Институт: гостевая книга

Chasing Infinity Вечные прятки-догонялки в статичных коридорных сумерках – когда пальцы, кажется, уже коснулись острых лопаток, уже достигли цели. Но сгусток кашемирового мрака распадается прямо под рукой, вывихриваясь в форточки стаями угольных галок с ониксовыми бусинками насмешливых глаз. И надо снова вслушиваться, тянуться по стенам, включая по пути лампы – пять часов, теперь темнеет рано. «Мне, определённо, нравится эта игра», - на кончиках пальцев мерцает антрацитовая пыльца, и она с наслаждением рисует себе сердечко на лунной от пудры левой щеке. Смыкает ресницы, проваливаясь с головой в колодцы молчания, населённые угрями далёких голосов и единственной золотой рыбкой, которая не исполняет никаких желаний, кроме желания жить с предельным КПД. А ей так хочется… - Эсфирь! - внутреннюю темноту резко пропороло окриком. Она страдальчески поморщилась – её имя хрустело в чужом рту карамелькой «Снежок». Слегка приоткрыла глаза. Напротив неё натянутой тетивой лука подрагивала Эсмеральда Рейн с тёмно-красными чётками, терзаемыми в хрупких руках. - Эсфирь… я потеряла тебя. Полночь через полчаса… идём. Не следует лишний раз дразнить судьбу. Она покачала головой, отрицая. Отвернулась с улыбкой, провалившись в прорубь ночного окна: - Мне всё равно не уснуть сегодня, ты разве не чувствуешь? По коридорам пахнет амаретто. Миндаль и сливки. Институт в игривом настроении нынче вечером. Я наловлю марципановых мотыльков в свои волосы и буду пить карамельный латте с пралине. И ещё мне давно хотелось развесить гирлянды на рябины у четвёртого корпуса, потому что там любит бывать... – самоуверенное серебряное позвякивание голоса упало до шороха белого бархата, - наше Сердце. О, Эсмеральда, прошу, останься со мной на ночь! - Нет, - ответила Эсмеральда, как лезвие гильотины уронила, умерщвляя все иные варианты. Ей было больно слушать всю эту иррациональную мишуру – это было сродни глубокому порезу краем бумаги. - Я понимаю, что пределом твоих мечтаний является встреча с господином директором во время комендантского режима и последующая показательная казнь за нарушение внутреннего распорядка НИИ. Но в отличие от некоторых, Эсфирь, я думаю не только о своих нелепых сиюминутных хотелках! Вместо того, чтобы постоянно вписывать себя во все уравнения с корнями из отрицательных чисел и делением на ноль, обратила бы внимание на тех, кто рядом, на расстоянии протянутой руки. И хотя бы раз примерила мою шкуру... всю в дырах от пуль. - Прости, - шепнула Эсфирь, за один взгляд глаза в глаза проглотившая несколько недель пламени, в котором добровольно горела Эсмеральда Рейн. Шагнула вперёд, обнимая, обвивая повиликой своих исцарапанных в постоянной погоне рук. – Прости-прости… мне бы чуть больше человечности. - Здесь с этим действительно дефицит, - отозвалась Эсмеральда чуть хрипловато, накрывая сразу двумя ладонями крылышки на спине Эсфирь – эту попытку дотанцевать до неба на острие иглы. От красных волос Эсфирь сегодня пахло пачулями – видимо, в честь грядущего тёмного карнавала. Рейн неявно вздохнула куда-то в пространство пустого коридора, отстраняясь: - Ладно, лети… ты всё равно не будешь счастлива, если перестанешь играть в эти свои прятки-догонялки. - Спасибо, Эсме, - она покрепче прижалась щекой к щеке Рейн, чтобы на ней тоже отпечаталось чёрное сердечко. И, уже утекая по коридору туда, где распускались на стенах лестниц желтоватые цветки миндаля, над которыми кружили марципановые мотыльки, она додумала не вслух: «Я ведь ловлю не только для себя…». Invidia О том, что с Анной что-то случилось, Эсмеральда догадалась по голубям. В бессознательные шесть утра, пока корпуса Института один за другим затапливало электрической aqua alta, старшая лаборантка Рейн грела