БЕСЫ - 2 (Новые приключения Бесов, или Отпуск дело нелегкое... )

Инструкция к применению: Берем 0.5 пива (или водка + томатный сок, или ром + пепси-кола, или текила (libero, не злоупотребляй)) МЕШАТЬ НИ-НИ!!! А то все к концу главы в зюзю, и курсор на кнопочку «нравится» не попадает!))) Садимся за комп, ноут, планшет… задираем ноги на стол. Находим все саундтреки, ссылки на которые даны внизу главы. Включаем в указанных местах. И получаем ни с чем не сравнимое наслаждение от прочтения нижеследующей главы. Ну… ПОГНАЛИ!!!))

***Massive Attack — Mezzanine (full album)***

Звонок в дверь посреди ночи. Перед порогом два парня: патлатый в труселях, прокачанный в татуировке. За порогом двое санитаров… Нет, они были без носилок, но с дизайнерскими рубашками странного покроя. Кутюрье центурианин, что ли? Где он у землян такой длины руки видел? Я недоуменно моргаю два раза, и амбаловидные медработники удваиваются. Проследив закономерность, стою, вытаращив глаза. Дальше моргать не рискнул, дабы не создать своими волшебными телодвижениями китайскую армию. — Это не мы! — на всякий случай предупреждаю мужиков в синих спецовках и отступаю. Мне в задницу упирается ствол. Медленно, затаив дыхание, оборачиваюсь, поднимая руки вверх, и меня хватают пришельцы. Следующим в плен попадает рыцарь. Наши разгоряченные сексом тела, видимо, не прошли дресс-код. Их в срочном порядке наряжают в балахоны. Спеленав, как младенцев, завязав на задницах прикольные бантики из рукавов, тащат по маршруту «коридор — лифт — коридор», мимо ахуевшей консьержки. Забрасывают в серый буханкообразный лимузин с красным плюсиком. А чего плюсуют-то? Клиентов, что ли? Так лучше бы на борту звездочки рисовали, уже давно бы пиндосский флаг переплюнули… Везут, судя по всему, куда-то за город. Ощущения ощущаются весьма ощутимо. То головой о сиденье, то задницей о пол, подскакивая на ухабах. Жуткие мысли посещают голову. Намбе ван: «Точно! Это похищение. Нас решили вернуть в Alma mater. На Альфа Центавра. Откуда мы сбежали, будучи сосланными на урановые рудники за опасное преступление против центурианчества: особо извращенное мозгоебство». Намбе ту: «Точно! Это тот пузатый упырь с восьмого этажа. Утомленный нашей сексуальной гиперактивностью и несмолкающими страстными криками на протяжении уже нескольких бессонных дней и ночей, страшно обзавидовался. Своего-то другана за пивным брюхом он давно в лицо не видел. Сколотил враждебный картель из соседствующих старушек и нанял спецагентов, дабы вернуть свой потерянный покой и свести мозоли с рук». Намбе фри: «Точно! Это какой-нибудь твой бывший особо ревнивый любовник решил стебануться! И устроил нам реалити-шоу. Пиздец карочь!» Намбе фо придумать не получилось. Отечественный говнакусок тормознул, и раздался зловещий скрип открываемых ворот. — Спасите, кто-нибудь! — отчаянно ору глазами, во рту носок. — Держись, брат. Живыми не дадимся, — отвечает мне твой ободряющий взгляд. Чувствую, что ты хочешь спеть «Врагу не сдается наш гордый Варяг», но во рту у тебя тоже носок. Машина останавливается, нас бережно вытаскивают за ноги и подталкивают к гостеприимным вратам приемного покоя. Мысленно прощаюсь с любимой планетой, бросаю полный неземной тоски взгляд на высокий забор, чернеющий над ним лес, шелестящий мне в ответ: «Ш-ш-ш-катертью дорога…» Взгляд в небеса, сверкающие мириадами миров. — Да-а-а… я иду к вам, мои звезды… — что-то щекочет в глазу и бежит по щеке. Скашиваю зрачки на нос, пытаясь разглядеть. Муха, что ли? Тычок в мою спину. Утыкаюсь в твою. Хлопок двери отсекает нас от внешнего мира. Длинный кафельный коридор, свет в конце тоннеля… и понеслось… — Анализы… — это врач в голубом халате и поварском колпаке на голове. Картину заканчивают огромного плюса круглые очки на крючковатом носу, делающие глаза