Сколько осталось?..

Массивную деревянную бадью тащили четверо майар. Тащили бы и пятеро, да не поместились на узкой лестнице. Бадья застревала на поворотах, скреблась о стены, то и дело норовила выскользнуть из рук. Но майар тащили ее молча. Когда четверка появилась на пороге камеры, обливаясь потом и устало сопя, Мелькор злорадно усмехнулся. Не в его принципах было сочувствовать тем, кто по доброй воле волок неприподъемную колоду на такое расстояние лишь для того, чтобы всеми проклинаемый враг принял ванну. Но Намо распорядился и нимало не волновался о том, сколько потребуется усилий для выполнения его приказа. Воду волокли еще четверо. Идти было далеко, и потому воду доводили до кипятка, прежде чем налить в ведра и отдать носильщикам. Горячая вода полилась в бадью, горячий пар наполнил камеру, где сейчас толпилось непривычное количество народу, деятельно принимая участие в омовении темного айну. Мелькор наслаждался вниманием, криво и счастливо улыбался, встряхивая лохматым хвостом, а Намо скромно пристроился в сторонке. Было у него неприятное чувство того, что он делает что-то неправильно. Разве так должно обращаться с врагом мира? Разве он должен гордо стоять, пока майа большими портновскими ножницами вспарывает пропотевшую грязную рубаху, чтобы снять ее с узника, не размыкая ему рук? Но раньше, чем совесть взыграла во Владыке судеб, шустрые помощники стащили с темного грязное тряпье. Мелькор повернулся, покрутился на месте, будто нарочно демонстрируя смутившемуся вала крепкое поджарое тело с тонкой талией, рельефной мускулатурой и крепкими округлыми ягодицами. — Не тяни время, Мелькор, — проговорил он, старательно отводя взгляд, а узник будто нарочно крутанулся к нему лицом. Скованные руки были подняты на уровень груди, и ничто не загораживало Намо вид на пах Мелькора. «Хоть бы смутился, подлец!» — подумалось Феантури, и он указал на ванну. Чем быстрее Мелькор закончит мыться, тем быстрее Намо сможет отсюда уйти. Майар покидали камеру, оставляя Намо наедине с узником. Только один из них остался стоять за решеткой. Намо не знал, радоваться или нет его присутствию. А темный айну тем временем осторожно переступил высокий бортик и с интересом рассматривал свои ноги в воде. Поболтал ими, глядя, как растворяется грязь, и наконец опустился в воду. Только черная макушка осталась торчать над краем бадьи. — Мммм, Намо… Это великолепно… Все же иногда в твою умудренную общемировыми заботами голову приходят светлые мысли! Намо покачал головой. — Просто мойся, Мелькор, и поскорее. Не трать мое время понапрасну. Намо смотрел на блаженно закатывающего глаза Мелькора и терзался чувством вины. Зачем он это устроил для отступника? Он должен своим страданием очищать свою душу от зла, должен страданием искупать вину за содеянное, а вместо этого темный айну едва ли не мурлыкал от счастья, отмокая в горячей воде. Утешало лишь то, что свой дурацкий хвост он наконец распустил и полоскал темные пряди, пытаясь придать им прежний лоск. Намо нехотя приблизился к бадье и протянул Мелькору стеклянную бутылочку. — Возьми, это травяной бальзам. Ноздри Мелькора раздулись, он жадно втянул запах, глаза загорелись каким-то нездоровым огнем. — Мыльный корень, пихта, ель, — протянул он, выливая бальзам на ладонь и с интересом размазывая пальцем, пробуя структуру. — Да ты сегодня необычно любезен, Намо. С чего бы это? Не иначе как тебе от меня что-то надо? Намо пожал плечами и отошел на свое прежнее место. — Мне, как и прежде, надо, чтобы ты раскаялся, Мелькор, отверг зло и стал одним из нас, твоих братьев. Только и всего. Мелькор усмехнулся, щедро плеснул себе на волосы бальзам. — Чтобы я стал скучным серым мышонком, как