках бутылку и присвистнул, а из последнего пакета достал маленький бархатный чехол и в недоумении воззрился на Бомсу. — Тебе-тебе, открывай, — уверил он. — Не совсем съедобное, но аппетитное. Невежливо отшвыривать подарки, поэтому Тэ открывает. Внутри хрупкая подвеска из белого золота с капелькой сапфира, облаченного в тонкую бриллиантовую кайму. Рисунок напоминает крохотную бабочку. Подарок головокружительно красив и настолько дорог, что Тэхён, восхитившись, медленно отставляет его на столик, цепенея. — Бомсу, я… я не могу принять… это слишком… Он еще бормочет себе что-то под нос и стремглав несется на кухню, но Бомсу останавливает его одной рукой и, прижав к себе, впивается в губы, сочно и медленно добивается ответной реакции, прилившей к щекам краски и так недостающих ладоней, скользнувшим по лопаткам вверх. Тэхён за месяц отсутствия проделал в чужой криминальной голове тоннель, Бомсу думал о нем и все никак не мог вырваться сюда. Теперь вырвался и сорвал им планы на выходные. Тэхён долго притирается и осторожничает, неловко отпирается, пока, вконец не оголодавший, не бросается в омут с головой. И Бомсу зажигает его, полосуя губами по шее вниз, сжимая ягодицы, снова прикусывая губы и сажая на спинку дивана. Сдержанные вольности, а Тэхёна уже можно повязывать шелковыми ленточками, так сильно он исстрадался. И как только он начинает поддаваться, следуя заученным схемам, Бомсу обволакивает его объятиями и прекращает приставать, обрубая тишину звенящими лесками. Коробит больше, чем если бы он страстно взял его, как обычно, и долго ласкал после. Тэхён замирает, раздавленный таким несуразным и несвоевременным пониманием некоторых тонкостей. Вечер на пушистом ковре, на журнальном столике деликатесы, а от вина дурманит, оно отдает шоколадом. Музыка и свет приглушены, еда чересчур хороша, а Бомсу говорит много непонятных вещей, о дизайне лачужки для принцессы, но очаровательной, напоминающей стиль шале. Тэхёну в какой-то момент плевать, какой он там гениальный молодец. Ему кажется, он видит то, что хочет видеть. Того. Мозаика собирается пальцами по чужим плечам. И Тэхёна разносит в пух и прах, он зачем-то ищет желанные губы, не обращает внимания на шрам и прикрывает глаза, вовлекаясь в поцелуй. Бомсу гладит его по талии и задирает вязаный мягкий свитер. Тэхён тоже мягкий, даже размягченный и пьяный, он просится на ручки, очень устал. Ему было так холодно здесь, так одиноко. Он соскучился, но Бомсу знает, кто истинный адресат, он прописан в Тэхёне какими-то бессмертными рунами. Желанием Тэхён распоряжается щедро, не взирая на личности, он тянет гостя на себя и разводит ноги в стороны, принимая его возбуждение как данное. Не выполняет работу, но получает удовольствие, послушно выгибаясь навстречу. Он балансирует на опасной грани между фантазией и гостиной. В фантазии приятно, в гостиной кто-то. Если не размыкать век, получается волшебно. Долгое сновидение в жаркой коме. В какой-то момент Тэхён дрожит и жалеет себя, сжимается и кричит, выцарапав пятерни полос на спине, которая не та, но очень похожа. Внизу потрясающе приятно. Тэхён проникается чувственностью, стонет и тянет мыски стоп. Медленный секс, сладостный, а он как будто снова невинный и радостный. Подвздох ломит взрыв, он перекатывается по мышцам, и Тэ упивается оргазмом, не слыша теплоты слов, не чувствуя поцелуя на шее. Его извел базовый инстинкт, теперь мурлычет и прядет внутри слабость. Тэхён садится и замечает, что камин почищен, перед ним плывет марево. Поэтому тепло? Закурив, он делает из бокала глоток вина и зачарованно следит за беснующимся огнем. И не тревожится, когда Бомсу надевает ему подвеску и целует в затылок. Он деликатен с ним, обходителен, как джентльмен, не вписывается в те слухи, которыми Тэ прожужжали некогда уши. Бомсу выдают глаза, и если обернуться, заглянуть - в их отражении отыщется волнующий Ким Тэхён. В кои-то веки можно позволить себе заслуженно пасть или красиво подняться. И Тэхён поднимается, идет в спальню, а по пути видит в зеркале сапфировый перелив между влажных ключиц. И ему вдруг нравится. Бомсу достал кожаный портсигар из брошенного на пол пиджака, но так и не прикурил, потому что в гостиную вернулся Тэхён. Он неспешно проследовал к камину, поразмыслил и покусал губы, а затем обреченно взглянул и швырнул в пламя какую-то коробку, долго смотрел, повернувшись к Ли Бо спиной. Запах стоял отвратительный. Последней сгорала кровь.

