Осенние воспоминания

Слышу полузавывание-полуплач, похожее на пение: Не шуми, мати зеленая дубровушка, Не мешай мне, доброму молодцу, думу думати. Что заутра мне, доброму молодцу, в допрос итти Перед грозного судью, самого царя. Еще станет государь-царь меня спрашивать: «Ты скажи, скажи, детинушка крестьянский сын, Уж как с кем ты воровал, с кем разбой держал, Еще много ли с тобой было товарищей?» — «Я скажу тебе, надежа православный царь, Всее правду скажу тебе, всю истину, Что товарищей у меня было четверо: Еще первый мой товарищ — темная ночь, А второй мой товарищ — булатный нож, А как третий-то товарищ — то мой добрый конь, А четвертый мой товарищ — то тугой лук, Что рассыльщики мои — то калены стрелы». Что возговорит надежа православный царь: «Исполать тебе, детинушка крестьянский сын, Что умел ты воровать, умел ответ держать! Я за то тебя, детинушка, пожалую Середи поля хоромами высокими, Что двумя ли столбами с перекладиной».       Если бы я не знал, что в соседней каюте расположился урожденный граф Платон Платонович Толстой, вправду решил бы, что делю корабль с разбойником с большой дороги. Впрочем, за несколько месяц это был пятый или шестой запой Платона. Поэтому я ознакомился, похоже, со всеми народными песнями, популярными нынче в кабаках и острогах. Вот откуда, откуда это все у великосветского повесы? Но что-то, в конце концов, нужно решать с ним, такое состояние тлетворно влияет на прочую команду.       Решительно захожу в каюте:       - Если Вы не возьмете себя в руки, я буду вынужден высадить Вас на ближайшей земле, даже необитаемой. Дадим вам провизии и воды и высадим, хоть бы и у алеутов.       - Да как же, Петр Михайлович, в какие ж руки мне взять-то себя, когда голубица наша потеряна навеки вечные для меня. Налетел злой кречет, черным вороном…       Да, Платон окончательно ушел в народные образы. “Голубица” – это дочка моя, Варвара. А “кречет” - это его друг, Михаил Лугин, будь он неладен. Нет, в качестве зятя мне Платон тоже не по душе. В Персии, конечно, всем было не до пьянки, но и там было видно, что он выпить и гульнуть не дурак. Да и образованием, опять же, не блещет, видно было, что ему кости да карты ближе книг. Когда я узнал, что Варвара моя дочь, только тогда понял в полной мере, какую ошибку совершил, поддавшись пятнадцать лет назад мстительному порыву навредить бывшему Отечеству. Так и не обзаведшись в Персии новой семьей, я пропустил все вехи взросления своего ребенка. Живой пытливый ум, язвительность и смелый авантюрный характер может обернуться боком и для юноши, но для барышни – это просто беда. Беда, если некому ни посоветовать, ни защитить.       Свадьба с Платоном тогда в Персии не состоялась, оказалось, что этот ухарь уже успел с кем-то в Польше обвенчаться, правда в костеле и по католическому обряду (интересно, сколько он выпил тогда?) и без дозволения Синода, никаких повторных церковных браков ему не полагалось. Я выдохнул, и под влиянием сентиментального порыва открылся Шаховскому, и решил вернуться на Родину. Решение было спонтанным, какой-то выплеск вины и щемящей жалости к собственной дочери. Оказавшись в крепости (что было ожидаемо), я понял, что дело близится к виселице (молодой император милостив, он не только допросы с пристрастием, но и четвертование с колесованием отменил). Поразмыслив здраво, понял, как сглупил, напоследок еще испортив Варе жизнь. Пропавший без вести на чужбине отец – это полбеды, а вот отец – государев изменник, это обстоятельство закрывало дочери возможность вернуться в свет в ближайшее время. На этом фоне граф Толстой (синод принял благоприятное решение о разводе) уже не казался плохой партией, тем более что, несмотря на свои пороки, был он, как это говорят, добрый малый. И уже в крепости я благословил их, что же могло пойти не так? Этого я толком от Толстого так и не добился.       