Институт: гостевая книга

Рита (раньше) А хорошо всё-таки вот так сидеть на тёплом рубероиде плоской крыши котельной, качать ногами в полосатых чулках и тяжёлых ботинках с высокой шнуровкой, смотреться в закат. И ещё подкармливать арахисом в кокосовой глазури шныряющих по крыше дракончиков юкки-юу – маленьких, с её мизинец длиной, с узорчатой спинкой. Рябины склоняли свои ветви к земле. Унизанные ягодами, они почему-то напоминали рубиновые браслеты на запястьях. «У каждого здесь есть свои тайны, которые пыльными комками обитают в платяных шкафах из плоти и памяти», - подумала она с некоторой насмешкой. Закат искрился в глазах и плавил стёкла корпусов. Самый смелый из юкки-юу подобрался к её руке, держащей горсть арахиса, и теперь легонько покусывал за палец, требуя угощения. Она с улыбкой опустила ладонь на тёплый рубероид, и дракончик моментально цапнул орех, едва не подавившись им от нетерпения. Другие юкки-юу, не рискуя приблизиться, сновали поодаль и явно завидовали своему храброму собрату. Прошёл сквозь заросли рябины генерал Рейнборн в тёмном мундире с узором из золотистых дубовых листьев на воротнике и манжетах. Ей захотелось позвать: «Дяденька, достань воробушка!» - но это было бы совсем по-детски. Она и так сегодня слишком увлеклась воскресеньем. Она и так слишком увлекается в принципе… Тут ей вспомнились марципановые девушки-лаборантки, населявшие их корпус общежития чуть более чем полностью. Те, которые пили по утрам цикорный кофе и спали только на спине – чтобы не смазать чёрные сердечки на щеках и прочерченные углём стрелочки на веках. А она была ещё дальше от этих изящных созданий, чем от звёзд. Частенько ей вовсе не хотелось быть Ритой, оператором КИПиА второй котельной, а хотелось быть… воробьём. Бойкой серенькой птахой, которая скачет по жестяным подоконникам, клюёт спелую рябину, чирикает с сородичами и не думает ни о прошлом, ни о будущем. Она тихонько вздохнула, качнув ногами, и высыпала на крышу последнюю порцию арахиса из кармана. Закат постепенно остывал, воздух делался хрустально-холодным, с щемящим ароматом палой листвы. Она любила этот запах настолько, что готова была спать на улице, лишь бы её волосы и клетчатое платье пропитались им насквозь, на все времена. Вздохнув снова, она застыла, запрокинув голову и глядя вверх. Внизу скрипнула дверь котельной, и голос Сары, словно лассо, сдёрнул Риту обратно в реальность: - Тихоня, ты тут? Смена через четверть часа, спускайся уже! Мы тут кукурузу ставим вариться, на тебя сколько початков кидать? Говори быстрее, а то из двери тепло на улицу утекает. - Три! – крикнула она – так звонко, что сама удивилась. И вздрогнули стёкла, и рванулись с рябиновых ветвей вспугнутые воробьи, и бредущий по асфальтовой дорожке медик в небрежно накинутом на плечи белом халате вздрогнул и уронил сигарету. Были в этом возгласе порыв и желание взлететь, и… Никуда она, конечно же, не упорхнула, верная графику дежурств, соблазнённая варёной кукурузой, а встала и осторожно пошла к железной лестнице на землю, стараясь не наступить на вёртких юкки-юу. Rebirthing - Рита… до такой степени ненавидела огонь, что в результате добровольно стала его тюремщиком. Эсфирь глубоко затянулась, смежив сурьмяные ресницы. Сигаретный дым заструился к потолку. Внимательно наблюдавшая за ней Эсмеральда подумала почему-то про кровь падших ангелов-самоубийц. Вскрытые вены крыльев и вот такие вот иссиня-серые струйки с дерущим горло изнутри ароматом невозвратности, утекающие обратно в небо. Эсфирь тряхнула гранатовой гривой волос и спросила: - Несколько поздновато спохватилась, но