медика в пол-ебала. — Нет, мы здоровы! — это ты, выплюнув носок изо рта. — А-а-а!!! Таскете кудасай! * Я иголок боюсь! — это я, доедая носок. — Руки убрал!!! — это ты бесстрашно санитару явно не нашей весовой категории. — Дзаккэнаё! * — это я из-за твоей спины. Если что, тебе прилетит. — Мыться, — это санитар безлико нам, готовый в любой момент аргументировать свои приказы пудовым кулаком. — Пошли, лучше не спорь с ним, — это я тащу тебя в душ, когда ты вперился неморгающим взглядом в убийственно-равнодушные глаза амбала. — Блин, и правда, помыться надо… Мы с тобой каким-то йогуртом обляпаны… — Где мой адвокат?!!! — вопишь ты, когда из душа льется вообще не горячая вода. — Где мой кофе?!!! — эхом вторю я радушным хозяевам. — Хули вам надо?!!! — ты на чистейшем русском языке требуешь объяснить причину нашего задержания. — Господа, объясните причину нашего несанкционированного появления в вашем недружественном государстве с последующей нашей экстрадицией на родину, — это я бесплатно работаю переводчиком с русского на русский. — Дохулиганились, хулиганы! — оказалось, что врач в совершенстве владеет родным языком. — Хули творите? Дохуя нахуячили. А расхуячивать? Хуябин? Подлечитесь, пройдете курс мозгоебли, а то вы уже всем мозги вытрахали. Пиздуйте в палату! Ибо нехуй! — поставив диагноз и огласив приговор, мозго-терапевт плюхнулся в свое ортопедическое кресло и задрал ноги в берцах на стол. Что-то неуловимо знакомое бросилось в глаза. Мои, что ли?       Нам вручают царские одеяния в виде застиранных полосатых пижам. Бу-э-э-э… Меня щас вырвет от этого запаха больницы… Опять кафельные коридоры. Палата с маленьким окошечком в двери, на которой номер — 69.       Переглядываемся. В глазах вопрос: «Что за грязные намеки?! Мы вообще не такие!» Нас бесцеремонно впихивают в застенок, с грохотом захлопывая дверь. Стоим и конкретно хуеем… — И что это было?! — ты начинаешь метаться по комнате. — У меня бизнес! Деловые партнеры! Контракты! — барабанишь в дверь кулаками. — Где мой адвокат?! — орешь, спрашивая у пустых коридоров. — Се Cazzo… — я валюсь на больничную койку и заливаюсь безудержным смехом. Не могу остановиться, складываюсь пополам, поджав под себя худые ноги, ребра уже болят от хохота, щеки сводит судорогой. В такую передрягу я еще не попадал. Наконец, ты успокаиваешься, сбросив выплеснувшийся в кровь адреналин. Садишься на кровать напротив, откидываешься спиной на крашеную стену. Потирая сбитые костяшки, видимо, прикидываешь, спецназ вызвать, армию спасения или просто устроить фаер-шоу. Наконец, я успокаиваюсь, развалившись на спине на этом вонючем ложе, и начинаю икать от шока. Смотрю в белый потолок, ищу там пробегающие глюки. Мало, но нет-нет, да проскакивают. Такие маленькие, хорошенькие, ай, шайтан… Начинаю считать этих бесенят, скучно же просто так лежать и ничего не делать. — Ичи… ни… сан… ён… року… *— засыпаю, утомленный этим сумасшествием. Вздрогнув, просыпаюсь. Это мозг посылает телу сигнал проверить, живое ли оно еще. Оказалось, что вполне. Глаза смотрят в темный проем окна. За решеткой круглый лик небесной девы. — Любимый, какая сволочь луну в дурку посадила? — возмущаюсь беспределу и собираюсь звонить на Мыс Канаверал. Организовывать операцию по освобождению ночного светила. Думаю, что нужно подключить влиятельные силы, и поворачиваю голову к соседней койке. Ты спишь, лежа на животе, подсунув руки под казенную подушку. Один взгляд на тебя, и меня окатывает жаром. Даже здесь, в этой халупе, черт знает где и зачем. Я думаю, что у меня встало бы на тебя и на Луне, и на Марсе, и на Плутоне, и вообще на другом конце мира! Я хочу тебя везде… — Ладно, луна подождет… — шальная мысль пробегает в закоулках крезанутого мозга. Осторожно открываю почему-то не запертую дверь. Под пронзительный вой петель