Осенние воспоминания

В церкви отчетливо пахло ладаном с примесью цветочного аромата (несмотря на октябрь, на живые цветы не поскупились). Хотелось думать, что голова немного кружится именно от этого запаха. Иван оглядел убранство, взгляд зацепился за икону «Спас нерукотворный». Глаза с иконы глядели строго. Еще одна вариация на образ Христа. Сына, ценой своей жизни оправдавшего ожидания отца. Он этих ожиданий не оправдал, ни для родного, ни для приемного… Когда Реджинальд Скотт сбежал, нанеся удар в живот Спартаку, и стало ясно, что он умирает, наверное, Дарни должен был ощутить злорадное удовлетворение. В конце концов, Спартак забрал у него все: родителей, детство, память, Ксению. И то, что перед смертью он вручил кольцо магистра ордена, ничего этого не исправит. Вместо этого Иван с последним вздохом учителя ощутил жуткий холод и пустоту. Но надо было действовать, он не мог оставить тело просто лежать на земле без надлежащего погребения. Подоспевший на кладбище, как всегда поздно, Петр Черкасов обнаружил брата стоявшим на коленях рядом с телом Спартака и роющим землю. Очевидно, он решил, что Иван повредился рассудком, потому что предпочел воздержаться от язвительных комментариев по поводу попыток похоронить Спартака рядом с могилой их отца. Он поднял Ивана, обнял, и пообещал, что велит слугам сделать все подобающее для погребения и решительно повел его прочь. К вечеру того же дня он оказался у Ясмин, живущей при дворе персидского шаха Фетх-Али под именем Зулейхи. Первая спустя столько лет встреча с матерью, как ни странно, почти не отложилась у него в памяти. Даже удивительно, ведь он столько месяцев жил одной мыслью найти маму, и, если повезет, узнать о судьбе своего родного отца. Далее потекла череда более-менее спокойных дней. Ясмин приняла сына тепло, но как-то несколько растерянно. Иван понимал, что она давно оплакала смерть сына, десятилетного мальчика, и с большим трудом выстроила свою жизнь в другой стране. Эту размеренную жизнь появление уже взрослого Ивана нарушало: ей пришлось представить его ко двору Фетх-али под именем некоего дальнего двоюродного племянника, придумав попутно слезливую и лживую историю. Винить ее было нельзя, но и тех сердечных отношений между родителями и детьми, которые порой доводилось вчуже набюдать Дарни, у них не было. Возможно, просто прошло мало времени. А, может быть, Ясмин было невыносимо знать, что человек, убивший ее возлюбленного, стал приемным отцом для ее единственного сына. Ивану, вдобавок, трудно было скрывать невольную скорбь по нему. Как он ни старался, попытки воскресить в памяти события детства также не увенчались успехом. Однажды, засыпая, он увидел в окне бледный силуэт: за окном стояла Ксения. Он протянул руку, и вспомнил, что его покои находятся на третьем этаже… Под утро Иван проснулся от режущей боли в животе и сильнейшей тошноты. Вскоре к ним присоединились многократная рвота и диарея. Удивляться не приходилось: в Персии свирепствовала очередная вспышка холеры. Следующие двое суток д Арни провел в ванной, держась руками за ее края и откинув голову на мраморный бортик, чтобы не захлебнуться. Это было, пожалуй, единственное средство, позволявшее избежать фатального обезвоживания. Сквозь нарастающую слабость он все пытался вспомнить, где умудрился так сплоховать: ведь зная обстоятельства с кишечной инфекцией в восточных странах, он тщательно мыл руки и фрукты, пил же лишь кислое вино либо кипяченую в медном чайнике воду, все же кушанья, изрядно пряные, дополонительно приправлял чесноком… Худшее вроде бы миновало, спустя два дня все проявления холеры прекратились, но слабость была разительная и никак не желала покидать его. С трудом и одышкой выходил он в сад, дни шли, но состояние не улучшалось. Однако ночи его стали хуже дней из-за скручивающих болей в суставах. В какой-то момент ему стало трудно выходить из своих покоев без посторонней помощи, а о выходе в город уже и речи быть не могло. Накануне ему снова приснилась (Святая Мария! Он надеялся, что всего лишь приснилась!) Ксения. На это раз она сидела на окне, щурясь на луну и беспечно болтая ногами в чулках и атласных белых туфельках. Не было ничего пугающего в этих снах, ну может только то, что она была в подвенечном белом платье, лиф которого был щедро измазан запекшейся кровью