Целительские хроники

— Где ты пропадаешь? — набросился Корлан на сына, едва тот переступил порог. — Неужели не знаешь, что матери сейчас нужна твоя помощь? Олдайв сначала поставил на пол тяжелые ведра с водой, перевел дыхание и только потом осмелился взглянуть на раздраженного отца. — Прости, мне стоило быть внимательнее. Оправдываться ему не хотелось: в последнее время отец слишком часто ворчал, а порой и вовсе срывался гневными вспышками, придираясь к разным мелочам. Тем более, что в этот раз он чувствовал за собой небольшую вину: засмотрелся по сторонам, поскользнулся и расплескал набранную воду. Вот и пришлось терять время, возвращаясь назад, к источнику. — То-то же… — буркнул Корлан, усаживаясь за стол и наливая себе свежезаваренного кла. — Как мать? — Как обычно, — ответил Олдайв, поднимая ведро, чтобы влить воду в большой котел. Как раз в этот момент тянущая боль, уже ставшая привычной в последние семидневки, обернулась таким острым уколом, что в глазах выступили слезы. От неожиданности он выпустил ведро из рук, и оно с грохотом упало в пустой котел, окатив водой всего мальчишку. В дальней комнате послышался плач младенца. — До чего же ты бестолковый! — в сердцах бросил Корлан, поняв, что теперь можно не понижать голос. — Глаза бы мои на тебя не смотрели… Прикусив губу, чтобы не разрыдаться от боли и обиды, Олдайв с трудом увернулся от подзатыльника и насколько мог быстро поковылял в свою комнату. Здесь он растянулся на своем топчане, с которого по настоянию мастера Джинии сняли пышный мягкий матрас, оставив лишь тонкую подстилку. Боль в спине стала постепенно отступать, снова возвращаясь в привычное, уже почти незаметное состояние. — Что произошло? — негромко спросила Ваиса у мужа. — Кора проснулась от шума… — она продолжала укачивать надрывавшую горло малышку. — Да, ерунда, — с усмешкой отозвался тот. — Ведро из рук выскользнуло. За те несколько минут, понадобившихся жене, чтобы добраться до кухни, он успел вынуть из котла многострадальное ведро, опорожнить туда же второе и поставить полный котел на огонь. — А Олдайв? — с тревогой продолжила расспросы Ваиса. — Он у себя в комнате, отдыхает, — ровным голосом ответил Корлан, словно забыв о своей недавней вспышке. — На мой взгляд, ты его совсем избаловала, он уже взрослый. Взгляни на его сверстников, все они учатся в нашей мастерской или работают. — Мастер Джиния сказала, что ему сейчас нельзя нагружать спину и велела наблюдаться у нашего целителя, — твердо возразила Ваиса. В обычных случая она предпочитала не спорить с супругом, но не тогда, когда дело касалось здоровья детей. Корлан отвернулся в сторону. Эти целители слишком стерегутся. Подумаешь, парня пару раз стукнуло… Ему самому уже не раз и не два так доставалось, что отлеживаться приходилось аж по две семидневки. Жив остался — это главное, вон, уже бегает, а значит — все в порядке. От работы по дому ничего худого не сделается, подумаешь, пару ведер воды принести или хвороста насобирать, никто ж его назад, в шахту не загоняет. А куда денешься? Та проезжая целительница и в самом деле исполнила свою угрозу: сообщила совету мастеров о том, что мальчишке нельзя работать в шахте, те дали обещание за этим проследить. Вот и следят, словно у парня родителей нет. — Квят говорит, что осложнений не наблюдается, — повторил он слова целителя. — Так что не вижу поводов для беспокойства. Ты бы лучше о себе подумала… Взгляд, которым он обвел жену, говорил о многом: та настолько исхудала, что почти полностью исчезли все приятные руке и глазу окружности, которыми она привлекла его в юности, под глазами легли темные круги усталости, да и сам задорный блеск померк, сменившись тревожным ожиданием. — Вот закончится зима, все наладится, — слабо улыбнулась женщина. — Здесь слишком холодно. Утихшая было малышка снова закапризничала. Корлан поморщился. — А может, тебе отправиться к твоему отцу? — неожиданно для себя предложил он. — На равнинах погода не такая суровая, как в горах, тебе будет легче. «И мне тоже, — мысленно продолжил он. — Тишина и спокойствие…» Но Ваиса расцвела. — Ты, правда, не возражаешь? Милый… — она потянулась было к мужу, но плачущая дочка помешала ей обнять его, поэтому она принялась укачивать малышку, напевая ей колыбельную. За время, что понадобилось девочке на то, чтобы уснуть, Корлан успел продумать уже озвученное им предложение и окончательно принять решение. — Возьмешь с собой обоих детей, поедете с ближайшим же караваном, чтобы успеть до распутицы, сама знаешь, что на равнинах она наступает рано. А потом, как окрепнешь, вернетесь. Да и детям польза будет. — При мысли о том, что дома снова будет тихо, он широко улыбнулся: можно будет и самому как следует выспаться, не слыша этих вечных криков и жалоб, а потом и друзей пригласить на бокал вина… — Я тебя люблю, — тихо, чтобы не разбудить дочку, прошептала Ваиса. На ее щеках появился легкий румянец, напомнивший Корлану ту соблазнительную девчонку, перед чарами которой он не смог устоять. Славные были времена, и хорошо, если они вернутся. — Отдыхайте и поправляйтесь, — ответил он, не став повторять признание. Не арфист, чай, чтобы петь баллады о любви, да и не до того сейчас.

