Тот, кто не ценит жизнь, недостоин самой жизни ©.
Норо расправил плечи, сцепив руки за спиной, и качнулся вперед, едва не свалившись — будто такое, вообще, возможно — с крыши. Он балансировал на грани, являя миру идеальное чувство равновесия.
Высота не пугает.
Высота завораживает.
Высота — опасна. Всегда. Без сомнения.
Люди боятся летать, потому что знают — падать больно. Верят в плохое с самого начала, забывая о том, что мысли материальны.
Норо не боится ни летать, ни падать.
Страх — рудимент, от которого гуль вовремя избавился.
Вырезал из себя еще в детстве.
И что сейчас?
Вот он, паразит современного мира, убийца до мозга костей, стоял на одной из сотен многоэтажек, словно китайский акробат на подвешенных канатах, и размышлял.
Норо думал о многом и ни о чем одновременно.
Знаете, такое бывает: вроде ухватил мысль за ее юркий хвост, а она тут же ускользнула, оставляя после пустоту. И вопрос.
О чем я только что думал?
Крыша двадцатипятиэтажного офиса — не место для показательных выступлений. Знаете, где герой упирается ступнями в парапет и кричит о том, что еще немного и он прыгнет. Норо не собирается прыгать. Не сейчас. Не для того, чтобы погибнуть.
Норо…
Строил планы.
Пытался привести мысли в порядок.
Это сложно.
Впервые так сложно.
Терять кого-то важного всегда сложно.
Потому что взгляд то и дело опускался. Туда, где толпа людей огромным серым пятном расплывалась над асфальтом. Шевелящаяся муравьиная масса, бездумные ходячие зомби.
Они, эти вкусные мясные мешки, словно птички в своих железных/серебряных/золотых клетках. Они кричат про свободу, а сами вешают картинки на металлические прутья. Чтобы внутри было уютнее, чтобы не нужно было никуда выходить.
Спрятаться и отвернуться от мира.
Люди умеют закрывать глаза на то, что им не нравится; на то, что они не понимают.
Не хотят понимать, смотреть, говорить.
Люди предпочитают не видеть зла, не слышать зла и не говорить зло. Делать вид, что все замечательно и хорошо.
Утопия наоборот.
Норо дернулся, выпуская кагуне, и сделал шаг вперед.
У гуля две проблемы, которые требовали незамедлительного вмешательства. Решения.
Во-первых, Широюки, его драгоценная сестра, исчезла. Испарилась будто: раз — и нет. Она, словно хитроумный преступник, не оставила после себя никаких следов, ни единой зацепки.
Ничего.
Во-вторых, и Безликий куда-то запропастился (не то чтобы Норо так волновался о нем). Он и раньше имел привычку проваливаться сквозь землю, но длилось это не дольше недели. Итори рассказала.
Забрали их в один день и, судя по развалинам студии, силой.
Только… для чего?
Широ — бесполезный гуль. По всем пунктам: капризная, говорливая, слабая, никчемная. Похищать ее не было смысла, но Ута…
Утаро — «Клоун», глава этой разноперой шайки.
И он сильный.
Это означает, что сработал кто-то непростой. Кто-то, для кого не существует слова «невозможно».
Поиски не увенчались успехом.
Спустя три недели не было и намека на Широюки.
Норо прикрыл глаза, цепляясь кагуне за стену здания, разрывая ровную кладку, превращая кирпичи в мелкую каменную крошку. Это — рваная рана на крепком идеальном «теле».
Муравьиная масса зашевелилась, подняла шум.
***
— Все, кому мы вживляли твои органы, сдохли, — Кинимару фыркнул недовольно. — Врачи объяснили это, используя много разных и непонятных мне терминов «про несовместимость». Я же растолковал просто — не судьба.
Утаро выдохнул негромко, шевельнув пальцами левой руки, и уставился в белоснежный потолок. Не моргнул ни разу, будто ему это и не нужно вовсе.
Будто он…
Ох, снова этот дурацкий потолок.
Белый официально объявлен нелюбимым цветом. Безликий, возможно, на днях закажет футболку с таким слоганом: «Белый — это не цвет света, а цвет тела, на который падает солнечный свет».
Не слишком заумно?
