Синий ветер

3. Стены светлого камня… Они были бы еще светлее, если бы не письмена, покрывавшие их. Могучие колонны, алтарь, под раскинувшимся резным пологом. Камень кажется воздушным, до того тонка резьба. Воздайте дань мастерам! Каменное кружево обрамляет статуи Богов, стоящие спиной друг к другу. Фигуры высоки, их лица теряются во мраке под сводами. Но алтарь словно бы сплетен из подолов их одеяний, струящихся с плеч, и сплетающихся у подножия. Не вериться, что ткань – лишь гранитное плетение, ожившее под легкой рукой давно ушедших мастеров. Окон нет, но колебание жертвенных огоньков в изящных лампадках, указывает, что где-то есть выход воздуху, и пахнет свежо, и млеет в вечерней свежести тонкий аромат воскурений. Окон нет. Потому что, здесь нет места миру, который остается за дверями храма. Здесь есть только Боги. И приходя к ним, оставляешь за порогом мирское, и берешь с собой лишь то, что сокрыто в душе. Легкое дуновение ветра. Тень, еще более темная, чем храмовый сумрак. Словно что-то огромное слетело с потолка, просочившись сквозь невидимые отверстия в кровле. Пролетело и скрылось где-то сбоку. Вспорхнули огоньки в лампадках, вздохнул воздух, и все замерло. Но в темном помещении, куда посетителям вход заказан, что-то осталось. Свет жертвенных огоньков с трудом просачивается через тяжелый полог, пробирается за изгиб стены, будто хочет взглянуть. Взглянул, и съежился от страха. В полумраке замерла тень. То ли огромная птица, со сложенными крыльями, то ли уродливый горбатый человек. Тень живая, двигается. Слышно тихий шорох ткани ли, перьев ли? Непонятно. В храме раздаются шаги. Тихо звякает о камень поднос для жертвоприношений. Тень поднимает голову. Будто всматривается. И идет к выходу из убежища. Идет в зал. Замирает на самом пороге. На границе света и тьмы. Рука лежит на каменном обрамлении проема. И не понятно, то ли птичья лапа, то ли уродливая человеческая рука. Да и человеческая ли то фигура? Худенький юноша, склонившийся у алтаря, заметил краем глаза, нечто, кольнувшие страхом. Быстро повернулся. И улыбнулся навстречу появившемуся жрецу. - Добрый день. - И тебе добрый, мой мальчик, - лучистые глаза тепло смотрели на юношу. – Прости, что помешал твоим молитвам. - Как вы можете помешать, лантэ(*)? – Альдис сел на подножие алтаря. Жрец опустился рядом. Оглядел жертвоприношение на круглом, узорном подносе. Как обычно: головки цветов, фрукты, жертвенные булочки, маленькие свечи, несколько сверкающих монет, жертвенные ленточки. Сочетание их цветов – фиолетовых и белых, означало, что юноша пришел просить прощения у Богов. - Что же ты мог совершить, дитя мое, что руки твои сплели вместе грех свершения и чистоту помыслов? Альдис чуть было не пожал плечами, но удержался. - Разве не за что мне просить прощения, лантэ? У каждого из нас бывают моменты, когда думаешь, что поступил правильно, но потом жалеешь об этом. – Он нерешительно потянул из кармана сигареты. - Кури, - кивнул жрец. – Это Богам не мешает. И о чем же ты жалеешь? Теперь парень все-таки пожал плечами, затянувшись. - По моей милости… Из-за моего глупого совета один мальчишка сильно влип. Мне просто нужно было остаться в стороне, а я вмешался, и в итоге стало еще хуже. - Во всяком случае, ты желал добра… - Добра? Ничего себе добро… Врагу не пожелаешь. Каждому из нас предначертан свой путь, и надо трижды подумать, прежде чем влезать в чужую жизнь. Так ведь написано на стене? – Альдис ткнул сигаретой куда-то в полумрак зала. – Жизнь меня учит-учит, а я как был дурачком, так и остаюсь. - Ну, написано на стене немного