***

Эта зимняя поездка была первой для Олдайва. Прежде он отправлялся в путь уже весной, после того, как сходил снег и становились дороги, а возвращался осенью, с первыми холодами. Оказалось, что по зимнику передвигаться даже лучше, чем по привычной дороге: санные повозки ехали мягко, избегая привычной тряски. Должно быть, поэтому сестренка почти не плакала, а спокойно спала, давая возможность окружающим немного отдохнуть. Спина уже привычно ныла, но мальчик столь же привычно не жаловался, чтобы не тревожить мать. Ваиса беспокоилась за сына, требуя одеваться как можно теплее, чтобы не студить спину, и Олдайв послушно выполнял ее требования, во многом потому, что так он действительно чувствовал себя лучше. Когда же, наконец, из-за поворота показались знакомые очертания дедова холда, он не выдержал: соскочил с повозки и помчался вперед, торопясь опередить караван. Ноги то и дело вязли в снегу, но он все же добрался до ворот и принялся что было сил барабанить в их тяжелые створки. — Кто тут хулиганит? — Такой родной, любимый голос деда. — Это я, открой… — После пробежки Олдайв все никак не мог отдышаться, поэтому с трудом проговорил свое имя. Засов громко звякнул, открылась дверь, и мальчишка оказался в объятьях деда. — Олдайв! — Айвер крепко обнял внука, тревожно взглянул на остановившиеся возле ворот повозки. — Что случилось? Почему ты здесь в такое время? — Голос его изменился, когда он увидел с трудом выбравшуюся из повозки дочь. — Проходи в дом, рассказы будем вести уже там, — и он поспешил к Ваисе, чтобы помочь ей донести вещи.

