Институт: гостевая книга

... каждое утро Мари кормит просом пять своих канареек. Комната с окнами в сердцевину рассвета; за деревянной дверью с номером 612 шелестит шагами нескончаемый коридор. «Уныние, - подумала она, насыпая просо птицам, - я слышу шепчущий шелест стальных перьев-бритв в его сизых крыльях. Дистиллированная депрессия. Ползает там по облезлому линолеуму, выискивает дырявые зрачки, чтобы забраться внутрь и устроиться поудобнее...». Мари постучала по двери босой пяткой и сердито сказала «Кша!». Снаружи что-то резко шарахнулось и исчезло прочь, оставляя по себе только липкий след на полу. Удовлетворённая улыбка была немедленно поглощена зеркалом - одним из немногих, кого баловали подобным деликатесом в Институте. «В Институте, в Институте, между сосеньих стволов... - пела Мари, продеваясь в крахмальную белую блузу лохматой головой и изобретая текст прямо на ходу, - есть столовая, в которой варят очень вкусный плов», - закончила она неожиданно для себя самой и сделала круглые глаза. Часы в виде уютной совушки предостерегающе щёлкнули клювом: половина восьмого, пора выходить. «Иду, иду», - успокоила её Мари, перекинула через плечо ремень сумки и была такова. … в холле возле лифтов лохматая девушка с ярко-красной сумкой через плечо клеила на стену какое-то объявление. Заинтересованная, доктор Эсмеральда Рейн аккуратно подкралась поближе, делая вид, что роется в своём клатче в поисках сигарет. Хотя никаких сигарет там не было – с той самой поры, как треснуло серое небо, и пролился на гранит раскалённый солёный дождь. Девушка вдруг обернулась, ловя её взгляд, словно мотылька, упавшего в чашку со смолой. И улыбнулась. Эсмеральда возмущённо вздрогнула от этого – кощунство, страшное кощунство, как можно улыбаться утром понедельника в Институте?.. Резко прошла мимо девушки в очень вовремя разъехавшиеся двери лифта. Глаза успели ухватить строки на листе с объявлением. Пока Эсмеральда привычно падала в шахту, сложив за спиной крылья лопаток и смежив веки, на их обратной стороне проступали слова послания. «Уважаемые граждане, убедительно просим вас не оставлять открытыми на ночь форточки и фрамуги в коридорах корпуса! В помещение заползает из леса уныние, и овладевает вашими умами. Улыбайтесь, уважаемые граждане, жизнь прекрасна!». … сегодня мне нетипично, но срочно требуется цейлонского чёрного чая с лимоном. И непременно в стакане с серебряным подстаканником, и с ложечкой – чтобы отпивать, зажмурив левый глаз, как тот русский по фамилии Штирлиц из истории хирурга Баркли. Но у сосредоточенно оттопырившей губы уточкой секретварюшки Омелы, которая умудряется одновременно печатать протокол и снимать саму себя на смартфон, такой чай требовать абсолютно бесполезно. Поэтому я иду в первую и единственную столовую, опровергая тот факт, что господин директор не снисходит до этого откровенно пролетарского, гм… бациллярия. В девять утра там практически вакуум, как в марсианской пустыне. Осколками вымершей века назад цивилизации высятся пирамиды грязных тарелок – последствия пронёсшегося здесь час назад разрушительного завтрака. И только на подоконнике сидит лохматая девушка, почему-то похожая на галчонка Хватайку, и сосредоточенно выедает повидло из пирожка. Услышав шаги Командора (то есть льдистое эхо крошащих гранитный пол каблуков, подкованных металлом), из-за стойки крупной перепёлкой в крахмальной наколке выпархивает буфетчица. Меня это всегда занимало. Это наличие в столовой (а не буфете) буфетчиц (а не… ???). Видимо, им просто не придумали названия, а некоторые неназванные сущности в Институтских условиях растворяются, словно соль в тёплой воде. Поэтому-то всяческие явления и стараются попрочнее прибить к реальности гвоздями названий. Ну например вот «Джель Норд», мой персональный гвоздь. Именно это имя произносится вслух, и я откликаюсь: - Чай… классический, - через минуту уже получая вожделенное сочетание. В горячем янтарном настое дрейфует стеклянная долька лимона, и я мечтательно касаюсь губами края стакана. Я не тороплюсь пить – наслаждаюсь обладанием. Небо над нами дышит покоем. На стропилах под потолком воркуют круглые синевато-сизые голуби. Невзирая на, а может быть, и благодаря, - здесь на редкость приятно. Высиживательница окон, покончив с пирожком, идёт к выходу, слегка подпрыгивая на каждом шаге. На лацкане её кожаной куртки приколот металлический значок - фирменный логотип НИИ, вычурная буква «А» в венке из сосновых ветвей. Над лохматой головой вьются призрачные мотыльки мыслей. - Доре диас, господин директор, - звонко здоровается она – и улыбается. Улыбается. Мне. Я смотрю с интересом; кажется, я теперь знаю, кто нарисовал на лампочках глаза, пусть и всегда знал, зачем… Отпиваю чая, и советую вполголоса, чтобы нас не подслушало ползающее по опушке леса уныние: - Кушайте солнце почаще… от него глаза светятся. И всегда закрывайте на ночь форточки и фрамуги.