Духота начала давить на виски, и дАрни пришлось вынырнуть из воспоминаний. Бегло оглядев убранство, проверив еще раз наличие колец, венцов и рушника, он вышел на улицу. Взглянув на часы, стало понятно, что возок невесты задерживается, и дАрни решил заговорить об этом с женихом. Месье Лугин в парадном мундире и белоснежных перчатках, но без парика, беспечно насвистывал какую-то мелодию. Иван хотел, было, пошутить, не является ли доброй приметой, когда невеста опаздывает на собственную свадьбу, но взглянув еще раз на Михаила, решил смолчать. Все его лицо и фигура выражала спокойную уверенную безмятежность, кроме рук: они жили своей жизнью, поминутно убирая несуществующие пылинки с мундира, проверяя надежность крепления пуговиц, и что-то постоянно смахивая с эполет. Дарни молча встал рядом с Лугиным, и вновь стал вспоминать В один из дней этой продолжительной болезни Ивана навестил Петр. Дела его в Персии были завершены, пора была возвращаться, и визит его носил частный характер. В тот день особенно трудно было одеться и спуститься вниз. При виде старшего брата лицо гостя вытянулось, приветственная улыбка на секунду сползла, и тотчас вновь зазмеилась на губах, уже словно приклеенная. «Прилично же я сдал» — подумалось Ивану. Разговор не особо клеился, в какой-то миг, видимо, что бы разрядить обстановку, Петр отпустил какую-то шутку, весьма удачную. По крайней мере, даже Иван рассмеялся. В этот момент на ворот рубахи из носа хлынула кровь (он даже не сразу это понял), виски сдавило острой болью, он встал в сторону рукомойника, и стены с потолком завертелись и рухнули, увлекая его вниз. Очнувшись после продолжительного обморока, первое, что он увидел, были встревоженно лицо Ясмин, и непроницаемое, Петра. В комнату зашел лекарь и отозвал мать в соседнее помещение. Петр притворил за ними дверь, и сел на край кровати. - Ты знаешь, кто готовит тебе пищу и чистит одежду? - Я как-то привык справляться с одеждой сам. К чему ты клонишь? - Знаешь, Иван, доктор из местных юлит, как уж на сковороде, но, это не похоже на банальные последствия холеры, или даже дизентерию.       Иван попытался сесть, но вышло, с трудом приподнявшись на локтях, лишь откинуться на подушки. Петр продолжил:       — Ясмин опечалена твоим состоянием, искренне, но она живет в доме с множеством слуг, а врагов у тебя достаточно, даже уже и здесь, в Персии.       Помедлив, словно обдумывая что-то, он добавил:       — Ты не хочешь погостить в Черкасово? На мать ты произвел благоприятно впечатление, я даже удивлен. В конце концов, я думаю и наш отец был бы рад этому. Только уезжаю я сегодня, нам надо поторопиться       Дарни до сих пор слегка удивлялся себе, но предложение Петра он принял сразу. Через час после этого разговора начались сборы: весело горели некоторые бумаги, которые необходимо было сжечь, вместе с ними большая часть платья, которое приходилось носить последние дни. Прощание с Ясмин вышло скомканным: она плакала, просила возвращаться поскорее, но Ивана не покидало чувство, что Ясмин прощается с ним надолго, возможно, навсегда, и вместе с горечью не может сдержать невольного облегчения, что случись чего, не ей придется хоронить сына снова.       Вскоре выяснилось, что верхом ехать ему долго невозможно из-за сильной слабости, пришлось воспользоваться каретой. И по еропейским-то дорогам так ехать — весьма посредственное удовольствие, но больному и по Персии — и вовсе кошмар: от мелкой тряски болела голова, на крупных ухабах тошнота грозила перерасти в неукротимую рвоту. Петр советовал пить больше воды и ехать с закрытыми глазами, но это мало помогало. Петр не был бы собой, если бы, по переезде границ Российской Империи у него бы не образовалось срочных дел. Он снабдил брата письмом к кузине и подорожной, поручив заботам своего денщика и кучера. Прощаясь, в несвойственной ему манере крепко обнял, по традиции, троекратно поцеловал впалые щеки. Иван старался не думать, что это не приступ сентиментальности, а последнее прости: за время дороги черты его лица заострились еще сильнее, глаза были подведены темными кругами, аристократическая бледность превратилась в восковую. Дальнейший путь он помнил смутно. Сквозь сон пару раз снова видел Ксению: теперь она сидела напротив и неподвижно, не моргая смотрела на него, в глазах ни упрека, ни печали — она пришла не пугать или мучить, просто ждала.       