не так, конечно, - улыбнулся жрец. – Но смысл ты передал верно. А что касается учебы, так иногда и я нахожу, чему поучиться. Равнодушие хуже, чем нежеланное зло. - Но именно равнодушие и спасает, - пробормотал юноша. – Иначе-то никак. - Тебе безразличен - ты сам, - ответил жрец, - а вот беды окружающих затрагивают сильнее, чем хотелось бы. Мир жесток. С этим ничего не сделаешь. Горше всего, что выбор мы делаем сами, а Боги лишь принимают его. Но свернуть с пути уже не позволят. Самому ли, или с чужой помощью… Боги не любят делать подарки. А доброта в этом мире – редчайший из даров. Потому не кори себя за то, что случилось, а подумай о том, что и наши мысли, чувства, желания, тоже ложатся на жертвенный поднос, который ты несешь в храм. И, достигая сердец Богов, скорей помогут тем, о ком мы переживаем. Идем, я дам тебе другие ленточки. И попросив прощения, расскажешь в молитве то, что так тревожит. Поверь, ни одно благое намерение не пропадает зря. В следующий раз, оно зачтется тому юноше, о котором ты переживаешь, и отведет от него беду. Боги не так уж глухи и слепы, как думают многие. А искреннюю просьбу они всегда услышат. И больше не упрекай себя за добро, даже если оно пошло не впрок. Вот это – действительно, грех. - Я запомню, лантэ, - юноша курит, щурит глаза на огоньки лампад.- Я запомню. Легкий дымок воскурений медленно утекал в темь потолка. Жрец задумчиво смотрел на жертвенный поднос, оставленный ушедшим юношей. Заботливо собранное подношение. Многие относятся к этому не то чтобы с пренебрежением, но как-то неаккуратно. Лишь бы. Улыбаясь, вспоминает мальчика. Жаль, что путь его оказался именно таким. Но каждый выбирает сам. Хотя чего греха таить? Не зависит ли наш выбор больше от обстоятельств, чем от желаний? Горька правда. Ничем не подсластишь. Жрец поднялся. Взял поднос. Привычная работа. Ленточки – на тонкие шестики в стене, деньги – в сторону, пойдут на нужды храма. Булочки и фрукты – вместе с подносом на улицу, где возле входа в храм их заберут нищие. Цветы – в огонь жертвенного светильника. Вошел новый посетитель, и лантэ отправился встречать его. Что гложет вошедшего? Нетрудно узнать. От жреца не многое скроешь. Если только пожелает увидеть. Но, увидев мужчину, идущего с подносом в руках, жрец Даион удивленно остановился. Подождал, пока посетитель поставит жертвенное подношение к алтарю, и, склонив колено, произнесет свою молитву. Первыми приветствуют Богов, и уж потом их служителя. - Приветствую тебя, лан-Тэоэн Даион, - произнес мужчина поворачиваясь, и кланяясь жрецу, по лицу которого никак нельзя было сказать, что он удивлен. - Привет и тебе, Джеттери Сайент, Крон-Легат Высокого Легиона, - с той же официальностью ответил жрец, и добавил: - Откуда такая чопорность, Высокий? Или не надоело тебе еще? - Надоело, - улыбнулся в ответ Сайент. – Но куда ж денешься? - Там оставь, - Даион указал рукой на двери храма. – За воротами. Сюда не неси. Здесь все равно кто ты. Ни Богам, ни мне дела нет до твоего положения в обществе. Пришел никем, и уйдешь никем. Цену твою Боги назовут, а не люди. - Прости, лантэ, - Джеттери покорно склонил голову. – Ты прав, это было глупо. - Так-то лучше, - кивнул жрец. – А теперь присядь, и объясни мне, чего ради ты оставил свои башни, и спустился сюда. - Сам не знаю, - нахмурился Сайент, опускаясь на каменный постамент. – Наверно, время пришло. С Богами поговорить, а не с людьми. Жрец быстро окинул взглядом поднос. Смешение ленточек… Сомнение, душевный разброд, нужда в совете. Не было никаких правил, какие ленточки, в каком случае