Глава 4.
18 ноября 2017 г., 02:11
You're loving on the psychopath sitting next to you You're loving on the murderer sitting next to you Twenty One Pilots «Heathens»
Снег шел непрерывной плотной пеленой, острым потоком царапая лицо и попадая в глаза. Ледяной ветер пробирал до костей и наметал сугроб поверх вытоптанных мной следов. Но во рту, в горле и вниз к животу растекалось обжигающее тепло. Вечером накануне мне удалось утянуть у изгоев бутылку чего-то, давно потерявшего этикетку, но чудом сохранившего вполне сносный вкус. Я стоял у глухой стены овощного склада, перекидывая бутылку из руки в руку и по очереди опуская их в карман. Сзади послышался хруст торопливых шагов. Я обернулся. Из щели между намотанным на нос шарфом и низко натянутой шапкой на меня уставились два громадных карих глаза. — Это что? — поинтересовался сдавленным голосом Тобиас, скашивая выразительный взгляд на бутылку в моей руке. Я взболтал янтарную жидкость внутри и направил в лицо Итона покрасневший от мороза и почти полностью утративший чувствительность указательный палец. — А это что? Над его бровью, как бы ни старался он опустить шапку, заметно бугрилась синеватая шишка, а все верхнее веко было залито чернотой синяка. Тобиас наморщил нос и с вызовом поинтересовался: — Что ты хочешь, чтобы я ответил? Я деловито приложился к бутылке прежде, чем ответить. — Когда ты перестанешь позволять ему делать это с тобой? Карий взгляд ввинтился в моё лицо. Итон шагнул ближе и, наклонившись так близко, что едва не касался моего носа, проскрипел: — Ты со своим папашей такой же смелый? Он спокойно выдержал мой испепеляющий взгляд, затем выхватил из руки бутылку и принюхался. — Серьезно, что это такое? — повторил он свой вопрос, брезгливо возвращая бутылку мне и торопливо пряча руку в карман. — Черт его знает, — пожал я плечами, опрокидывая в себя еще один небольшой глоток. Голова начинала становиться невесомой, слова, казалось, вылетают из моего рта непроизвольно, неподконтрольно мне. — Свистнул у изгоев. В отличие от их обычного самодельного пойла, это было упаковано по старому, добротно, с пробкой и всем таким прочим. Тобиас Итон тоже пожал плечами, словно показывая, что ему нет никакого дела до того, что я решил себя травить алкоголем неустановленного происхождения, украденным у изгоев, да еще и — чаще всего, кроме редких случаев исключительно утонченных краж — сопровождая это все дракой. И чем больше было противников, чем больше они превосходили меня в возрасте, весе, опыте и отчаянии, тем сладостнее и желаннее была добыча. Даже если после тщательного рассмотрения и осторожного опробования оказывалась совершенно мне ненужной. Нам было по тринадцать лет, и наша дружба из несмелых и нечастых разговоров и исключительно редких совместных вылазок давно превратилась в бунтарское объединение пренебрегающих правилами и запретами Фракции, и, в первую очередь, убегающих от, — но в конечном итоге прибегающих обратно к, — физического насилия отцов. В тот год в Чикаго стояла необычайно свирепая зима, и нам с Итоном приходилось прилагать некоторые усилия к поиску и обустройству мест для встреч. Так, после одной из снегоуборочных смен, с отмерзшими руками и заполненными снегом ботинками, но взмокшими спинами, мы натолкнулись на пустующую высотку. Весь первый этаж был под завязку забит мусором, пол второго этажа, и лестница между ними практически полностью обвалились. Но третий этаж и часть четвертого, не заваленная грудой арматуры и цемента, были вполне безопасны и даже чудом сохранили целыми все стены и несколько окон. Недостающие стекла мы заменили найденными в округе досками и листами металла, приспособили для поднятия наверх несколько ржавых труб, в углу комнаты насобирали запасы сухого дерева и бумаги, а в центре выложили из кирпичей и обломков бетона место для костра. Почти все вечера мы проводили в нашем убежище. Иногда рассматривая и оценивая возможность использовать украденное мной, иногда обсуждая что-то, иногда просто молча уставившись в огонь. Так и в день открытия мной прелести употребления крепленого рома мы отправились в убежище. Я стоял у кострища аккурат посередине помещения, вертел между замерзшими пальцами горлышко наполовину опустевшей бутылки и смотрел на согнутую фигуру Тобиаса, набирающего в углу дрова. — Я уйду из Фракции, — сообщил я его узкой спине. — Ты со мной? — Уйдешь из Фракции, — бесцветно, словно эхо, повторил Тобиас. — То есть убежишь? К афракционерам? Я недовольно хмыкнул: — Вот еще! Ничего не вижу примечательного в их существовании. Неся в руках груду веток и бревен, Тобиас двинулся ко мне с ехидной улыбкой. — Как же, — отозвался он. — Ничего примечательного. Помимо запасов алкоголя, сигарет и неприятностей. Я выдержал паузу, разглядывая его исподлобья и борясь с острым желанием толкнуть его ногой и повалить в груду пепла. — Бесстрашие, — произнес я после длительного молчания. Итон уже успел разложить дрова и дрожащими руками выудил из кармана спички. — В отличие от так близких твоему сердцу изгоев мы можем жить во Фракции, в любой Фракции, которую выберем на Церемонии. Я выберу Бесстрашие. Тобиас поднял на меня взгляд и выразил сильное сомнение: — Ты ничего не боишься? — Суть не в том, чтобы ничего не бояться, — произнес я, не имея четкого представления о том, что собираюсь сказать. Но точно ощущая, что более правильного решения и более правильных мыслей в моей жизни еще не было. — Суть в том, чтобы не позволить страху тебя остановить; избавиться от страха, не давая ему влиять на действия. Тобиас сосредоточено зажег спичку и, ладонью оберегая трепещущий на морозном сквозняке слабый огонек, опустил её к дровам. Нахмурившись своему непростому делу, Итон бесцветно произнес: — Твой страх перед отцом влияет на твои действия. Я присел напротив Тобиаса, заворожено следя за тем, как по клочку бумаги вверх, к сухим веткам поползли рыжие языки пламени. — Я не боюсь отца, — сообщил я, плеснув в костер немного алкоголя. Вверх поднялся возмущенный столб искр, и в то же мгновенье огонь с треском набросился на облитые поленья. — Я ненавижу его. Ненавижу его и мать, которая настолько безвольно слаба и нерешительна, что отказывается понимать реальность. И ненавижу себя за бессилие. Но я над этим работаю. Опрокинув в рот порцию обжигающего рома, я над огнем устремил взгляд на Тобиаса. В его карих глазах отражался костер, а на узком бледном лице с пятном синяка плясали тени. — Думаю, однажды я его убью, — произнес я так тихо, что Тобиасу пришлось неосознанно податься вперед, чтобы разобрать мои слова. И он их услышал. По тому, как переменилось его выражение и как под округленными в ужасе глазами пролегли тени, я понял, что он не только меня услышал, но и поверил мне.
