Институт: гостевая книга

В утро первого заморозка Эсмеральда проснулась очень рано. Комнату наполнял непривычный, не имеющий явного источника, неосязаемый свет. Стены со стандартно-тусклыми серыми обоями словно напитались ледяным молоком галактики, все предметы интерьера окружала слабая опаловая дымка. Эсмеральда глубоко, до сладковатого головокружения, вдохнула холодный воздух с еле уловимыми ароматами фиалок и кофе со сливками, и неуверенно помяла одеяло руками, раздумывая, что теперь. Спать ей не хотелось от слова совсем, но и вставать было, собственно говоря, незачем. До шести утра, когда по окончании комендантского режима в корпусе включают электричество, ещё плыть и плыть… «По молочным волнам белого моря, с фарфоровыми дельфинами наперегонки… в свой персональный Neverland», - подумалось Эсмеральде, и она досадливо дёрнула головой, словно бы вытряхивая из волос запутавшуюся в них осу. Если в начале осени ей нравилось похрустывать невесть откуда берущимся в её разуме рафинадом по(ту)сторонних метафор, то теперь, уяснив их природу, Рейн всячески противилась попыткам Института прорасти сквозь себя. Она казалась себе самой асфальтом, упрямо противостоящим корням тополя, что с поистине безжалостным детским любопытством естествоиспытателя взламывают растрескавшуюся тёмную твердь её рассудка. - Всё-таки встану, - вслух решила Эсмеральда, выскальзывая из округлого постельного гнезда. Она вечно сворачивалась во сне клубком, и это была ещё одна её попытка защищаться от окружающего. - Голубей покормлю... Рука Рейн привычно протянулась к полочке у бездверного проёма в тёмный тамбур, ухватила картонную коробку с румяной крестьянкой и надписью «Каша пшённая». И только потом до Эсмеральды дошло, что в наводняющих пространство звуках тихой предутренней жизни не хватает ставшего привычным вихрения разрезанного крыльями воздуха и уютно-округлого воркования птиц. В недоумении она накинула длинный халат, стянула пышную копну чёрных волос в узел на затылке и взобралась на подоконник. Мир снаружи до краёв был исполнен того же жемчужного рассеянного мерцания, что превратило её комнату в эстуарий при море туманов. Аромат фиалок усилился настолько, что Эсмеральда ощущала его атласными лентами, сплетающимися прямо с её венами – там, под бледной, как осеннее солнце, холодной кожей протянутых в пустоту рук. - Анна, - прошептала Эсмеральда, сузив глаза, - Анна вернулась, и голуби - … Опомнившись, Рейн резко зажала рот рукой, не дав фразе прозвучать. Прикусила ладонь, ощутив тепло и соль своей крови, но так и не избавилась от видения – ажурная решётка рёбер, оплетённая фиалками. И сизые пернатые комки продолжающих ворковать голубей, что то и дело поклёвывают спелый гранат пульсирующего сердца… - Дура! Нервная, тупая и мнительная кретинка! – громко, с ненавистью сказала себе Эсмеральда, соскальзывая на пол. Помедлила – и стала обуваться. Слегка лихорадочно затягивая пряжки туфлей, она размышляла над тем, что сейчас всерьёз намеревается нарушить комендантский режим – причём уже второй раз за несколько недель. И по явно неадекватной причине того, что… «Зззинь», - сказала маленькая лампочка над входной дверью. На миг вольфрамовый завиток её спирали налился светом – и тут же угас, оставив Эсмеральду одновременно задыхаться от страха и искренне негодовать на очередную трещину, прорезавшую её прекрасный, благонадёжный и во всех отношениях приличный асфальт реальности. - Ладно, посмотрим, что за новую игру ты затеял, чего от меня в очередной раз хочешь, чудовище… Эсмеральда сама не осознала, что заговорила сейчас со зданием, как с другим человеком. Её полностью поглотило странное откровение – пустое русло коридора в этот ранний час как будто бы вело гораздо дальше, чем это было всегда. Дальше их слегка приплюснутой прямоугольной кухни, на которой всегда пахло сырой картошкой и хлорированной холодной водой, дальше облупившихся сине-зелёных дверей в душевую. Коридор, который оканчивался заколоченной века назад дверью в никуда, теперь протянулся в неизведанные недра здания. Эсмеральда, не в силах совладать с собой, двинулась по нему, беззвучно ступая по мелким ромбикам бело-коричневого узора на затёртом линолеуме. Аромат фиалок плыл с нею наравне, безмолвно ободряя в этом необъяснимом квесте. Вот остались слева и позади тусклые блики, что подрагивали на оцинкованных