Целительские хроники

— Прочь! Уходи отсюда прочь и никогда не возвращайся! — брызгая слюной, заорал Гезик. — Если бы не ты, и не твоя мать, то все было бы как прежде, все… — Он закашлялся, покрепче перехватил тяжелую палку, на которую опирался, так как еще не совсем оправился после болезни. — Но дядя… — попытался возразить Олдайв. — Я не понимаю… Из-за подступившего приступа слабости он опустился на колени, рядом со свежим могильным холмиком. Точнее с целым рядом свежих холмиков. Сегодня ночью умер дед, продержавшийся дольше всех остальных. Проникшая в холд горная лихорадка не пощадила никого из семьи: заболели все, кто-то раньше, кто-то позже. Айвер забыл о своих обязанностях мастера-красильщика, и отдавал все силы уходу за заболевшими родными. Должно быть, именно это его и погубило: к тому моменту, как болезнь поразила его, сил у хозяина Болотного холда уже не осталось, и он сгорел за считанные часы, совсем не так, как все другие. — Айвер никогда бы не пустил в дом бродяжку, если бы не нытье твоей матери. — Гезик, наконец, откашлялся и смог продолжить свою обвинительную речь. — Тогда бы все они остались живы, в том числе моя жена и ребенок. И как же я рад тому, что мой старший сын сейчас далеко отсюда, ведь только благодаря этому он выжил и сможет, когда придет время, унаследовать этот холд… — Он снова кашлянул, но в этот раз смог сдержать приступ. — А ты… Ты уходи прочь! — Дядя… — Олдайв с трудом поднялся. Дрожь в коленях была такой сильной, что он едва не упал на ровном месте, избежав падения только потому, что машинально ухватился за руку Гезика. — Ты же не всерьез… — Не веришь? — Лицо Гезика исказила саркастическая гримаса. Он резко выдернул руку, оттолкнув племянника в сторону. — Тебе же хуже. Тяжело дыша и опираясь на свою палку, он поспешил к воротам холда и принялся закрывать их. Олдайв, все еще не веря в происходящее, наблюдал за дядей с того места, куда он упал после его тычка. Только когда обе створки заняли свое привычное место, а Гезик загрохотал засовом, готовясь закрыть их наглухо, он понял, что дядины слова — не простая угроза. — Не-е-е-ет! Стук кулаков по тяжелым, окованным железом створкам показался ему на удивление негромким, совсем не таким, как лишь несколько семидневок назад, когда Олдайв с матерью и сестренкой приехали в гости к деду. — Дядя, ты не можешь… — с трудом проговорил он, переводя дыхание и прислоняясь к воротам. — Я это уже сделал, — глухо фыркнул Гезик с другой стороны. — А чтобы ты не говорил, что я тебя ограбил, держи… — Сверху на Олдайва свалился его дорожный мешок, должно быть заранее приготовленный Гезиком и сейчас переброшенный им через ограду. — Это все. Теперь — уходи. Он застучал палкой по каменным плитам двора. Через пару минут хлопнула дверь холда и наступила тишина. — Дядя, пожалуйста… — прошептал Олдайв, все еще надеясь на то, что случившееся привиделось ему в болезненном бреду. Что теперь делать и куда идти, он совершенно не представлял. Вместе с темнотой пришел и холод. Весна уже полностью вступила в свои права, но до теплых ночей было еще далеко. Впрочем, мальчишка не сразу заметил, что дрожит от холода: охваченный горестными мыслями, он смотрел только на могилы родных. Сестренка умерла первой, она была слишком маленькой, чтобы противостоять болезни. Потом ушла мама, ее совсем подкосила смерть малышки. Тетя Лекса и ее малыш были следующими, их даже похоронили в одной могиле. Дальше были бабушка и … дед. Он умер утром, с первыми лучами солнца, Гезик весь день копал для него могилу, к вечеру они похоронили его. Уходя из дома, Олдайв не мог и представить, что дядя выгонит его прочь: ведь он с такой охотой принимал помощь, благодарил и вообще казался более приветливым, чем отец, хотя тоже любил поворчать. Но ведь поворчать любил и дед… — Дд-ед! — Только сейчас Олдайв понял, что у него от холода зуб на зуб не попадает. Днем было довольно тепло, а потому хоронить деда он вышел в легкой куртке и без шапки. — Чч-то м-мне т-теперь д-делать? Ответом ему был лишь порыв ветра, просвистевший где-то высоко, в вершинах деревьев. Мальчика охватило странное безразличие: зачем куда-то идти и что-то делать, если все, кто был ему дорог, умерли? Можно просто лечь рядом, так теплее и совсем не чувствуется слабость… «Мешок!» Пришедшая откуда-то извне мысль заставила Олдайва подняться на четвереньки и доползти до ворот, где все еще лежал его дорожный мешок. Непослушными от холода пальцами он стал дергать завязки, которые упорно не желали поддаваться. Пустив в ход зубы, Олдайв, наконец, добрался до содержимого мешка. «Ну где же оно, где? — Сердце заколотилось где-то в районе горла. — Да!» Тяжелое огниво едва не выпало из рук. Оставались сущие пустяки: собрать несколько веток и охапку засохшей травы, несколько раз щелкнуть огнивом, высекая искры, и наслаждаться теплом маленького костра. Когда восточный край неба налился оранжевым, а темнота сменилась легкими сумерками, воротный засов снова загрохотал. — Ты еще здесь? — Лицо дяди казалось вылепленным из глины, а потому совсем чужим. — Если до того, как окончательно рассветет, ты не уберешься прочь, я как следует вздую тебя палкой, а потом сдам стражникам как вора. Ты все понял? Чужим было не только лицо, но и голос. Он стал холодным и безжизненным, словно окончательно выстыл этой ночью. Гезик размахнулся палкой и ударил с такой силой, что, несомненно, убил бы Олдайва, если бы тот не успел отскочить в сторону. Подхватив свой мешок, мальчишка помчался прочь, не разбирая дороги. Олдайв бежал, что было сил: спотыкался, падал, с трудом понимался и снова бежал. Ему казалось, что обезумевший дядя все еще преследует его, размахивая своей тяжелой сучковатой палкой и выкрикивая страшные угрозы. Когда же сил уже не осталось, он, запалено дыша, рухнул на землю и уткнулся лицом в сухую траву.

