терапия.

Домашние детки не умеют драться, но очень хотят попробовать. Уличные выблядки умеют драться, но не очень-то этого хотят. – Мне прилетает в челюсть, потом еще раз. Это не [так] больно, у этого обдолбыша хотя бы нет кастета. Второй обходит сзади, его предыдущая жертва стекает окровавленным мешком с дерьмом и рвотой по грязной, обоссанной стене. Вот у него есть кастет. Я стараюсь уворачиваться сразу от двух парней, в поношенных шмотках и тусклым, мертвым взглядом. Я стараюсь, но не одни они здесь обдолбанны как минимум день третий подряд. Я как раз был в запое. Еще чуть-чуть и кулак с кастетом пришелся бы прямо по позвоночнику. Я крепко сжимаю в руке зажигалку, бью, с тихим шипением, в висок первому парню. Он слабее, он падает. А у меня внутри тут же полыхает ни с чем не сравнимое возбуждение. Обернувшись, получаю железной, ребристой пластинкой в челюсть. Мышцы лица непроизвольно сокращаются, тянут губы в улыбку, не смотря на адскую боль. Хочется еще. Кожа на скулах, на бровях расходится. Лопается, рассекается надвое. Мне заливает глаза липкая, теплая кровь, она попадает на губы, склеивает ресницы, забивает ноздри. Я хохочу, хриплю когда бью его, только благодаря рефлексам умудряюсь попадать по нему. Он метит в грудину – сломать, лишить руки подвижности. А жаль, мне нравилось. Он расслабился, решил что я устал, но замедлился я ради своего удовольствия. И тем неожиданнее резкий, точный выпад ладонью в глотку, в дергающийся бугорок кадыка. Стоя на коленях, в зассанной подворотне, он истошно хрипит, хватая грязный воздух и то и дело цепляется в свое горло. Я обшманываю его и его дружка, забираю все: деньги, полупустые пачки сигарет, пакетики с насваем, который я потом загоню чуркам на вечной стройке в двух кварталах от меня, упаковки с колесами, у первого даже нашлась фляга с каким-то третьесортным дерьмом. Распихав все по карманам, я ухожу от туда, оставляя парня с перебитой трахей задыхаться, а второго, с кровоизлиянием в левой височной доле, скорее всего уже бросаю там мертвым. Мне стоило бы поспешить, или хотя бы отмыть лицо, но я шел медленно, свернув на узкий проход между домов. Он был выше меня на полторы головы и занимал весь узенький проход, и как только такая хуйня вообще сюда пролезла? На моей стороне преимущество, ему здесь не развернуться. Видимо, я не учел третьего в самом начале. Он протягивает руку, не скрываясь, напролом. Но я не могу ее отбить, и не успеваю увернуться – он слишком сильный. Он стискивает мое горло, прижимает к стене, отворачивает, и мое разодранное лицо обдирается еще больше об шершавую стену. Он не говорит ничего. Вообще ничего, только пыхтит, громко, как жирный боров. Он стаскивает джинсы, расстегивает на своих штанах ширинку. Крепче стискивает мне горло, и сует что-то холодное. Видимо, нашел где-то рядом пустую пивную бутылку. Он пропихивает ее мне в задницу, не особо напрягаясь - слишком сильный. Я чувствовал, как стенки с болью расходятся, пропуская гладкие бока. Несколько толчков, в которых он пропихивает ее до тех пор, пока расширяющееся стекло не рвет сфинктер, и бутылка начинает скользить легче из-за крови. И он откидывает ее, разбивая о стену, судя по звуку. Вставляет, резко, молча. Только пыхтеть начинает еще громче. Его член меньше бутылки, но только что изодранная кожа до жути саднит, так, что я сжимаю руки в кулаки. Его яйца шлепаются о мою задницу, а внутренние стенки, подранные ребристым горлышком, щиплет каждый раз, когда он вдалбливается. Второй рукой он хватает меня за зад, раздвигая ягодицы, чтобы можно было засадить поглубже. Годы алкоголизма частенько лишают таких ребят потенции, но если вдруг нет – то они могут трахать часами, не кончая. Вам доводилось когда-нибудь отпускать дебильные, мерзкие, тупейшие шутки, пока в темной подворотне какой-то бугай трахает вас в зад? Такие, за которые приходится по паре ударов на почки. Когда он закончил, я уже захлебывался смехом и сглатывал кровь из разбитых губ. В последний раз приложив меня головой о стену, он ушел. Так же молча. Быть может, он и не был с теми двумя? Во всяком случае, я просто ушел оттуда, как только смог ходить. Забавное было утро воскресенья. - Кхм, - молодая женщина убрала за ухо золотистую прядь кудрявых волос, отведя взгляд в сторону. - Что-то не так, Таня? - Я просила тебя: Татьяна Дмитриевна. - Расслабься, док. - Почему ты воспринимаешь все окружающее с такой враждебностью? – она внимательно смотрит, прямо в мои глаза, сжимает тонкими наманикюренными пальчиками папку, на которой – мое имя. Чужое “мое имя”, холодное, неприветливое, оставляющее кислый привкус на языке и желание сблевануть. И неужели мое отношение в рассказе показалось настолько озлобленным? - Что в фразе “расслабься, док” тебе показалось враждебным? – Меня тошнит от этих обоев. Ее кабинет, а точнее, ее коморка – это просто нечто. Старые, советские еще, продранные кресла, салатовые обои, занавески, украденные из комнаты мальчика, страдающего желанием вскрыть себе глотку (от вида этих самых обоев), картины на стенах, в основном нечто нейтральное, но рядом с букетами цветов в рамах, прилеплены на простой скотч почеркушки здешних обитателей – подарки симпатичной докторше. Но апогеем уродской комнатушки является медсестричка, с тонкими губами, глазами на выкате, и тупейшим “доброжелательным” выражением лица. - Ты меня слышишь? – пока я плотоядно смотрел на медсестричку, Танюша, видимо, успела посотрясать воздух. Медсестра, имя которой я не собирался запоминать, принялась озабоченно что-то строчить в моей карте. - Ладно, хорошо. На сегодня хватит. – Докторша устало посмотрела на время. – Я назначу тебе новые лекарства, эти плохо тебе помогают. На прощание ухмыльнувшись и сделав вид, что поправляю шляпу, я вывалился из этого крохотного кабинета, на выходе меня тут же подхватила санитарка. Я не ем третий день. Я почти не сплю. Док, ваши лекарства не помогают, потому что я их не пью. Удачного дня, док.