нести. Человек выбирал цвета лент, подчиняясь лишь своему настроению в тот момент. И никто не подозревал, как много может сказать их сочетание тому, кто умеет видеть. - Ты устал, - ответил лантэ, - и твоя усталость перерастает в раздражение, мешая тебе видеть то, что есть на самом деле. Определись, чего ты хочешь. Все лишнее уйдет само. - Если бы я мог определиться, как ты говоришь, я не пришел бы за советом, - усмехнулся Джеттери. – Иногда мне кажется, что во всем этом нет никакого смысла. А иногда хочется просто все бросить. - И что дальше? Джет пожал плечами: - Наверное, ничего. Даион покачал головой. - Ты просто не видишь причины, по которой тебе стоило бы это сделать. Появиться причина, появиться и желание. - А если не появиться? - Тогда тебе придется смириться с мыслью, что твоя жизнь ушла на глупые хлопоты, которые не принесли никому ничего, кроме лишних проблем. Джет крякнул. - Милая перспектива. - Ты заперт в рамки, существовать в которых не можешь. Такие как ты, не умеют жить в определенных границах. Твой дух рвется на волю. Но этой воли ты уже не увидишь. - Еще немного, и ты, лантэ, меня напугаешь. Они беседовали так, словно предмет разговора был жрецу прекрасно знаком. А может, так оно и есть? - задался вопросом Крон-Легат. Кто знает, что видит бессменный служитель Тэоэна, глядя на жертвенный поднос? - Страх тебе не повредит, так же как и еще кое-какие эмоции, которые тебе пора бы узнать, - сказал Даион. – Ты свой выбор сделал. Другого пути уже нет. - Почему? Разве я не могу ничего изменить? - Можешь. Но не в том, чем ты являешься. Ты мог остаться пустым прожигателем жизни, но предпочел дорогу власти, интриг и борьбы. Твой разум задохнулся бы в тисках безделья, и ты сделал выбор, приведший тебя к вершине власти, и давший твоему уму постоянную пищу. Но ты накормил только разум. А огонь твоей души тоже жаждет пищи. Ты мучаешься неудовлетворенностью лишь потому, что в душе у тебя пусто. Потому-то ты бросаешь свой гарем, и едешь сюда, в Адальон. За забвением. - Но… - Джет запнулся. – Что касается души… Это нам не подвластно. Так ведь? Что я тут могу сделать? - Ждать. И не затыкать уши, не закрывать глаза, если увидишь вдруг то, что кольнет тревогой. Не поворачиваться спиной. Не делать вид, что ничего не происходит. И не кричать об этом на весь мир, но молча признаться самому себе. А если не признаешься, так и будешь всю жизнь злиться на весь мир, и на самого себя. - Ты прав, лантэ, - задумчиво ответил Сайент. – В душе пусто. Все есть, все подвластно, а внутри ничего, кроме злости. - Потому что некому это подарить, – жрец поднялся. Джет встал вслед за ним. - Спасибо, лантэ. Даион лишь улыбнулся, провожая его к выходу. - Скажи, лантэ, - вдруг спросил Джет, - а почему храмы здесь, в Адальоне, а не наверху? - А зачем они там? – хмыкнул жрец. – У вас там свои божества. Здесь люди чаще помнят Богов, чем вы, забывшись в своей роскоши. Что делать Богам там? На что им величие Трой’Лиона? Они превыше всех благ, которые вы можете предложить. Здесь, внизу, среди боли и лишений, люди искренней, чем любой из вас. А вы, Высокие, сами сойдете вниз, когда придет нужда в молитве. Спустился же ты с высоты своей Стаене. - Лантэ, - Сайент прищурившись, улыбался, - два урока за один вечер – не много ли? - А ты приходи чаще, - улыбнулся в ответ Даион. – Реже буду поучать. Часто ведь приезжаешь в Адальон, а в храм не заходишь. Джеттери засмеялся. - Исправлюсь, лантэ. Проводив его, жрец остался стоять на пороге. Уже стемнело. Пора было зажигать светильники вокруг храма, но Даион медлил, наслаждаясь