всё-таки – это ничего, что я тут устраиваю дымовую завесу от мозговых истребителей из числа младших лаборантов? А то, может, у тебя тоже какие предрассудки имеются на счёт сигарет. Я ведь на самом деле вежливая девочка, только страшно рассеянная… - Тут такая атмосфера, что рассеиваешься чуть ли не помимо своей воли… до мелкодисперсной пыли. Эсмеральда отпила глоточек успевшего бесславно остыть, но до сих пор вкусного капуччино. - Кури, это хорошо подходит к кофе. Почему-то сигареты с чаем совершенно не сочетаются, а с кофе вот весьма. - Это потому что богема и прочий праздник всегда с тобой. Лёгкий налёт утончённого нуара, голодных глаз, подчёркнутых тушью, и звериной грациозности, - расшифровала Эсфирь. В свете низко висящего над столом абажура, укутанного в плотную ткань, её тёмные глаза странно блеснули. Словно в зрачках что-то на миг поднялось со дна, коснувшись поверхности, и вновь ушло на недосягаемую глубину. - Я этого не умею, от слова «совсем», - в приступе искренности созналась Эсмеральда, подпирая щёку рукой и как-то смутно сожалея о том, что не курит. – Другие девушки все такие тонкие, эфирные, а я рядом с ними как бронепоезд. Железная, неуклюжая, лязгающая невпопад. И ты, Эсфирь… ты «надземная», я так называю. - По сравнению с Ритой я всё равно практически крот, - усмехнулась та в ответ, вновь с какой-то остервенелостью затягиваясь. Дёрнула себя за кончик длинной красной пряди надо лбом. - Несмотря на крылышки. Потому что Рита теперь ветер в кронах, а я до сих пор ношу эту униформу человеческого тела. И всё не дотянусь до пуговиц на спине, чтобы расстегнуть и вылезти на волю. Ты… понимаешь меня? Нас? - Нет, - сказала, как гвоздь забила, Эсмеральда. Встала, упираясь костяшками пальцев в стол. Лёгкое и дымное настроение созерцательности в один миг смело порывом штормового ветра тревоги. – Нет, я не понимаю, Эсфирь. Не понимаю спокойствия, с которым ты говоришь о смерти своей подруги, и… - Я говорю о её перерождении, - перебила Эсфирь, с силой раздавив окурок в блюдце и поднимая на собеседницу бездонные в полумраке глаза. Её губы чуть дрогнули, когда она продолжила, - милая моя Эсме… прошу, только не говори мне, что будешь сожалеть, если я тоже вырвусь из своей истлевшей, переломанной человеческой судьбы, чтобы разделить с Институтом сладостную свободу внемыслия! - Я. Ненавижу. Этот. Институт, - Эсмеральда оскалилась, впивая ногти в рукава своей серой рубашки. - Накрыл меня стеклянным стаканом, как пойманную мохнатую гусеницу, включил электричество и сидит, смотрит, ожидает… смерти. Или метаморфозы, что для гусеницы, впрочем, равнозначно. - Но ты сюда сама сбежала, - весьма резонно заметила Эсфирь. Она казалась спокойной, хотя лицо её при словах Эсмеральды побледнело так сильно, что теперь призрачно мерцало в полумраке мёртвой луной. - Для того, чтобы делать карьеру, а не… перерождаться, - силы внезапно оставили Эсмеральду. Она устало опустилась обратно на свой стул, скрестив ноги в шерстяных чулках и низко нагнув голову. - Ты дорасскажи до конца, раз уж начала. Про Риту. Должна же я понимать, чего мне тут ожидать. - Ты знаешь, пусть она лучше сама тебе расскажет, - Эсфирь с бережным сожалением накрыла слегка дрожащие на столе руки Эсмеральды тёплыми ладонями. От них пахло пачулями и чуть-чуть табаком. И, отвечая на немой вопрос серо-стальных глаз напротив, прибавила: - Я ведь говорю, что Рита ушла, но не умерла. Пойдём со мной. Я вас познакомлю. Только не бойся. Ничего не бойся в Институте, пока ты со мной, Эсмеральда Рейн. Даже саму себя. Ну, идём. 451 по Фаренгейту Влажный вечерний