столах кухни. Эсмеральда бросила в ту сторону мимолётный взгляд, а потом вновь уставилась в мрачноватую перспективу коридора. Обострившимися через все пределы чувствами она ощущала… оставленный в воздухе след. Сотканную из сигаретного дыма и аромата умирающих осенних цветов путеводную нить, что вела всё глубже и дальше, в слегка размазанный сумраком и расстоянием квадратный холл. Это было приглашение, но… для неё ли? Не успела она как следует разобраться в этом вопросе, как где-то позади стукнула дверь. Короткая дрожь, как от удара током, и мимо Рейн страницей Стендаля – красное и чёрное – пролистывается Эсфирь. Её Эсфирь, в непривычном чёрном кружевном платье с открытой спиной, с траурными лентами обесчещенных венков в красных волосах. Она бежала босиком, едва касаясь пола. Из её вытатуированных на лопатках крыльев торчали влажно поблёскивающие антрацитовые перья, и на узком треугольнике спины, в рамке из чёрной ткани, сплетались в ассиметричную сеть тонкие красные струйки. Один удар сердца. Сумерки расступаются, готовые поглотить тонкий силуэт, и… - Эсфирь, - хрипло каркнула Рейн, ни на что не надеясь. Пальцы её вскинутой вослед руки бессильно царапнули вязкий воздух в глупой попытке вцепиться и не отпускать уже никогда. – Эсфирь, нет… Она остановилась, пришпиленная своим произнесённым именем, словно булавкой. Затрепетала. Так и не сумела заставить себя обернуться и посмотреть Эсмеральде в глаза, лишь прошептала покаянно: - Твоя любовь… слишком невесома, Эсме. Ей, увы, не перевесить тот камень, в который обратилось моё сердце семнадцатой весной. И ничему, ничему не перевесить, кроме… прости меня, Эсме, прости, если сможешь! Выкрикнув, Эсфирь рванулась вперёд – взметнулись последним флагом обречённой революции красные волосы, вспороли воздух бритвенно-острые кончики грядущих чёрных крыльев. Эсмеральда качнулась следом – и упёрлась ладонями в занозистую, заколоченную века назад дверь в никуда. Сотрясаемая рыданиями, слепая от слёз, Эсмеральда наощупь нашла дверь в душевую и заползла внутрь - так смертельно раненый зверь заползает поглубже в свою нору. Сжалась на кафельном полу в комок, привалилась боком к мертвецки холодной стене, оплела себя руками, как последним средством не развалиться на куски. Немыслимая боль и лютая злость делили её алебастровое тело, безостановочно кромсая зазубренными клинками, не оставляли ни секунды на вдох, ни сантиметра на мысль. Давящаяся неоспоримым «навсегда», теряющая осознание себя, стираемая собственными слезами, словно соляной кислотой, Эсмеральда сидела на полу возле умывальника, даже не понимая, что она здесь не одна. - Не плачь, прошу тебя, - этот нежный воркующий голосок горлинки, этот вновь вальсирующий вокруг аромат фиалок… Эсмеральда с трудом подняла голову, трясущимися руками убрав с лица прилипшие пряди, и стеклянными от слёз тёмно-серыми глазами бессмысленно уставилась на присевшую рядом с ней Анну. Своих мыслей не было – никаких, только ползла по щеке к виску полосатая оса. Вибрация её крыльев складывалась где-то внутри головы Рейн в ласковое «Ты правильно ощутила, правильно…». - Пошла прочь, - машинально сказала Эсмеральда, не услышав своего голоса, и так же машинально чуть дёрнула правой рукой. Анна поймала её пальцы, ласково сжала в своих, заглядывая в оцепенелое лицо: - Не плачь… С Эсфирь всё будет хорошо, хотя она и не вернётся в своём привычном обличье. Я прошу тебя, пойми и прими, Эсме. Когда годы подряд погибаешь, но никак не можешь погибнуть от страшной жажды, которую может утолить лишь яд, испить его наконец – истинное наслаждение. Её единственно возможная, милосердная смерть, за которой последует… - За… замолчи, Анна, - хрипло выдохнула Эсмеральда – то ли взмолилась, то ли приказала, не понять. - Замолчи, иначе я просто сойду с ума. Тебе… да никому из вас не понять, каково это, быть… асфальтом. Анна взглянула на неё с искренней печалью, что заволокла её глаза, словно сизое облако, но послушно умолкла. Встав, отошла к противоположной стене. Закинула голову назад, ловя губами капли воды с подтекающей «лейки» душа на потолке, и содрогнулась от воскресшего на миг воспоминания – о смеси безумной боли и невероятного наслаждения. О высоковольтном разряде, за мгновение сжегшем дотла память и впустившем на освободившееся место… настоящую Анну. Ту, которой она должна была стать с самого