красотой наступающей ночи. Где-то за гранью видимости остановилась тень. Вроде человек, обративший взоры к храму. Но смотрел человек на жреца. И Даион, прикрыв глаза, наблюдал за ним. И оба видели не то, что являл взгляду скупой свет звезд, но то, что было сокрыто от человеческих глаз. Через минуту тень исчезла. Даион печально вздохнул. В Адальоне стоял не только храм пантеона Тэоэн, но и храм Маонлэта – темного пантеона. Кого искал в ночи один из его слуг? Не узнаешь. А, узнав, ничего не сделаешь. Каждый выбирает сам. * * * Темно-зеленый аэрокар медленно скользил по улицам Адальона. Его элегантные строгие очертания свидетельствовали о богатстве и безупречном вкусе владельца. Мальчишки, завидев роскошное авто, тут же начинали прихорашиваться, ибо медленный ход машины означал, что клиент выбирает себе шлюху. Но Сайент, смотревший сквозь тонированное стекло наружу, отчаянно скучал. Все это уже приелось. Водитель свернул на улицу, где располагались дорогие заведения, и соответственно, мальчики были дорогими. Большой разницы не видно. Разве что одежда дороже, и изящней, без аляповатости и вульгарности, но все те же мордочки, все те же умильные глазки, круглые попки. Боги! Все это можно было найти и в своем гареме, не выходя из дома, и не тратя деньги. Кар медленно проплывал мимо клуба, хорошо знакомого Джеттери. Две стены полностью остеклены, чтобы клиенты могли видеть мальчиков, сидящих в кафе. - Тормози, - вдруг приказал Джет. Машина встала. Естественность! Вот единственное, что могло привлечь его внимание. Мальчик только что уселся за столик в уголке стеклянного купола. Облегающие кожаные брючки; короткий, тоже в облипку, топик; курточка. Его неяркая одежда мгновенно выделила парнишку из толпы. А еще у него были великолепные волосы. Пепельная грива роскошным водопадом струилась по плечам, отливая серебром в неярком свете ламп. Бледное лицо было красиво и спокойно, не испорченное глупой гримасой. Никакой косметики. Лишь губы тронуты розовым прозрачным блеском. Решительно толкнув дверцу, Крон-Легат выскочил из машины. Но опоздал. Когда он вошел в зал, мальчик исчез в дверях, ведущих наверх, к комнатам, в обнимку с клиентом. Выругавшись про себя, Джет подошел к хозяину заведения. Тот, узнав, вошедшего, лихорадочно перебирал в уме своих мальчишек, соображая, кто из лучших свободен. Но VIP-клиент его разочаровал. - Мне нужен длинноволосый паренек, который только что вышел с клиентом. Надолго его сняли? - Альдис? – протянул хозяин. - Его зовут Альдис? Так, надолго его сняли? – Джет был, как всегда, нетерпелив. - Да кто ж его знает, господин мой? Этот мальчишка подо мной не работает. Саеми у него нет. Как сам договориться. А мне-то не докладывает. Сайент раздраженно прищелкнул языком. Саеми Милн злился не меньше. Этот длинноволосый ублюдок вечно отбивал у его мальчиков лучших клиентов. Пропадал драгоценный заработок. Но ведь не откажешь же ему в комнате! Попробуй, не впусти. За такое Хозяева так наваляют, мало не покажется. Но вот ведь обожаемый клиент, всегда снимавший самых дорогих мальчишек, и щедро сыпавший деньгами, тоже уплывает из объятий его шлюх. Не зря, ох, не зря, прозвали маленького ублюдка Альдисом. Что ветер – вдохнешь, не забудешь, что этот – глянешь, глаз не отведешь. Хорош, подлец, но не под кем не работает. Хозяева всем запретили. А подмять бы под себя … Какие были бы выручки! Мощный удар в живот выбил его из задумчивости. Отдышавшись, Милн склонился в поклоне уже сам. Виноват, замечтался, забыл про дорогого гостя. - Простите, господин мой, не расслышал, - проворковал