воздух был буквально нашпигован невидимыми, но очень холодными булавками. Они бесцеремонно царапали щёки, пытались провалиться под шерстяной свитер или вонзиться в спину. Эсмеральда всё туже укутывалась в шаль и согревала дыханием собственные коченеющие руки, напоминавшие скрюченные ястребиные когти. Но легко ступавшей рядом Эсфирь в её любимом чёрном платье с короткой плиссированной юбкой, казалось, вовсе не ведом холод. Капельки влаги искрились в гранатовых волосах странными тёмными ореолами, напоминая диадему из карбонадо. Институт уже сворачивался сам в себя, погружаясь в вечернюю дымку дремоты – по территории плыл аромат свежей арабики и сдобы с корицей. Стихал шелест прибоя шагов в длинных коридорах корпусов, гасли лампы в кабинетах и зажигались бра и торшеры в комнатах общежитий, плелись на кухнях и в кофейнях плети сплетен. И только до сих пор ярко освещённые окна блока химических лабораторий, мимо которого они шли, казались провалами в мир иной. Мир, в котором нет места неопределённости… идеальный мир. - Каждое окно – как формалиновая полынья за тонюсеньким стеклянным льдом. Одно неосторожное движение, и ты уже провалился. Лежишь себе на дне, занятый только наукой, и ничего не желаешь, - непонятным тоном заметила Эсфирь, чуть вздёрнув верхнюю губу в невольно похищенной гримаске. - Да. Вот получу свою лабораторию и право работать во время комендантского режима, и тоже так буду ночи напролёт заседать… а не шастать по эдакой холодрыге, - мечтательно ответила Эсмеральда, глядя на тени за стёклами. Ей мерещилась среди них она сама, в строгом костюме, с дорогой брошью на лацкане (пусть это будет веточка резеды), раздающая задания стайке послушных лаборантов, а потом садящаяся за собственные исследования. «Доктор Эсмеральда Рейн», - почти беззвучно произнесли её губы, и их тихо тронула улыбка понимающего предвкушения. Да. Так оно и будет. Эсмеральда не станет пудрить лицо до мертвенной белизны, не станет рисовать на левой щеке чёрных сердечек. Она не будет томно курить и смотреть сквозь дым загадочно-пустым взглядом фарфорового сфинкса. Ей не требуется любовь Института – но требуется уважение. А ещё... ещё очень нужна улыбка собственного превосходства при воспоминании о тех, брошенных вскользь, но пробивших навылет словах: «Ты только и можешь, что таскаться следом с термосом кофе, и преданно смотреть в рот… ты пустое место, Эсмеральда, и всегда им останешься». Осенние листья тогда всё падали и падали, а она всё стояла и смотрела вслед, продырявленная. Потом точно так же она стояла и на кладбище, с букетиком обязательных астр в сведённых судорогой руках. И не желала отпускать без извинений перед нею – за всё. За те свинцовые слова, за этот постыдный побег в смерть. Эсмеральда Рейн не собиралась прощать… - Эй? Пациент скорее жив, чем мёртв, или наоборот? – в последнюю осень вдруг весьма бесцеремонно заглянули тёмные омуты глаз. Слегка встревоженная Эсфирь стояла напротив, сжимая Эсмеральду за плечи. От её пальцев шёл ощутимый, даже сквозь тяжелую пряжу свитера, жар. Застигнутая врасплох среди своего прошлого, Эсмеральда смущённо заметалась взглядом по окрестностям, избегая смотреть прямо, и тут заметила среди ветвей растущей рядом рябины пару беззаботно болтающихся ног. Ноги были в полосатых бело-красных чулках и несоразмерно больших, изрядно разношенных армейских ботинках. - Мы пришли уже, пока ты витала в вате и растекалась лужею по кафелю, - с ласковой насмешкой тихо проговорила Эсфирь, откидывая со лба длинную красную прядь и задирая голову. - Рита, привет! Мы к тебе. Во-первых – я принесла тебе