Сколько осталось?..

Совсем юный на вид майа волок вниз по длинной лестнице огромный ворох соломы. Вязанка кололась, загораживала дорогу впереди и постоянно норовила выскользнуть из рук и рассыпаться на ступенях. Майа ногой нащупывал каждую ступеньку, прежде чем сделать шаг. Намо приказал отнести Мелькору свежей соломы, ведь та, что была у него в камере, совсем сгнила и никуда не годилась. Говорили, что время не течет в чертогах Мандоса, что здесь все застыло в вечности, но почему-то на проклятую солому это никоим образом не влияло: она все равно гнила. То ли это влияние темного айну, — размышлял майа, сдувая с глаз светлую прядь волос, — то ли это просто необратимое явление, на которое не может повлиять даже Владыка Мандоса, но таскать Мелькору свежую солому приходилось с завидной регулярностью, в противном случае тот начинал буянить, а Намо считал, что подобное поведение негативно скажется на его раскаянии. Хотя если бы кто-нибудь спросил майа о раскаянии Мелькора, он с удовольствием ответил бы любопытствующему, что темный и не думает каяться в своих преступлениях. Майа доводилось бывать на нижних уровнях темницы и видеть Мелькора, и он мог с уверенностью сказать, что тот чувствует себя весьма неплохо и порой отыскивает себе новые развлечении: то декламирует стихи собственного сочинения, расхаживая по темнице, то рисует на полу в пыли и грязи пальцем неведомые узоры. А недавно повадился кровью разрисовывать стены камеры. А на вопрос Намо, зачем он это делает, спокойно ответил, что обустраивает жилище. «Может, он сходит с ума?» — думал майа, прислонив свою ношу к стене, чтобы немного передохнуть. Вообще-то еще никто никогда не слышал о сошедших с ума айнур, но ведь никто из айнур и никогда не оказывался запертым в подземную темницу на столь долгий срок. Когда майа доволок свою нелегкую ношу до камеры заключенного, он с огромным облегчением снова прислонил тюк к стене и заглянул через решетку. Он должен был убедиться, что узник далеко от двери, прежде чем открывать ее. Мелькор лежал на полу. Полусгнившая кучка соломы его явно не прельстила, и он разлегся прямо на каменных плитах и уставился в потолок. Майа облегченно кивнул. Мелькор сегодня необыкновенно спокоен, значит, все пройдет гладко. Бывало, что Мелькор саживался прямо у решетки, и приходилось долго кричать на него, чтобы отодвинулся, а тот лишь зубоскалил да ехидничал, и даже когда в дело пускалась плеть, он совсем не сразу отходил прочь. А однажды даже изловчился и вырвал плеть из рук зазевавшегося майа. Вот тогда долго к нему никто не мог поступиться: Мелькор зверем накидывался на любого, и потребовалось вмешательство Намо, чтобы силой отобрать у него оружие. Но сегодня, к счастью, айну не собирается препятствовать, и майа торопливо вставил массивный ключ, чтобы отпереть решетку. На скрежет Мелькор повернул голову и уставил прямо в глаза, заставив майа вздрогнуть. Он торопливо кинул тюк на пол, перехватил связывающую его веревку ножом и выскочил обратно в коридор, захлопывая за собой решетку. Все его действия не заняли и минуты, и Мелькор и не подумал сдвинуться с места, но в груди все равно разливалось облегчение от того, что все обошлось, и быстро-быстро колотилось от страха сердечко. — Старую солому поднеси к решетке. Завтра ее заберут, — торопливо сказал майа, пока Мелькор не отвернулся снова. Но тот вдруг приподнялся на локтях и усмехнулся. — Ты заберешь? — спросил он. Майа потряс головой. — Кому будет приказано, — ответил он. Мелькор скептически приподнял бровь. — Ты выполняешь все, что тебе приказывают? Майа нахмурился. Мелькор не разговаривал с майа раньше. Да и не приказано было вступать с ним в беседы. Узник должен был думать о своих прошлых грязных делах и осознавать степень своей вины, а не болтать с майа. — Я служу Владыке Мандосу и делаю все, что он прикажет, — ответил наконец майа. — Хм, — Мелькор казался задумчивым. — А если он прикажет тебе спустить штаны и встать раком, чтобы выебать тебя в зад, ты это сделаешь? Майа вспыхнул до корней волос. Какие грубые и пошлые слова. Ему говорили, что отступник способен на подобное, но он никогда не слышал, чтобы так выражались. Наверное, на это не стоит отвечать. Майа отвернулся, чтобы уйти поскорее от этого ужасного заключенного. Но незлобный смех, полный какого-то искреннего веселья и даже теплоты заставил его остановиться. Здесь, в самых глубоких подземельях, где даже воздух казался мертвым и застывшим, где пахло пылью и холодом, и смех стыл на губах и опадал осенними листьями, здесь смеялся темный айну. Искренне, задорно. И майа испуганно замер. Неестественно звучал смех под этими сводами. — А ты забавный. Интересный, — промурлыкал айну, вставая на ноги и приближаясь к решетке. — А впрочем, наверное, ты такой же, как остальные. Они ведь реагируют также. Ты это знаешь? — спросил он, майа заметался в поисках ответа, но узнику, кажется, ответ и не требовался. — Вы все очень похожи между собой. А все вместе похожи на стадо овец. Разве что овцы посимпатичнее! — на этот раз смех прозвучал зловеще. Майя снова хотел уйти и сделал шаг назад. — Убегаешь? Боишься меня? Или считаешь что я не прав? — на этот раз Мелькор дожидался ответа на свой вопрос, и майа нехотя выговорил: — Я не намерен говорить с тобой. — А я намерен. И поэтому мы поговорим! — майа опешил от подобной наглости. Можно подумать, Мелькор может тут диктовать условия. — Так что же, маленький майа, поговоришь со мной? Стоит начать со знакомства. Мое имя ты знаешь. А как твое? Что ж, от пары вопросов от него не убудет. А уходить, поворачиваясь к айну спиной, было почему-то страшно. Майа понимал, что враг не сможет причинить ему вреда, но что-то все равно заставляло его стоять под испытывающим взором темного. — У нас нет имен. Они не нужны нам. — Что? — от удивления брови Мелькора поползли наверх. – Что? — повторил он. И вдруг расхохотался. Его громкий смех разнесся под каменными сводами, и майа невольно сжался. Стало вдруг ужасно обидно, и он стремительно отвернулся и метнулся вверх по лестнице, а вслед ему несся громкий надменных хохот Мелькора.