Племянник мой оказался не промах, и сумел оказать мне протекцию такого рода, что лучше и не придумаешь. Позорную казнь мне заменили ссылкой, да и не ссылкой даже, а обязанностью участвовать в кругосветной экспедиции Крузенштерна. При других обстоятельствах я и вовсе воспринял бы это как подарок судьбы. Но не теперь. Сердце что-то не на месте, как подумаю, как там Варя: без мужа, с равнодушной теткой и матерью-вертихвосткой. Тогда, перед самым отъездом я еще надеялся, что брак с Толстым станет моей девочке хоть какой-то защитой. Но в одном из портов, граф неожиданно присоединился к нам: государь отправил его стать частью команды. Не исключаю, что это связано с тем, что Платон хорошо зарекомендовал себя в двух Персидских походах, и его истинная роль на судне была – стать моим соглядатаем. Но с этим он явно не справился, почти сразу упав в объятия Бахуса. От него я вскоре узнал две новости: первая - их брак не состоялся, вторая - Варвара очень скоро после размолвки с Платоном не то обручилась, не то уже и обвенчалась с Михаилом Лугиным.       Признаться честно, смешанные чувства испытал я от этих сведений. И дело не в том, что он очевидно худороднее и беднее, чем граф Толстой. Просто… По-началу, когда мы только познакомились, он мне даже понравился. Был он таким серьезным, сдержанным во внешних проявлениях чувств. И начитанным, особенно на фоне Платона. А уже потом, во время осады Шильминара… Уж больно жесток он был, на фоне Шаховского даже (которого за свирепость прозвали северным львом). Не мне бы об этом судить, я с пленными тоже на цацкался. Но я их просто убивал, если выкупа ждать было нечего и они не соглашались вступать в мой отряд. Но перед штурмом привязать их к окнам как живое заграждение мне как-то и в голову не пришло бы... А Михаилу пришло. Сообразительный юноша, ничего не скажешь. Варвара (она тогда по восточному обычаю представлялась Северной Звездой и я даже не знал, что она моя дочь), высказалась, что его поведение недостойно офицера, и вообще, он, видимо, перегрелся и ему солнцем голову напекло. На что он ответил, что воды в обрез, так что скоро мы все тут перегреемся, и нужно как-то дотянуть до подкрепления. И вообще, сейчас он на Востоке и будет действовать по местным обычаям. Как любезный и гостеприимный Моабад-Хан.       Я совсем случайно узнал настоящее имя и фамилию Вари буквально уже тогда, когда передавал ее персам. Чудом переиграть все удалось. Меня тогда Михаил избил, может и вовсе забил бы, как бы не вступились Варвара и Толстой, второе чудо. Третьим чудом стало, что спустя двое суток я успел сдернуть дочь с подоконника и не дал свершиться самоубийству. Что стало последней каплей, подтолкнувшей ее к этому шагу, Варя не сказала. Но я видел, как прошлой ночью она прошла с анфилады. В той стороне был отличный обзор, и его облюбовал себе Лугин. Что он сказал, или сделал, я не знаю, но первичная симпатия к нему сменилась во мне злой враждебностью.       Так или иначе, а суженого конем не объедешь. Если они обвенчались, делать нечего. Из задумчивости меня снова вывели причитания Толстого: - Петр Михаилович, вот Вы астрономию от астролябии завсегда отличить сумеете, по звездам, как по азбуке читаете, скажите мне, как на духу: разве я совсем пропащий человек? Почему, почему она меня променяла на душегуба да кровопийцу? Вот еще ребус. Не в первый раз он Лугина так-то честит. Я трезвого ведь спрашивал, дескать, чего он друга, офицера боевого с георгиевским крестом душегубом величает? Так ведь молчит пьяница, либо отшучивается, а то и вовсе скажет, что не было такого сроду. Не нравится мне все это. Переписку надо наладить с друзьями прежними и справки навести, что за птица зять мой новоиспеченный. Несколько месяцев спустя Ссадил я Платона за пьянку, прям у алеутов. Приплатили им, правда, чтоб они его доставили до крепости хоть какой-нибудь. Репутация у него теперь в Петербурге, судя по дошедшим до меня письмам… Но это полбеды. Беда в тех сведениях, которые удалось разузнать о Лугине. Нет, то что он бретер, это по молодости и не порок. То, что ходили слухи о том, что он масон – хуже, впрочем при Александре им вольготно стало, так что куда ни шло, но остальное, хоть святых выноси. Оказалось, что несколько лет назад, он и Толстой проходили обвиняемыми по делу, скабрезному до крайности. О надругательстве и убийстве над девкой-трактирщицей. Что-то там мутное. При Павле их сначала обвинили, потом оправдали. А потом дело возобновили, но уже только против Лугина, против него одного… Затем снова все на нет сошло. Вроде в звании даже Лугина повысили, хоть в полку в тот год его никто не видел. Мутная история, нехорошая. И с таким-то негодяем Варя судьбу свою связала. Своей ли волей? Скоро моей экспедиции конец. Пора навестить дочку, да и помочь с таким браком развязаться по-добру, по-здорову.