***

Прошло довольно много времени, прежде чем Олдайв смог подняться на ноги. Солнце уже было высоко, ощутимо пригревая спину и плечи через ткань легкой куртки. Голова кружилась, и жутко хотелось пить, но Олдайв огляделся по сторонам. Он находился на небольшой полянке или, скорее, проплешине. Деревья, находившиеся буквально в десятке шагов, казались слишком высокими и мрачными. Олдайв привык к более светлому лесу: как дома, в горах, так и в гостях у деда. Синевато-зеленые кроны смыкались наверху в плотную завесу, так что через нее не проникал ни единый солнечный луч. Освещенной была только эта поляна. От неловкого движения спину пронзила острая боль, почти такая же, что навещала его сразу после происшествия в шахте. В глазах потемнело, и Олдайву пришлось снова опуститься на землю. Обычно от боли помогало растирание, которое рекомендовала мастер Джиния, но сейчас мазь была недоступна. Вряд ли Гезик оказался столь любезен, что положил склянку с растиранием в дорожный мешок племянника. Оставалось одно — подставить спину теплому весеннему солнышку и ждать. Пить хотелось все сильнее и сильнее. Убедившись, что может двигаться, Олдайв стал осторожно вставать. Полностью выпрямиться никак не получалось: мешала все та же боль в спине, поэтому пришлось передвигаться наполовину скрюченным. Мальчишка сразу вспомнил Оруза, чье жилье было почти напротив их квартиры в Апленд-холде. Мастер-горняк был настолько стар, что его спину сковал ревматизм, поэтому ходил он, опираясь на вырезанную из небесного дерева палку, за долгие годы отполированную руками почти до блеска. «И пусть, как старик, главное, что никто не видит», — вздохнул Олдайв, подбирая себе подходящую по размеру палку. Да, она не была столь удобна, как костыль Оруза, но зато с ее помощью можно было ходить, почти не нагружая спину. Прежде, чем выбираться из чащи, он внимательно обследовал свой дорожный мешок. Кроме бесценного огнива, позволившего ему пережить эту холодную ночь, здесь оказались чистые рубашка и штаны, маленький ножик, разноцветные деревянные шарики, в которые любили играть все мальчишки в их холде, кожаный кошелек с несколькими монетками и засохшая хлебная горбушка, завернутая в вышитую салфетку. Последняя находка порадовала Олдайва больше всего, ведь в животе уже давно урчало от голода, но он заставил себя убрать хлеб обратно в мешок: неизвестно, когда удастся выбраться из леса. Вместо этого он пересчитал монетки в кошельке. Три осьмушки и четвертинка, подаренная дедом вскоре после приезда. Здесь, в чаще, они бесполезны, зато могут пригодиться потом. Собравшись, он с минуту помедлил, выбирая, куда идти. Ориентироваться в лесу Олдайв умел, но совершенно не представлял, где находится жилье или проезжая дорога. Рассудив, что лучше вернуться к дедову холду, и уже оттуда идти домой, он направился назад. По ощущениям прошло уже много времени, но лес оставался все тем же — густым и темным. Сквозь редкие проплешины в кронах было видно, что солнце закрыли рваные серые тучи. Стало ощутимо холоднее, принялся накрапывать мелкий дождик, медленно переходящий в мокрый снег. Сначала лес спасал от дождя, но потом, по мере усиления ветра, даже вековые деревья не могли укрыть от непогоды одинокого путника. Изрядно промокнув и замерзнув, Олдайв спрятался под своеобразным навесом, который образовался из поваленных бурей деревьев. В этом небольшом шалаше мог укрыться только один человек, зато сюда не задувал ветер. Развести костер не получилось: и ветки, и трава настолько промокли, что упорно не желали загораться. Свернувшись, насколько позволяла больная спина, Олдайв накрылся мешком и постарался согреться. «Вот дед обязательно бы смог», — невольно вздохнул он. Этот полувздох-полувсхлип словно сорвал с его души тяжелый груз, и он заплакал, заплакал впервые после того, как умерла мама. Накануне он так и не успел оплакать деда, и сейчас никак не мог остановиться. Желудок скрутил острый приступ голода. Олдайв, не вытерпев больше, достал из мешка свой единственный кусок хлеба и почти моментально сгрыз его, забыв о намерении терпеть как можно дольше. Поднеся руку к нависшему над входом стволу, по которому стекали дождевые струи, он набрал полную пригоршню холодной воды, напился и почти тут же забылся сном без сновидений.