Милн. Высокий взял его за воротник железной лапой, давая понять, что больше он не простит. - Есть ведь проход позади комнат? Так, Милн? - Так, господин, - пролепетал хозяин, думая о том, что если рука сожмется сильней, ему придет конец. - И оттуда можно наблюдать за комнатами, так? - Так. - Сколько? Получив деньги, Милн проводил драгоценного посетителя к тайному коридорчику. Многие клиенты, узнав про этот коридор, прикончили бы Милна. И знали о нем лишь единицы. Крон-Легат был первым в списке этих единиц. Таким не отказывают. Да и такие деньги стоят любого риска. Милн повеселел. Иногда и на Альдисе можно заработать. Джет медленно шел по узкому коридору, освещенному лишь полосами света, лившегося из-за прозрачных зеркал в комнате. Бросая быстрые взгляды сквозь зеркала, и не прислушиваясь к долетавшим звукам, он искал длинноволосого парня. Наконец увидел. И замер, пожирая глазами. Рядом с его совершенным телом, бесформенные телеса мужичка-клиента казались кощунством. Джет не отводя глаз смотрел, злясь все больше. Мальчишка отдавался, казалось всем телом, и было несправедливо, что рядом с ним этот урод. Страстные стоны рвались с красивых губ… Очарование пропало в миг, стоило Джету увидеть лицо мальчишки. Застывшая презрительная гримаска, спрятанная длинными волосами, едва ли не скука… Опостылевшая работа шлюхи, привычные телодвижения, привычные, отработанные звуки. Мужичок, в экстазе пуская слюни, ничего не замечал. Не мог заметить, придурок. Он-то считал себя «супер», и не замечал, что при всем накале страстей, у шлюхи нет даже признака эрекции… Джет взбесился. Что эта шлюшка о себе воображает?! Он живет за счет внимания таких, как этот мужик. Какое право он имеет презирать тех, кто оплачивает его жизнь?! Безмозглая подстилка, не умеющая больше ничего, кроме как подмахивать задницей! Дрожащей от ярости рукой Джеттери принялся нащупывать кнопку, превращающую зеркало в дверь. Нашел и замер в холодном ожидании. Подожди, маленький мерзавец. Скоро ты поймешь, что это такое, когда тебя по настоящему трахают. Не думай, что сможешь остаться равнодушным и дальше. Терпения Джета хватило на то, чтобы дождаться, пока шлюшка сходит в душ, и разляжется на постели с сигаретой. Зло ухмыльнувшись, Джеттери нажал кнопку… Альдис так и не заметил его, пока мощная пощечина не вышибла сигарету из губ. Тяжелые руки припечатали к постели, стиснув запястья словно тисками. Прямо перед собой Джет увидел огромные, синие, словно небо глаза, полные неожиданного страха. Бледное лицо наливается краской от удара, по дрожащему подбородку потекла струйка крови. Юноша невольно облизал губы. Распахнутые глазищи смотрят в упор. Страха в них все больше. Беспомощность лишает сил. Он пытается что-то сказать, но не может. Слишком напуган. Джет усмехнулся прямо ему в лицо. Какое уж тут равнодушие? - Раздвигай ноги, - коротко приказывает Джеттери. Худенькое тело дрожит под ним все сильней, в преддверии неизбежного изнасилования. Глаза все больше пустеют в тупой безнадежности, когда шлюха покорно разводит колени. Но это не устраивает Джета. Ему не нужна тупая покорность. Он вдруг склоняется ниже, и с садисткой утонченностью нежно целует припухшие от удара губки. А потом начинает целовать все искусней и глубже. И вдруг все переменилось. Страх исчез из синих глаз, взгляд которых неожиданно поплыл. Дрожащее тело обмякло под ним, а потом снова отозвалось дрожью, но уже другой. Глубокий стон ворвался в уши Джета, и мальчишка выгнулся, прижимаясь к нему всем телом, и зажимая между ними свой возбужденный до предела член. Ошеломленный