начала своей жизни, но – не сложилось… «Теперь тебя будут называть принцесса Анна», - прошептала она еле слышно и улыбнулась, слизнув капельку воды с нижней губы. Умывальня постепенно наполнялась всё набирающим канделы матовым светом нового дня, втекающим сквозь замазанные белилами стёкла. Анна продолжала ловить капельки, наслаждаясь их холодом и привкусом хлорки, впитывая в себя всю красоту этого места. Красоту странную, непонятную иным, но такую трогательную и откровенную, что внутри воркуют голуби, и так сладко ноет слева за рёбрами. Всё ещё сидящая на полу Эсмеральда молча наблюдала за ней, вытирая мокрые щёки запястьем. Слёз больше не осталось, и по притихшим артериям разрасталось пыльно-серое моральное похмелье. От него её отвлекало только это наблюдение за Анной. Чудовищным усилием воли вынеся всю свою боль за скобки сознания, временно от неё отгородившись, Рейн рассматривала фиалковые ленточки вен на Анниных руках, её чуть приоткрытые припухшие губы, трогательные молочные завитки волос на тонкой шее с синяками и ссадинами… что?! - Только не говори мне, что… - с испугавшей её саму угрозой проговорила Эсмеральда, упираясь рукой в стену и с трудом поднимаясь на ноги. Анна полуобернулась и ласково улыбнулась ей, потеревшись о плечо круглой щекой. - Он сказал: чем больше отдаёшь, тем более получаешь. И я с ним согласна. Совершенно, как глазурь изморози на скулах, как песни стекла и света, как воркующие голуби, как любовь, как Вселенная, ведь это всё одно и то же, и только формы разные. Я так счастлива, Эсме… что он забрал… мои сны. Эсмеральда некоторое время стояла неподвижно, только побелевшие губы беззвучно шевелились. В ясных, безмятежных глазах Анны плыло прочь невероятно мёртвое, а потому навеки бессмертное небо. Длинные белые волосы вились по плечам, пряча следы, оставленные пальцами Сердца Института. - Ненавижу, - вдруг чётко выговорила Эсмеральда Рейн, и её губы изогнула страшная улыбка – так рука стрелка натягивает тетиву лука. – Ненавижу, но не сдамся. Я буду вести войну – насмерть, и я добьюсь здесь успеха, чтобы пойти потом и плюнуть на твою могилу, тварь. Мне теперь совершенно нечего терять. Нечего. Придерживаясь рукой за стену и даже не оглянувшись на жалобно прижавшую ладошку к губам Анну, Эсмеральда ушла прочь – собираться на работу. Галогеновые лампы под потолком коридора, звякнув, медленно разгорелись, знаменуя конец комендантского режима и начала чего-то нового. Чего?.. - Qui vivre verra, - с усмешкой произнесла Эсмеральда Рейн вслух, и ногтём раздавила на своём виске полосатую осу. ~*~ Капля за каплей с низкого потолка в приоткрытые губы, в кинжально-узкий вырез атласной блузы. Это сладковатая, бледная лимфа Института, сочащаяся из стыков (когда-то побеленного) свода. Цепочка тусклых лампочек и бетонное небо. Когда поднимаешь руки, чтобы поправить волосы на висках, пустые улиточьи панцири на браслете костянисто постукивают друг о друга. Это напоминает о пульсе, которого теперь [...] Вздрагивают губы; из их уголка выкатывается последняя рубиновая бусинка – и застывает, и в замерших зрачках всплывает со дна безглазая улыбка о невозвратности некоторых событий. Шорохом и шелестом, скольжением длинных силовых кабелей в металлической оплётке, изломанными иглами по ламповым стёклам, прикосновением к плечам – вот твоё настоящее, твоё истинное всё ради ничего. Тело стремительно оплетает прохладная металлическая повилика, проскальзывая в пуговичные петли на блузе, врастая в безмолвные вены, ласковыми пальцами касаясь скул и заставляя вновь поднять лицо к перебинтованной светотенью протяжённости потолка. К… Твои приоткрытые губы - бритва, взрезавшая древний мрак зрачков напротив, отразившаяся в них непроизнесённым насмешливым шёпотом: «Вы, о... мой персональный скальпель Оккама». Всеми жилами наружу в единственном, вневербальном желании: «…пожалуйста!». И тогда узкие лезвия губ бережно снимают с твоих, дрожащих под напряжением, эту рубиновую капельку. «Барбариску» из солёной патоки прошлого и из того огня, в котором тебе довелось гореть там, вовне, вдали от Института и собственной прекрасной смерти, что стоит сейчас напротив. Шорохи, шелест, шёпот. Крылатые тени стремительно утекают по коридорам вдоль взлётной полосы, обозначенной штрих-пунктиром тусклых лампочек на бетонном небе, и на губах их засыхает сладкий сплиновый сок.