Из задумчивости Ивана вывел приезд свадебного поезда невесты. Свадьба была в старорусских традициях с тройкой и лентами, вплетенными в гривы лошадей, но на невесте было платье вполне по новой европейской моде — белоснежное с фатой, прикрывающей лицо. Увидев ее, Дарни почувствовал холод где-то в районе затылка: на секунду ему показалось, что перед ним Ксения. Минутная оторопь быстро прекратилась: просто платье было уж слишком похожим, а черты лица размыты за фатой. Держа венец над головой жениха Иван пытался унять внутреннюю оторопь, надеясь, что пальцы не дрожат. Покойная Ксения, никогда не имея настоящих подруг, прониклась к Варваре Ланской, будущей своей родственнице чувствами, видимо, почти сестринскими. Пару раз в свободные часы в Петербурге, Дарни взялся выслеживать ее незадолго до несостоявшейся свадьбы. Она вела себя совсем как любая счастливая невеста, бегала по модисткам и магазина под руку с барышней Ланской, о чем-то весело щебеча. Не так уж удивительно, что и свадебные платья они решили шить одного фасона. Могло ли все сложиться по-другому, если бы Дарни, как в свое время Лугин, отказался плясать под дудку Спартака?       Между тем, церемония венчания подошла к концу. Ивану нужно было изобразить какое-то подобие веселья, не хватало еще испортить Михаилу и Варваре праздник. Михаилу он был, в сущности, обязан тем, что не стал братоубийцей, а вот кузина Петра…       Очнувшись после продолжительного обморока, Иван не сразу сумел понять, где находится. Наконец он вспомнил, как привезли его в какую-то усадьбу, и повозка остановилась возле дома. Из него вышла г-жа Ланская. Увидев гостя, она побелела, и выражение лица такое сделалось, будто сейчас закричит. Он вроде бы ответил ободряюще, письмо от Петра протянул, а дальше туман. При попытке подняться на постеле, снова носом полилась кровь, в висках заломило. Спустя какое-то время в комнату вошли двое: благообразный старичок и барышня Ланская, она представила мужчин друг другу (Дарни в качестве их дальнего родственника Ивана Ивановича) и вышла. Обрусевший доктор Штайгмеер, был в прошлом, видимо, полковым врачом — настолько споро он опросил Ивана, прослушал, простукал, прощупал, и позвал в комнату Варвару. Видимо решив, что больной не понимает по-немецки, он стал разговаривать с ней на этом языке. Чаще всего в его быстрой речи звучал эпитет «умирающий», впрочем он все же перед отъездом сделал больному подкожное впрыскивание камфоры и довольно обширное кровопускание. Вскоре Иван погрузился в болезненную дрему. Выныривая из забытья, в ближайшие дни Иван непременно видел рядом кого-то из слуг. Однажды он очнулся от острой боли в руке и увидел Варю, одной рукой она держала его запястье, а другой вливала какую-то жидкость в разрез на вене. Иван подумал, что кузина Петра очевидно полна сюрпризов. Спустя несколько часов она велела ему выпить некую пахнущую серой жидкость. Иван хотел было отказаться, но неожиданно Варвара проявила настойчивость, с металлом в голосе заявив, что судя по симптомам, он отравлен мышьяком, и это единственное, что может помочь, и пусть де барон Клаус фон Штайн проявит минимальное уважение к приютившему его дому. Иван решил, что хуже ему, похоже, точно уже не будет, и стал сквозь тошноту пить омерзительный раствор дважды в сутки.       

***

Спустя несколько дней, когда он уже мог сидеть, и даже с трудом, но дойти из одного конца комнаты в другой, вместе с Варварой его внезапно навестила Евдокия Дмитриевна. Крепко обняв его за плечи, поцеловала в лоб и сказала: — Петр все рассказал мне! Как же поздно! Я знала, что у моего бедного Ивана есть еще сын, но оба мы думали, что ты умер от глотошной. Бедный наш мальчик, теперь ты дома, и все будет по-другому, совсем по-другому. На этом месте г-жа Черкасова расплакалась. Иван поднял глаза на Варвару: губы сжаты плотно, так что желваки проступили, ладонь в ладонь сложены на поясе. Светло-карие глаза смотрят строго, испытующе.       «А она ведь ни слова не сказала матушке Петра, ни обо мне, ни об иллюминатах, ни о моей роли в гибели Ксении!”- подумал Иван. Вслух он сказал: -Это уже неважно, что было в прошлом. Вы, Петр, Петя младший, и Вы, Варвара Петровна, моя семья. И другой, у меня, наверное никогда не будет.