козьих наков, - Эсфирь заманчиво помахала в воздухе пачкой с кунжутными козинаками, потом сгребла слегка остекленевшую от её фамильярности Эсмеральду в охапку и продолжила, - во-вторых, привела познакомиться барышню, которая теперь в твоей бывшей комнате обитает. Так что слезай к нам, я по тебе успела соскучиться… Ноги приветливо качнулись и пропали. Потом в сухой листве зашуршало, посыпались на асфальт ещё не склёванные птицами ягоды рябины, раскатываясь вокруг туфлей в узор незнакомого созвездия, и кодой этой странной симфонии Рита соскользнула на землю по стволу. Эсмеральда в молчаливом изумлении вскинула брови: перед ней стояла девочка лет восьми, в клетчатом пальто поверх красного платья и в круглом берете с металлической брошью в виде птички. Рита между тем шутливо присела в книксене, потом сцапала свои козинаки и немедленно вгрызлась в угощение. Эсфирь шепнула спутнице на ухо: - Она выглядит именно так, потому что сама того хочет… или потому, что… хотя, это уже не важно. - Снег скоро придёт, но только после того, как Снежная сожжёт тринадцатую жертву, - поведала между тем Рита, деятельно расправляясь с козинаком. В голосе её слышалось какое-то странное пощёлкивание и цвирканье – как будто в Ритиной груди гнездился с десяток воробьёв. – Как твоя рулетка, Эсфирь? - Сейчас слишком холодно, мы перестали играть, - в голосе Эсфирь скользнула досада. Она закинула голову и с непонятной тоской в глазах уставилась на два тёмных окна на одиннадцатом этаже здания, что виднелось поодаль, за сплетениями рябиновых ветвей. - Остаётся смириться, спрятать крылья и ждать тепла. - Меня звали улететь, но я остаюсь зимовать, - тряхнула головой Рита. - Ты только не забывай обо мне… - Ну что ты, - ласково отозвалась Эсфирь. – В следующий раз постараюсь кукурузы раздобыть… - Здорово! – Рита несколько раз подпрыгнула на месте, потом притихла и слегка опасливо покосилась на стоявшую рядом Эсмеральду одним глазом, похожим на ониксовую бусину. – Тебе нравится у нас? - Эсмеральда, - подсказала та в смешанных чувствах – не хотелось ни врать, ни огорчать эту девочку правдой. В результате она уклончиво ответила, - я пока… не очень привыкла. А что с тобой… было? - Венчание с огнём. Рита спокойно посмотрела Эсмеральде прямо в глаза, разрешая. Та замерла на миг – и провалилась. Во тьму, в неумолчный гул пламени за асбестовыми стенами, обшитыми отполированным до зеркальной глади металлом. Из её горла, безжалостно сжатого ледяной рукой, с трудом пробирается наружу одно-единственное, облачённое в саван стона «…но за что?». Почему-то очень сильно пахнет осенней листвой. И понятно, что будет дальше. Тьма напротив, ни на миг не ослабляя своей хватки, отвечает тихо и чуть хрипловато: «Чтобы быть счастливым… нельзя ненавидеть. Люби то, что убивает тебя, люби до самой последней минуты, и тогда в мире для тебя не останется ничего невозможного…». Объятия огня, что приняли в себя без вопросов, словно так и должно было быть – ведь действительно, должно было. Бы. Эсмеральда захлебнулась влажным вечером, всхлипнула и инстинктивно попятилась, прижимаясь к рябине спиной, чтобы не упасть. За миг до этого её волосы осыпались пеплом на тающий воск тела. За два мига до этого она видела саму себя – Риту Оро – в чёрных зеркалах чужих зрачков, и пальцы её ещё пытались уцепиться за края покидаемой жизни. Теперь она жадно глотала холодный воздух, давясь и не сдерживая слёз. Та, что была когда-то Ритой, тюремщицей огня, а ныне и навеки – его невестой, молча стояла напротив, улыбаясь. И крошила к ногам последний козинак – его склёвывала стайка воробьёв.