***

— Теперь мне ясно, — выдохнул Айвер, когда сначала дочь, а потом и внук рассказали о том, что произошло. Сидевшая рядом супруга горестно вздохнула, продолжая мерно качать колыбель с маленькой внучкой. Кора наконец-то вдоволь наелась и сейчас засыпала, довольно посасывая свой пальчик. — Не волнуйся, вы все сделали правильно. Отдохнете, отъедитесь, там будет видно. — Но, папа… — запротестовала Ваиса. — Мы не голодаем… — Еще бы вы голодали! — фыркнул он. — Но ты же сама сказала, что вам рекомендовала целительница. — Сказала, — недоуменно подтвердила та. — Ну вот, ее указания нужно соблюдать. Разве ты не знаешь? — улыбнулся Айвер. Он потрепал по волосам пристроившегося у очага Олдайва. — А сейчас — отдыхайте, наверняка вы устали с дороги. — Он поднялся с места и быстро вышел из комнаты, оставив всех гадать о принятом им решении. Ожидавший под дверью зять отшатнулся, встретив его яростный взгляд, но сам Айвер, казалось, ничего не заметил: выскочил во двор, словно для того, чтобы проверить, закрыты ли ворота. Холодный воздух приятно охладил разгоряченную голову. Олдайв осторожно проскользнул следом. — Дед… — негромко позвал он. — Ты простудишься, пойдем домой. Айвер вздохнул, окончательно отбрасывая гнев. — Ты прямо как целитель, — улыбнулся он. — Ладно, идем.

***

Зима с равнин ушла быстро. Здесь ей негде спрятаться от растапливающих снег солнечных лучей, от стремительных ручьев, несущих свои воды к готовым вскрыться рекам и болотам. Воздух уже был напоен ароматами приближающейся весны, а на проталинах возле холда появились первые зеленеющие травой проталины. Жизнь Болотного холда вошла в привычное русло: мужчины работали на дробильне, превращая собранную в прошлый сезон кору в порошок, женщины вели хозяйство, помогали друг другу нянчится с детьми, а Олдайв… Олдайв грустил. Дед слишком серьезно относился к опасениям мастера Джинии, о которых ему рассказала мама, поэтому, вопреки своему обыкновению, он не брал внука с собой, чтобы тот помогал ему, и лишь изредка ходил с ним в лес или на болота, чтобы проверить состояние маркановых деревьев. Зато в его распоряжении были вечера, когда после ужина вся семья собиралась в большом зале: Айвер сажал Олдайва рядом с собой и рассказывал ему о свойствах растений, как тех, из которых можно добывать краску, так и других, знать о которых должен каждый, кто живет дарами природы. И эти часы были тем более ценными, поскольку обычно дед говорил мало, предпочитая просто работать. — Узнаешь? Что это? — дед передал Олдайву длинный ветвистый корень, остро пахнущий пряной горечью. Тот взял корень в руки, повертел его, принюхался, довольно прищурившись. — Болотница, да? — Болотница, — согласился Айвер. Он осторожно взял у внука корень, обернул его грубым полотном, в котором тот хранился и вернул в корзину, где было немало таких свертков. — Если живот у кого болит, то нужно этот корень размочить, мелко нарезать, а потом залить кипятком и на водяной бане четверть часа томить. — А собирать ближе к осени, — с улыбкой продолжил Олдайв, — как мы с тобой в прошлый Оборот делали. Ты выдергивал болотницу, а я в ручье промывал и сушил. А потом мы все корни домой относили, и ты их на рогожках под солнцем дозаривал. — Запомнил-таки… — Айвер неторопливо кивнул. — Ну, а это опознаешь? Тут ты свою руку не прикладывал. — Он достал из корзины плотно завязанный мешочек и передал его Олдайву. Внутри оказалось много мелких корешков, каждый толщиной едва ли не в пальчик маленькой сестренки. Олдайв озадаченно повертел в руках один такой корешок, принюхался: запаха не было. — Можно сломать? — спросил он. Получив одобрение деда, разломил загадку пополам. Излом был приятного розоватого цвета, так живо напомнившего о праздничных ягодных пирогах бабушки, что Олдайв, не сдержавшись, лизнул его: сладко. Айвер терпеливо дожидался результатов манипуляций внука. — Не знаю, — наконец, признался тот. — Это кровянка или кровавая трава, — стал рассказывать Айвер. — Ты на название не морщись, трава эта полезная, она кровотечения останавливает. Если ее в порошок истереть, то можно прямо на раны и порезы накладывать, а можно и отваром пить. Понятно? — Понятно, — кивнул Олдайв, еще раз лизнув корень кровянки, чтобы вернее запомнить его. Он наслаждался каждым часом такого общения, и не променял бы его ни на что на свете.