щипцы для завивки волос и мутно таращилась в запотевшее окно, тщетно стараясь не спать. Получалось плохо – глаза закрывались сами собой, отказываясь видеть уже приевшийся за несколько месяцев интерьер с бледными обоями в полинявших фиалках. Эсмеральда на миг смежила веки, и её тут же шатнуло от усталости. Раскалённое жало плойки проехалось по правой щеке, оставив там тёмную отметину. Рейн вздрогнула и витиевато, но на редкость грязно выругалась, ненавидя и себя, и этот мир. Тогда-то она и обнаружила снаружи, на подоконнике, сизое месиво из слетевшихся к её освещённому окну голубей. Они нервно курлыкали, постукивали клювами в стекло, теснились и толкались, роняя на глянцевито поблёскивающий мокрый асфальт перья, и вообще пребывали в сильнейшем волнении. Но, вопреки утренней традиции, из соседней форточки не торопилась появиться тонкая рука с пригоршней проса. Встревоженная Эсмеральда досадливым жестом выдернула шнур щипцов из розетки и вышла в коридор, даже не обувшись. Накатил, вскипятив настоянную на бессоннице кровь, аромат кофе с кухни. Эсмеральда тряхнула волосами и решительно постучалась к Анне. Тишина. Внутри не горит света, из-под двери тянет стылым холодом, словно Анна оставила окно открытым. Некоторое время Эсмеральда выжидала, потом постучала вновь. Но, не получив ответа, пожала плечами и побрела обратно, уставясь на узор из мелких ромбиков, белых и коричневых, на линолеуме. Ожог на её щеке мучительно щипало, и это отвлекало Эсмеральду от других тревог. Продолжая сквозь зубы желать этой Вселенной как можно быстрее закончиться в корчах коллапса, Рейн перерыла тумбочку в поисках облепихового масла. Не нашла, и в бессильной злости уселась на переворошенную постель, словно ставя некую точку. Голуби продолжали клубиться и курлыкать, время на часах неумолимо текло к точке начала рабочего дня, а Эсмеральда всё сидела и сидела на кровати – неподвижный сосуд ненависти. Она не пошевелилась, даже когда в комнату проскользнула Эсфирь, распространив вокруг сладкое пламя пачулей с яркими искрами дерзкой резеды, и опустилась перед ней на колени, чтобы заглянуть в каменный лик Эсмеральды. - Что тут случилось? – голос Эсфирь дёрнулся и едва не порвался, когда она встретила взгляд Рейн. - Анны нет. Она пропала. А я прижглась плойкой спросонок. Всё как всегда в проклятом Институте… Эсмеральда опустила ресницы, проглатывая обратно собственный яд. Она могла желать смерти всему миру, даже себе самой, но только не Эсфирь. - Прости, Крылатая… я сейчас соберусь. Ты подождёшь? - Конечно, - мягко прошептала Эсфирь, улыбнувшись лишь глазами, и легко встала. - Ты собирайся, а я пока спрошу Институт… про Анну. Странно, что ни говори. Я никогда не думала, что наша горлинка когда-нибудь влетит в силки, потому что Институт охотится только на вконец пропащие души… Неопределённо фыркнув на эту реплику, Эсмеральда доковыляла до туалетного столика и невольно поморщилась при виде своего серого осунувшегося лица в овале зеркала. Оно напомнило ей эмалированные фотопортреты на надгробиях. Не хватало только скупой строки об её мнимых достоинствах – тусклым золотом по стылому граниту. Эсмеральда ещё раз фыркнула и принялась за макияж. «Вот напудрюсь сегодня в стиле лунных лаборанток…», - с мрачной иронией думала она, проводя пуховкой по щекам и невольно ухмыляясь этой мысли. Эсфирь между тем прижалась лопатками-крылышками к стене и так замерла, запрокинув голову и закрыв глаза. Лампочки в выключенной люстре тоненько звенели на грани слышимости. Рикошетило от высоких потолков коридора далёкое эхо – большинство обитателей их корпуса уже разошлись по рабочим местам, это они столь непростительно задержались. Усилием воли Эсфирь прогнала эти размышления прочь. Вовсе прекратила что-то думать и уплыла по электрическим ручейкам, капиллярам и венам, всегда ведущим к драгоценному Сердцу Института. В полутьме под её сомкнутыми веками текли и сплетались зыбкие образы, как и всегда, но вдруг… Это было похоже на удар ножом. Кристально отчётливое видение Анны, скрипичным ключом выгнувшейся в длинных пальцах с парой узких золотых колец – на указательном и безымянном. Анны с закинутыми за голову тонкими руками, с облаками боли и удовольствия, затянувшими сизое небо её глаз, с единственной кровавой капелькой на нижней губе – словно зеркальное отражение… ...