Утаро, все же, в свое время окончил физико-математический институт по профессии «инженер». Это казалось ему забавным — учиться, ходить на пары… развлекаться.
Или вы думали, что у него за плечами лишь сколоченная шайка Клоунов-убийц и студия? Это было бы весьма не практично… и да, очень весело.
В носу все еще — всегда — стоял запах сырого жженого мяса и хлора, которым промывали пол.
Почему именно им (СI2), при наличии других, менее раздражающих моющих средств, пользуются эти люди, Утаро не знал, но несомненно собирался спросить. Лишь бы представился случай… вывести на эмоции, необходимые ему.
— Ты ведь не думал, что вынув из твоего брюха и грудины органы, я сразу же запихну их в себя? Это было бы как минимум глупо и неразумно, максимум — смертельно опасно.
Шо обошел хирургический стол по кругу, с восторгом разглядывая сохранившего рассудок Безликого! Тот был потрясающим, таким невозможным и красивым, его хотелось трогать и трогать. Причинять боль, чтобы он запомнил Кинимару навсегда.
Если не подохнет, конечно. Но это уже дело случая.
— Эй, малыш, почему здесь так воняет? — все, что спросил Утаро, продолжая разглядывать потолок.
— Только это тебя волнует?
— Ну, не ты же, — устало выдохнул.
Кинимару остановился и, зло кривя губы, склонился над пленником.
Зря он это сделал, зря…
Ошибка под номером два. Первой было похищение.
— Она красивее меня, да? Милее, добрее, лучше? — зло усмехнулся мальчишка, страдающий трудно выговариваемыми психическими заболеваниями и явным помешательством. И да, это обычная констатация факта, а не игра в Капитана Очевидность. — Только не сейчас.
Широ нравилась Уте. Всегда.
Ее слишком эмоциональная натура шла в противовес его постоянному безразличию.
Огонь и вода.
Земля и небо.
То, что априори не может быть вместе. Но противоположности притягиваются?
О да.
Это было про них.
Пожалуй, только она и могла терпеть его выходки, ждать сутками напролет, грызя ногти на руках. И любить.
Кейго на самом деле его любила. Да, пыталась забыть, вычеркнуть из памяти… Сбежать.
Не получилось.
— Твоя милая девчушка — подстилка. Ее использовали много, много, много раз. Все, кто только захотел… Сейчас ты будешь смотреть на нее по-другому?!
Ута поморщился:
— Я не люблю, когда трогают мое. А ты это сделал.
— И что?!
Петли на крепкой титановой цепи лопнули.
Три.
***
Широюки с остервенением рвала губы собственными зубами, кусая их, выдирая куски мяса. И выхаркивала на вонючий пол собственную плоть вперемешку со слюной и кровью.
Мерзость.
Ее сейчас вывернет наизнанку от осознания собственной никчемности.
Там, где ее целовали, — грязный след.
Там, где ее трогали, — не сходящие раны.
Это нельзя отмыть, от этого не получится очиститься.
Три металлической губкой, сдирай кожу.
Бесполезно.
Это — уже под кожей.
Это — словно яд.
Желание сдохнуть.
Желание перестать страдать.
— Кушать подано, мадам! — засмеялся кто-то по ту сторону решетки и швырнул в Кейго куском мертвой плоти. Частью когда-то живого пленника, которого просто пустили в разнос. На корм другим тварям.
Шатенка дернулась вперед, подхватывая ужин, и принялась поглощать его с неимоверной скоростью. Гниющее, покрытое струпьями мясо.
— Сука прожорливая! — рассмеялся грузный охранник, оглянувшись по сторонам. Никого. В Ночную смену работало всего двое, и то один спал, а другой выполнял свои прямые обязанности.
Тучный гуль облизал пересохшие губы, поставил ведро с кормом для «скотины» на пол и достал ключи:
— Готова развлечь папочку? Не зря же мы тебя вчера из шланга поливали…
Широ оскалилась.
О, она готова.
Потому что… это — уже под кожей, это — словно яд, это… желание выжить любой ценой.
— Раздвигай ножки, шлюха!
— Конечно…
Шатенка смиренно склонила голову, откладывая еду в сторону, и спокойно уселась на грязный матрац, видавший многое.
Широюки знает, что сейчас она сделает то, что никогда не должна была: не есть себе подобных.
Но Это сильнее.