***

Проснувшись, Олдайв не сразу понял, где находится: вокруг было темно и тихо. В холодном ночном воздухе отчетливо ощущался запах дыма. Дыма без огня не бывает, а это значит, что где-то есть костер, у которого можно согреться. Эта мысль заставила его забыть о боли в спине и на четвереньках выползти из шалаша. Дождь прекратился. До рассвета было еще долго, но ждать Олдайв больше не мог. Повинуясь скорее животному инстинкту, чем рассуждениям, он поспешил вперед, отыскивая источник дыма. Не обращая внимания на холодные струйки воды, то и дело стекавшие с деревьев ему за шиворот, он уверенно шел на запах. Поскользнувшись на размытом склоне, он кубарем слетел в овраг, потеряв свою палку. Двигаться сразу стало труднее: порой ему приходилось ползти на четвереньках, настолько сильной была боль. Но стоило приступу чуть отступить, как Олдайв упрямо поднимался и шел, боясь потерять верное направление. Запах дыма стал сильнее. Наконец, сбоку замерцал крошечный огонек, так, словно бы кто-то прятал его от случайных прохожих, каким-то образом забредших в ночной лес. Последним усилием Олдайв заставил себя свернуть в нужном направлении. Раздавшийся в темноте свист заставил его вздрогнуть от неожиданности. Мальчик остановился, озираясь по сторонам, как вдруг чья-то рука зажала ему рот, а в шею уткнулось лезвие ножа. — Что тебе здесь надо? — Уверенный, немного хриплый голос. — Сейчас я отпущу руку, а ты не вздумай кричать, иначе — ты покойник. Понял? Олдайв согласно замычал, боясь пошевелиться. Чужая рука тут же убралась. — Отвечай. — Я… — После всего пережитого голос был как не свой. — Я заблудился. Помогите, пожалуйста… — На кого ты работаешь? Форт или Руат? — Работаешь? — удивленно переспросил Олдайв. — Отвечай! — потребовал незнакомец. — Ни на кого, правда, господин… Я заблудился… Чужак скептически фыркнул. — Хм, разберемся. — Он убрал кинжал. — Только не думай, что у меня не хватит сил свернуть тебе шею голыми руками, — предупредил он, услышав вздох облегчения собеседника. — Идем! — Он подтолкнул Олдайва в шею и тот упал, теряя сознание от очередного приступа боли, вызванного этим тычком. — Вот сволочь… — вздохнул незнакомец, взваливая пришельца себе на плечо. — Мало того, что шпионить явился, так я его еще и таскай… Эй, мужики, а ну, все сюда…