и Эсфирь закричала. Закричала, вонзая ногти в ладони, в ослепительной зависти, замешанной на сострадании. Сорвалась на стон и сползла по стене на пол, то ли пронзённая ненавистью, то ли утопленная в любви. Рейн, которая как раз дорисовала себе классическое чёрное сердечко на щеке (из чувства противоречия – на правой), и собиралась подвести веки, вздрогнула так, что едва не выколола себе глаз контурным карандашом. Резко развернулась: - Что?! Эсфирь некоторое время молчала, хрипло дыша и ощущая, как крушит хрупкие височные кости молот обезумевшего пульса. Потом в один рывок поднялась и, не глядя на Эсмеральду, отрывисто сказала: - Догоняй. И не волнуйся за Анну… она вернётся. Скоро. Не знаю, к счастью, или к сожалению… От удара захлопнутой Эсфирью двери лопнули сразу все три лампочки в люстре. Эсмеральда вздрогнула ещё раз и решила, что с неё хватит. Она подаёт заявление об увольнении. Сегодня же. Blades - Когда каждый шаг по этим выложенным квадратиками керамической плитки коридорам как страшное проклятие, начинаешь понимать подвиг Русалочки. Но она ради любви, а я?.. Иногда кажется, будто обернусь – а там на полу расплываются мои кровавые следы, такие довольно-таки изящные отпечатки подошв туфлей-лодочек. И эта керамическая плитка их жадно в себя впитывает, словно живая. Д-да. Сандра повертела в пальцах свой бокал, наполненный прозрачно-золотистым светом. «И ты, брют…». - Просто игры растревоженного разума. Забей, - Эсмеральда коротко клацнула крышечкой зажигалки, высекая искры, и перевела взгляд на угрюмо сидящую в углу, нахохлившуюся Эсфирь. С тех пор, как пропала Анна – вот уже четыре дня кряду – Крылатая пребывала мыслями в каких-то тёмных северных морях, уйдя на глубину и втянув все перископы. Они не разговаривали, лишь перебрасывались иногда петлями взглядов под напряжением, от которых отскакивали, раня случайных свидетелей, раскалённые искры. Эсмеральда так и не осмелилась в результате написать по собственному. В её мусорной корзине вырос курган из скомканных листов с нервными строками «Прошу меня уволить… отпустите… просто дайте мне уйти… освободите меня от…». Глубинными слоями ума, куда не просочилась ещё соляная кислота так называемого здравомыслия, лаборантка Эсмеральда Рейн понимала: да, её могут уволить из Института на бумаге. Но это вовсе не означает, что НИИ её действительно отпустит. А он – не отпустит. Теперь Эсмеральда глушила свои сомнения тяжёлым алкогольным динамитом в компании новенькой из флигеля реанимации, Сандры. Рейн нашла её в прошлый понедельник на лестнице их общежития, всю в слезах. Причина прорвавшихся через плотину сдержанности рыданий, по мере осторожных расспросов Эсмеральды, стала постепенно проступать из тумана непонимания. Новенькой сотруднице почему-то было до обмороков больно просто проходить по некоторым местам корпусов. Обыденные, в общем-то, отрезки пространства превращались для девушки в пытку. Уже несколько недель она перемещалась по Институту петлями, старательно прокладывая маршрут по безопасным для себя участкам. И молчала. Сандре совершенно не с кем было поделиться своей в высшей мере странной проблемой. Лишь сейчас, в лице Эсмеральды, она нашла какую-никакую моральную