Джеттери не прерывал поцелуя, а юноша терся об него всем телом, и стоны срывались все чаще. И уже не надо было добиваться подчинения, потому что мальчик вскинул длинные ножки, обхватывая Джета за талию, и уже требуя проникновения, все сильней прижимал к себе мужчину. И едва Джет, войдя в него, сделал несколько движений, Альдис закинулся назад, кончая с протяжным криком. Наверное, впервые в жизни Джет понял, что это такое, когда «срывает крышу». Потому что он продолжал двигаться, в погоне за своим наслаждением, а мальчик метался под ним, извиваясь и крича, всем телом поддаваясь ему навстречу. И уже Джет не держит его, но руки мальчишки сжимают его ягодицы, заставляя мужчину двигаться все сильней и резче, и сыплются серебристой волной пепельные кудри по подушке, и румянец на щеках, и летит отчаянный крик: - Да! Да! Еще! И попробуй, откажи, когда сам теряешь контроль. И попробуй, остановись, когда извивается под тобой гибкое горячее тело, хоть и сжимает аж до боли. И сводит судорогой оргазма тонкие мышцы. И крик рвется с губ. И сам срываешься в бездну и кричишь, отдавая свою страсть, бьющемуся под тобой телу. Наконец Джет осознал, что лежит на мальчике, уткнувшись лицом в душистые волосы. «Боги! Он хоть живой?!» - испуганно подумал Джеттери, приподнимаясь. Юноша лежал, закрыв глаза, глубоко дыша. Тихо застонал, когда Джет вышел из него. - Ты жив? – спросил Джет, вставая. Альдис хмыкнул. Он не знал что говорить. - Пить хочу, - хрипло сказал он. - Держи, - Сайент протянул ему стакан с водой. Альдис молча выпил. И вдруг свернувшись клубком, забрался под простыню. Пристально разглядывая Джета. Мужчина окинул себя взглядом. На животе – белые потеки. Все правильно. Его-то собственная сперма осталась на бедрах юноши. Обменялись… - Хотел бы я понять, что тебя так потрясло, - хмыкнул он. Альдис молчал, пытаясь осознать произошедшее. - Зачем ты это сделал? – наконец спросил он. - Что именно? – мужчина изучал бар в комнате. Заведение было дорогим и напитки в баре тоже. - Шлюх не целуют! – отрезал юноша. - Вот потому я это и сделал, - спокойно ответил Джет, поворачиваясь к нему, с бокалом в руке. – Потому что именно этого ты меньше всего ждал. Он прищурился. - А тебя это очень заводит, мой маленький. Это-то и страшило. Заводит. Второй раз Альдис уже убеждался в этом. И второй раз появляется мужчина, который это делает. Эта тенденция пугала Альдиса ужасно. Если так… Нельзя, нельзя допускать клиентов так близко к себе. Юноша сел. В упор посмотрел на мужчину. - Зачем тебе это? – спросил он. – Хотел от меня эмоций? Джет моргнул от неожиданности. Как-то странно поворачивался разговор. - Да, хотел, - ответил он. - Так зачем тебе это? – юноша не отводил глаз. – Зачем ТЕБЕ эмоции шлюхи? Джет молчал. Еще стоя за зеркалом, он с легкостью ответил бы на этот вопрос. Но сейчас был в тупике. Да, он хотел эмоций, но не таких. Он хотел заставить мальчишку… Что? В первый раз в жизни Джеттери Сайент не находил что сказать. Паренек смотрел на него спокойно и серьезно. Действительно, зачем? А еще Джет понимал, что не хочет он разговора. Высокий сел на постель, протянул мальчику бокал с вином. - Пей. Альдис выпил с удовольствием. Очень уж мутно было в мозгах. Алкоголь чуть привел в себя. Джет протянул руку, пропустил сквозь пальцы шелковистые пряди. - Альдис… - тихо произнес он. – И впрямь Синий ветер. - Ты странный клиент, - вздохнул юноша. – Сначала хочешь изнасиловать, потом сводишь с ума. Ты определись, чего ты хочешь от жизни. Джет уставился на него едва ли не в потрясении. Слишком уже эти слова переплелись