***

В один из таких вечеров раздался стук в ворота. Возможно, этот стук так бы и остался неуслышанным, если бы не поднявшие переполох дворовые собаки. Айвер вышел во двор. — Кто тут хулиганит? — спросил он, открывая одну створку и тут же удивленно охнул, подхватив упавшую ему на руки женщину. — Помогите, ради Первой Скорлупы… — еле слышно прошептала незнакомка, теряя сознание. Висевший у нее за спиной мешок дернулся и издал громкий вопль. — Это же ребенок, — выскочившая следом за отцом Ваиса прижала руку ко рту. — Папа, мы должны ей помочь… Лекса же и вовсе не спрашивала разрешения отца, просто вытащила ребенка из мешка и потащила в дом. — И кто, спрашивается, здесь хозяин? — вздохнул в пространство Айвер. — Олдайв, будь другом, закрой ворота, а то мне сейчас этого не сделать, — он поднял незнакомку на руки и понес в дом, где уложил на лавку возле очага. Женщины уже хлопотали над ребенком. Ваиса принесла рожок с молоком и сейчас кормила малыша, а Лекса готовила теплые вещи. — Такая молодая, а уже бродяжка, — горестно вздохнула Илана, переключая внимание на незнакомку. — И ребеночек при ней… Неужели кто-то выгнал их из дому? Айвер мрачно глянул на жену: сейчас не до бабьих причитаний, надо разобраться что с этой женщиной, привести в чувство, накормить… Тогда уже можно будет строить предположения. Олдайв тихо подошел сзади. — Я сейчас принесу одеяло и кла. Она совсем замерзла. — Что? — возмутился Гезик. — Айвер, ты и в самом деле намерен оставить этих бродяг в доме? А если это члены банды, которая грабит честных холдеров? Да, да, на последней ярмарке я много слышал о них. Вот так же просят приюта, как эти… — он презрительно скривил рот. — А потом хорошо, если приютившим их приходится вот скитаться по пещерам да чужим холдам. Иные и вовсе жизни лишаются… Ответить на эту тираду Айвер не успел, его прервала Ваиса, серьезно окрепшая за последние дни. — Гезик, но это же ребенок… Как ты можешь так говорить? А если бы это была я или Лекса? — она взглянула на сестру. — Представляешь? Я с Корой, или Лекса с твоим сынишкой, он ведь всего на несколько месяцев постарше этого малыша. И если бы это их прогнали прочь? — Не выдержав горечи собственных слов, Ваиса разрыдалась. — Никто никуда не пойдет, пока я не скажу, — буркнул Айвер. — Пока что я еще хозяин этого холда. Гезик, твое мнение я выслушал. Олдайв, все правильно, неси согревающее для этой бедняжки, а вы, клуши, довольно причитать, лучше подготовьте для наших гостей комнату, не оставаться же им в большом зале. Илана поспешила выполнить распоряжение мужа. Не часто он говорил так много и так резко, это могло означать только одно — сейчас ему лучше не перечить. Впрочем, никто из женщин и не собирался делать это. Незнакомку устроили в пустующей комнате, ее ребенка, не смотря на все возражения мужа, взяла к себе Лекса, опередив в этом сестру. Айвер пришел, когда все уже было готово, придирчиво глянул на результаты женских трудов, удовлетворенно кивнул и велел расходиться, чтобы не беспокоить гостью. Тревогу подняли утром, когда незнакомка так же не пришла в себя. За ночь ее состояние ухудшилось: поднялся жар, обметало губы, дыхание же стало затрудненным и неглубоким. Обнаруживший это Айвер нахмурился — уж слишком похоже на горную лихорадку. В кои-то веки зять оказался прав: незнакомка несла угрозу, правда, совсем не ту, о которой говорил Гезик. Но сейчас уже было поздно что-либо менять, оставалось надеяться на лучшее. Чтобы не пугать никого из домашних, он не стал высказывать вслух свои предположения, просто велел как следует мыть руки после возни с больной и менять одежду сразу после этого.