***

Запрещенный прием к Хосоку, прием в сути – как визит. Юнги сбегает к нему под крыло и пользуется моментами, напивается ими взахлеб. Хосоку, тем не менее, посреди «Лунной сонаты» интересно поговорить о Чонгуке. — Тебе нужно быть рядом с ним. Ты единственный, кому он доверяет. — Не неси херни, — возмущается Шуга. — Я констатирую факты. — Нашелся мне тут Шерлок, ты вообще в чувствах не разбираешься. Хосок посмотрел на него в упор, но холодно, и Юнги захотелось забрать слова обратно, а вместо этого он взбирается на Хосока и усаживается на его бедра, гладит по груди. Юнги приучился докапываться до предутренних часов и надоедать. Когда он лжет Чонгуку о том, что ночует с Чимином, то непременно его заносит сюда. Из того, что эскорт Юнги выпадает всего на две ночи в неделю, Хосок делает определенные выводы. Его близость с Чонгуком носит тот самый надежный характер, пусть и односторонне. Хосок не настолько слеп, чтобы не замечать очевидного, Юнги не отталкивает его особенность. Он пытается снова расспросить о шрамах, утверждая, что видел и ему нужно рассмотреть поближе, прикоснуться. Строго получает по рукам. — Почему ты ничего не рассказываешь? Неужели тебя не было до того, как ты начал варить кофе? Речевой оборот Хосоку понравился. — Можно и так сказать. Юнги снова дуется и поворачивается на другой бок, стягивая с Хосока все одеяло. А тот и не мерзнет. После открытия нового салона, Чонгук снова на коне. Он окунается в прежний образ жизни, и потому в спальне снова какие-то тёлки и парни, а Шуга приходит и присоединяется. Групповухи им по вкусу. Вместе, правда, веселее. Но Чонгук никому не разрешает брать Юнги сзади и тщательно следит за тем, что тот вытворяет. Подневольность с оттенком собственничества Шугу подбешивает знатно. Спустя какой-то месяц Чонгук оправился и сделался важным перцем, приближенным Ли Бо, он выстоял и показал прошлому средний палец. Катая Юнги с шумом по городу и оттягиваясь в полный рост, он считает, что выиграл пари с судьбой, что ему стабильно и удивительно похуй. Наконец-то до Чонгука доходит, что творится перед его носом и чем чуть слышно несет от блондинистых волос после «Чимина». Хлоркой. Из мотеля. Открытие оборачивается скупым молчанием. — В конце концов, я и подобрал тебя, как шлюху, — заключил Чонгук. — Не удивлен? Даже бить не будешь? — Юнги взметнул брови. — Еще чего. У него все равно не стоит, надолго твоих похождений не хватит, — и Гук вливает ему в ухо: — а сколько раз я доводил тебя до отключки, м? — Самонадеянный ублюдок, отъебись, — фыркнул Юнги и отодвинулся, не стерпел и спросил: — Слушай, а ты что-нибудь знаешь о нем? — Бариста в кафе, не доучился в консерватории на пианиста, жил тихо и мирно, чего тебе о нем еще надо знать? А, и посещал секцию тхэквондо. Шуга поджал губы и задумался, напряженно складывая два и два и сводя детали к общему виду. Не бывает так просто и сказочно. Хосок ему не кажется забитым и робким задротом, нечаянно покалеченным по ходу тихой-мирной жизни. Поначалу он походил на странноватого чудака, но позже проявились его необъяснимая ловкость и ясный ум, отменная реакция и развитая память (однажды он слово в слово повторил для Юнги услышанный по радио монолог). Хотя, почему-то и в консерватории Юнги не сомневается. У Хосока тонкий музыкальный вкус и вполне подходящие для пианиста руки, и может быть, если он и впрямь играет, из-под его пальцев высекаются снежинки. Шуга не заметил, как заулыбался, и Чонгук решил, что это тоже для него, потянулся за поцелуем и встретил слабую отдачу, иной добился силой и напором. Как всегда, Юнги не смог отказать, он зависим от него не меньше, чем от Хосока. На следующий день Юнги, доведенный Чонгуком до ноющей поясницы, слушает его в кабинете наполовину внимательно, наполовину досасывая обезболивающее. Босс после созвона с Бомсу вещает коротко о главном, а у Юнги в эфире помехи. Новые стратегические ходы: Юнги выступает в роли Шуги, ему нужно ублажить высокопоставленную шишку, надавив на сверхъестественное, на то, что ему пиздец как повезет. Дело простое, Юнги охотно соглашается, потом ошалело переспрашивает «где» и особенно отмечает то, как нервозен Чонгук. — Теперь ты летишь в Вегас, на этот раз точно, — сурово повторяет он. — Надеюсь, фортуна повернется передом, и твое присутствие сыграет нам на руку. Нужно, чтобы наш клиент выигрывал. — Кто я блядь, по-твоему, Брюс Всемогущий?! Мне всем крупье посасывать на всякий пожарный? — огрызается Юнги и прогружается, прищурившись. — Стоп. Я правильно понял: выходит, ты не летишь? Чонгук отрицательно мотает головой. — Не лечу. Бомсу подкинул мне здесь работенки. — Не очень-то ты рад, я гляжу, — усмехается Шуга. — Заебался уже прислуживать? — Закройся, — велит Чонгук, и желваки заиграли от злости. Накипевший вопрос Юнги снимается сам по себе: в кабинет входит Хосок и отвешивает поклон. — Ты летишь с ним, — поясняет Гук, гадливо ухмыляясь. — Я подобрал самого безопасного сопровождающего. Но он и представить не может, как ликует Юнги, он хищно облизывается и трепетно смотрит Хосоку в глаза. Тот как обычно – мимо. И это Юнги чертовски возбуждает.