со словами лантэ Даиона. - Чего ты хочешь? Боли или страсти? По-моему, тебе не хватает ни того, ни другого. Джет молчал. - Ты чертовски странная шлюха, - медленно произнес он, наконец. - Тогда мы квиты. А может, это ты все странно воспринимаешь? Зачем что-то усложнять? - А разве все просто? - А разве нет? – Альдис протянул ему бокал и Джет снова наполнил его. – Я шлюха, ты клиент. Ты хотел сделать мне больно. Только я не пойму, чем я тебя обидел. Я вижу тебя в первый раз в жизни. Я хочу понять – за что? Вместо ответа Джеттери взял салфетку, дотянулся до бутылки с коньяком. Смочил салфетку, и принялся молча вытирать засохшие полоски крови на подбородке юноши. Альдис рванулся прочь. - Прекрати! – выкрикнул он. – Что ты делаешь?! Ты ведешь себя не правильно! - А как правильно? – спросил Джет. Юноша вскочил. - Твои игры никому не нужны! – закричал он. – На кой черт все это?! Чего ты пытаешься добиться? Ты хотел меня изнасиловать! И то, что это не произошло, только моя… вина! Да, оказывается, поцелуи возбуждают и заводят меня, и я не виноват, что губы – самая эрогенная часть моего тела! Если ты хотел сделать мне больно, тебе не надо было меня целовать. И нечего теперь сидеть в ступоре, делая вид, что ничего не понял. А теперь – заплати мне! Триста монет за трах в задницу, и забудем друг о друге! Джет дал ему пощечину. - Не ори на меня, - спокойно сказал он. Альдис сел. - Кто тебе сказал, что это будет единственный трах на сегодня? – Джет притянул юношу к себе. Посмотрел в синие глаза. - И попробуй запретить мне, целовать тебя. - Ты будешь это делать? Несмотря на то количество членов, которые я облизал? - А разве я не знал, что ложусь в постель со шлюхой? И накрепко запечатал ротик юноши своими губами. * * * Дым любимых сигарет медленно уплывал в потолок. Еще немного, и дышать можно будет только дымом. Альдис встал было, открыть окно, и, зашипев, опустился обратно на диванчик. А, плевать. Закурил новую сигарету. Задница болела сильно. Проклятый мужик трахал его всю ночь, не давая поблажек. Можно смело сказать, что юноша отработал каждую монетку. А, их, однако, оказалось не мало. Так что, пусть задница болит. Он устроит себе выходные. Благо, после такого заработка можно было неделю не выходить на улицы. И хвала Богам за это! Целую неделю не видеть опостылевшие рожи. Все они на одно лицо. И те, и другие. Альдис взглянул вверх. Дым, синим облаком, плавал под потолком. Так не пойдет. Окно надо открыть. Взяв со столика банку пива, юноша прицелился и швырнул ее в оконную раму. Попал. Не запертая створка легко распахнулась от толчка. Банка глухо шлепнулась где-то внизу. Мир тебе. Улица вытянула дым. И снова стало можно курить. И думать. А вернее, пытаться не думать. Странный клиент. Лучше бы таких больше не было. Что с ним твориться? Альдис потрогал пальцами опухшие губы. Эта ночь оказалась сплошным открытием. Оказалось, что можно забыть про все на свете, и не вспоминать до утра. Мужчина так не выпустил его из объятий, терзая губки страстными поцелуями. И всю ночь Альдис стлался под ним, даже не как шлюха, как… Дальше его определения не шли. Но было во всем произошедшем что-то глубоко не правильное. Не верное. Обманное. Словно подразнили конфеткой, и так и не дали. Но вот какой конфеткой, что было там, под оберткой, которую так и не удалось развернуть, он не знал. Только чувствовал себя не обманутым даже, ограбленным. Как будто откуда-то выглянул призрак иной жизни. Иного мира. Где он другой. И все другое. И все не так. А как – не знал. Он вспомнил того, другого. Своего черноволосого