ты? — фыркнул он. — Позволь, но ты же перестанешь тогда мной интересоваться совершенно! Кто может заинтересоваться блеклым занудой, Намо? Владыка судеб отвернулся. Обидно? Наверное, очень. Но он же не должен чувствовать что-то подобное! Какое ему дело, находит ли его привлекательным преступник? Но ведь обидно. Хотя это и очень глупо. — Заканчивай плескаться, — отвечает Намо. Он не будет реагировать на подначки. Не будет затевать бессмысленный спор. — И что же, ты даже не потрешь мне спинку? — усмехается Мелькор. Он и правда уже закончил мыться, и просто лежит в стремительно остывающей воде и наслаждается последними мгновеньями нежданной радости. Намо очень хочется ответить, что больно жирно, чтобы Владыка судеб тер спину отступнику. Хочет. Но молчит. Даже когда Мелькор, будто нарочно провоцируя, поворачивается к нему этой самой спиной, привстает из воды и перебрасывает через плечо тяжелые черные волосы. Спина у Мелькора красивая. Широкий гордый разворот плеч, изящный изгиб, тонкая талия. И широкие шрамы крест накрест через всю спину. Намо недоуменно хмурится. Откуда? Эти шрамы не могли появиться здесь. Словно загипнотизированный, он подходит ближе и касается одного из них, проводит рукой по всей длинной бугристой белой линии, и Мелькор с шипением отдергивается. — Откуда? — спрашивает Феантури, когда возмущенное лицо Мелькора оказывается перед глазами. Капельки влаги блестят на лбу и над верхней губой, темные глаза смотрят с яростью. Мелькор не отвечает на вопрос. Размышляет о чем-то и подозрительно щурится. Потом бросается вперед. Майар у входа вскрикивает от ужаса. Намо бы тоже вскрикнул. Да не может. Теплые губы Мелькора накрывают его рот, язык торопливо скользит между губ, гладит зубы, требуя впустить, а рука темного крепко удерживает за затылок. Намо в ужасе шарахается назад, но Мелькор не отпускает, а губы у него теплые, настойчивые, мягкие. Феантури хочет оттолкнуть отступника за плечи. Теплое и влажное тело лишь сильнее прижимается к серебристой мантии. Намо пятится назад. Мелькор все еще в стоит в бадье. И он не собирается отпускать своего тюремщика. Сильный рывок Намо утягивает темного за собой, бадья наклоняется. С плеском разливается по полу еще теплая мыльная вода, бадья с грохотом валится на бок, а Мелькор стоит, прижавшись к Владыке мертвых. Мокрый, теплый, он пахнет хвоей и мылом. И губы у него все-таки такие мягкие. Намо с отчаянным стоном сбрасывает с шеи чужие руки, в гневе выдергивает из-за пояса плеть. Плеть взвивается над головой, Мелькор успевает нагнуться, защищая голову, и плеть обрушивается на его плечи, оставляя на распаренной коже ярко-красный след. — Ты что себе позволяешь! Прибежавшие на шум майар торопливо поднимают бадью, собирают тряпками воду. Намо не смотрит на них. Губы все еще горят от поцелуя. А насмешливые темные глаза узника будто спрашивают: «Ну что, Владыка судеб, понравилось?» Намо нечего на это ответить. Он хочет только спросить: «Зачем?!», но не при майар же! Подобрав намокший подол, он выходит прочь, бросив напоследок: — Здесь прибрать, отступника одеть, — он немного медлит у ступеней. И все же выговаривает, не глядя на гордо возвышающегося среди копошащихся на полу майар Мелькора. — Пятьдесят плетей отступнику! Намо кажется, что глаза Мелькора прожигают его насквозь. Он неторопливо поднимается по ступеням, и за первым же поворотом бессильно приваливается к стене. Трогает губы. Будто бы припухли, нет? Намо закрывает лицо руками. Он никому не признается, что после ванны тело Мелькора, теплое, распаренное, влажное, удивительно приятно на ощупь. Никому не скажет, как хочется провести рукой по чисто вымытым темным прядям. А губы у мятежного айну и правда мягкие.