поддержку. Хотя та и продолжала утверждать, что «это всё только в твоей голове». Ломкая и колючая, словно стеклянная веточка шиповника, Сандра неизъяснимо нравилась Эсмеральде – и так же неизъяснимо раздражала Эсфирь, напоминая засевшую в позвоночнике занозу, от которой невозможно избавиться. Наблюдая из своего угла облюбованной всеми обитателями девятого корпуса «Эболы» за танцем пальцев собеседниц по хрустальным лабиринтам на стенках бокалов, Эсфирь прикуривала очередную сигарету от предыдущей. Она хмуро размышляла о том, почему её резеда цветёт в пустоту? Почему аромат этих кровавых цветов не привлекает антрацитовых мотыльков, почему они предпочли ему эти блеклые фиалки с налётом сизого инея на лепестках? Злая и бесполезная ревность прогрызала чёрные дыры в висках Эсфирь, не давала ей ни сосредоточиться на работе, ни уснуть изматывающе пустыми вечерам. И при всём при этом она по-прежнему была готова отдать всю себя, до последнего вдоха, до последней капли крови, этим прекрасным проклятым стенам и… Сердцу Института. Мелькнули на миг перед мысленным взглядом раскалённая медь волос и узкое, как клинок, бледное лицо, Эсфирь поперхнулась дымом и только тогда поняла, что её окликнули. Мотнула головой, откидывая со лба кроваво-красную прядь. Обернулась. Рядом стояла Сандра, прилежно выдавливавшая из себя весьма условное подобие улыбки, и нервно сплетала-расплетала костлявые пальцы. В слабом свете гирлянд из крохотных, с ноготь, лампочек её глаза казались двумя осколками бутылочного стекла. - Эсфирь, простите, - полупридушенно обратилась к ней Сандра, заполучив вопросительное «мгм», что можно было считать приглашением к беседе. - Насколько я поняла, Вы хорошо разбираетесь в… - Да, - Эсфирь прищурилась, закусывая в углу губ последнюю в пачке сигарету, щёлкнула зажигалкой. Сандра невольно поёжилась, увидев своё отражение беспомощно тонущим в смоле глаз собеседницы. Словно тонкий и бледный бессолнечный стебель, выросшая под камнями травинка, упавшая в омут. - А ты никогда не думала, что ему тоже может быть больно, когда ты царапаешь своими шпильками его пол, а своими проблемами – его душу, нет? – не дав Сандре договорить, Эсфирь выдохнула дым и вновь затянулась, закинув голову и уставившись куда-то в потолок, где дрейфовали их пришпиленные тени. – Посмотри на себя, ты истыкана непрощёнными обидами и неотпущенными грехами, как игольница. Как бык после корриды… все эти острия торчат у тебя из-под рёбер, рвут окружающее зазубренными краями. Я не знаю, зачем и как тебя сюда вообще впустили. Но если не хочешь никому делать больно – сядь и вытащи из себя всю эту… старательно накопленную дрянь. Не сможешь – уходи. Дальше будет только хуже. Не жди, пока Институт потеряет терпение и выпотрошит тебя первым… ты меня поняла? Сандра моргнула и попятилась, прижав руку к груди. Из-за её правого плеча металлическим ангелом уже восставала рассерженно сдвинувшая брови Эсмеральда, готовая разразиться гневной отповедью в адрес абсурдности и бестактности всего сказанного. Уже, вот-вот… В этот момент Эсфирь, смотревшая всё в ту же точку перекрестья теней на потолке, со странной ухмылкой запустила руку в треугольный вырез своего чёрного свитера. Её рот едва заметно дёрнулся, когда Эсфирь перехватила поудобнее и с явно видимым усилием вытащила откуда-то из собственной груди обломок ржавого, зазубренного лезвия - нож без рукояти. Небрежно бросила его на стол, вытерла перепачканные кровью пальцы о собственные джинсы на бедре, оставив там пять полосок, как для траурного марша. И ушла, не оборачиваясь, не глядя, как умирает вырванная с корнем ревность. Лёгкая, невесомая, вновь улыбающаяся лампочкам и далёкому пульсу недреманного Сердца – цветок резеды, опять распустившийся в электрическом ветре.