Принца, своего Растаниэ. Вот если бы с ним так… Вот так, как сегодня ночью с этим. Он умер бы от счастья утром, потому что прекрасней ничего не могло бы быть. Если бы его Растаниэ вот так ласкал его, целовал, гладил, брал. Этот тоже был черноволосым, но пахло от него по-другому. Да и волосы были короткими, в них не зароешься, как в роскошную гриву Принца. Он был жестким. Нет, не грубым, но его жесткость едва граничила с жестокостью. А Растаниэ был ласковым, мягким, теплым. Как же хотелось этого тепла… Теплых рук, нежного аромата каких-то, неизвестных Альдису, цветов. Тихого голоса, его дивной улыбки, от которой млело где-то в глубине. Этот умел ласкать, умел любить, свести с ума. Его умелые руки и губы добились того, чего он хотел – безумного желания, экстаза, когда мальчик почти терял сознание. Но это были только умелые ласки. С Растаниэ они не понадобились бы. Альдис и так завелся бы. От улыбки, взгляда, одного единственного нежного прикосновения… Хотелось слез, но глаза давно разучились плакать. И хотелось того, о чем думать нельзя. Близости… тепла… нежности. Того, чего не знал никогда. Странная была ночь. Плохая. Потому что нельзя. Нельзя так. Не из его жизни это. Не для него. И снова вспоминался тот, другой поцелуй. Поцелуй его Принца. Один единственный, но Альдис до сих пор помнил его так, словно это произошло мгновение назад. Вот только Принц не появлялся в Адальоне. А если и появлялся, то юноша его не встречал. Да и помнит ли его Растаниэ свой поцелуй, подаренный шлюхе? Да, очень красивой, да, очень дорогой. Но всего лишь шлюхе. Как хотелось мечтать об этом. Глупые, жалкие мечты. Парень горько усмехнулся, и дал себе твердое обещание никогда ни за что ни с кем не целоваться. Пусть лучше изобьют. Пусть делают с его ртом что угодно. Но только не это. Не хочет он больше мучиться от странного смятения, от непонятности, от глупого ощущения. Не хочет. Альдис резко сел. Попка отозвалась жгучей болью, и юноша зло стиснул зубы. Ну и пусть болит! По крайней мере, это отвлекает от глупых мыслей. Но боль оказалась упрямей. Вернувшись утром, он сразу лег спать. А, теперь проснувшись, он не может двигаться. Надо заняться собой. Путь в ванную был долог. Долгой и неприятной процедура. Но вскоре боль утихла. Хоть и не прошла совсем. Дрожащими от слабости руками Альдис закурил очередную сигарету. Он так и не мог понять, то ли его очень изощренно изнасиловали, то ли, наоборот, любили. Любили… Какая чушь. Решили помечтать, молодой человек? Ну-ну. Вон они твои мечты, в зеркале. На скуле синяк. Губы опухли и болят. Болит все тело. Ходит с трудом. Да вдобавок засадили в душу занозу, и ноет теперь. Юноша яростно замотал головой, прогоняя мерзкое чувство жалости к себе. НЕТ! Ныть из-за этого высокомерного урода он не станет. Не дождутся, сволочи! Чего раскис? Первый раз, что ли? Нет. Не знаешь, как с этим справляться? Знаешь. Так чего тогда? И все же горькое чувство того, что ему влезли в душу, упорно не оставляло. Альдис дополз до своего маленького бара. Достал коньяк. Иногда он покупал себе дорогие напитки, чтобы гасить в зародыше признаки депрессии. Ее и так было полно вокруг. С удовольствием вдохнул терпкий аромат, залпом выпил половину порции. И едва успел добежать до ванной, прежде чем его вырвало. Коньяк, вылетающий наружу через натруженное за ночь горло… Испытание не для слабых. Отдышавшись, Альдис поплелся на кухню, к холодильнику. Надо поесть. Надо. Надо. А потом – коньяк и кофе. И спать. Долго. До утра. Если плохие сны не потревожат. * Лантэ - сокращенное от лан-Тэоэн, служитель Богов.