осторожно выхожу в длинный коридор. Сумрак. Холод. Потрескивающие лампы умирают, излучая тусклый свет. Жуткая жуть! Отдаленные голоса о чем-то спорят в конце коридора… Возвращаюсь, новый скрежет оглашает ночную тишь. Подпираю дверь захваченным из коридора стулом. Крадусь к тебе, осторожно, на цыпочках, подхожу к кровати. Минута, другая, в томительном ожидании, что ты проснешься под моим пристальным взглядом и лунной улыбкой за решеткой. Хватаю край одеяла и стягиваю его на пол. Ты шевелишься, переворачиваешься на спину, поворачиваешь голову, приоткрыв глаза. Привыкнув к темноте, наконец, видишь меня. Ночная узница пробирается своими холодными лучами в палату и открывает чудесную картину: на фоне зарешеченного больничного окна в белоснежном халате сияет контур. Вижу лунные вспышки в твоих глазах и думаю: «Только не спрашивай, где взял, а то мне придется отменить шоу и начать рассказывать тебе сказку о закрытом в подсобке дежурном враче, крепко связанном, и с заткнутым грязным носком ртом». На моей шее висит стетоскоп, конец которого медленно раскручиваю в руке. Ты повыше поднимаешь подушку, подкладывая руки за голову. В лунном свете вижу, как ты улыбаешься мне. Голые босые ноги, худые икры, острые коленки, больничный халат, рассыпанная чернота по снегу. Ты не видишь, но я улыбаюсь… чуть-чуть, лишь уголками губ, и нараспашку, взахлеб, душой… В ушах звучит музыка: тихая, завораживающая, потусторонняя… Я сексуально снимаю с себя стетоскоп, раскручиваю над головой и кидаю тебе. Ты ловишь, зажав в напряженном кулаке. Руки-ноги разлетаются в стороны, совсем как фигура мужика в круге, только тот голый, и у него полшестого, а я, как путная сволочь, в халате, и у меня ровнехонько полночь. Поворачиваюсь боком и выгибаюсь назад, откинув голову. Чернота стекает со снега… Поворот и снова прогиб… Вперед, спина дугой… волосы падают на лицо… Спрыгиваю с широкого подоконника. Босые ноги шлепают о дешевый, драный линолеум. Кружусь в неистовом танце любви, приближаясь к тебе. Раскачивая бедрами, поднимаю руки, провожу по волосам, шее, ласкаю себя по груди, спускаюсь по животу вниз, задеваю что-то торчащее. М-м-м… Это было приятно… И, не задерживаясь дальше, скольжу по дрожащим бедрам раскрытыми ладонями. Дотягиваюсь до нижней пуговицы, медленно расстегивая её. Выше, к следующей. Выше. Еще одна, и еще. Последняя распахивает халат настежь. Не спеша стаскиваю белоснежный край с плеча, тяну за рукав. Другой край ползет вниз, обнажая безволосый торс. Медленно, держа одной рукой, снимаю шмотку с себя, отвожу руку в сторону. Халат безвольным призраком висит на вытянутой руке и вдруг падает. Медленно, как в невесомости, летит на пол. Я почти сливаюсь с ночью, призрачной тенью двигаюсь в лунном свете. Разворачиваюсь спиной и плавно наклоняюсь до пола. От одной мысли, что ты почти видишь меня раскрытым, лава разливается под кожей. Скользя руками по голени, коленкам, бедрам, возвращаюсь в вертикальное положение. Никогда бы не сделал этого при свете. Но ночь стирает грани стеснения и стыда, и только твои глаза и бесстыдница, подглядывающая в окно, смущают, покрывая щеки огнем. Снова повернулся лицом к тебе, бедра ходят вправо-влево, соблазняя, искушая. Руки гладят обнаженную кожу, распаляя желание. Твой взгляд скользит по телу, словно облизывая, останавливается на покачивающемся в такт бедрам члене. Борюсь с желанием заграбастать дружка, но поди его прикрой, когда он в боевой готовности. Меня накрывает, не могу этому противиться, как животное в период гона. Шаг к тебе, заношу ногу и, перекидывая ее на другую сторону кровати, встаю на колени. Прижимаясь губами к твоим. Склоняюсь и расстегиваю больничную пижаму. Одна за другой, пуговицы раскрывают для меня любимое тело. Тяну тебя за отвороты рубашки к себе, ты следуешь моему движению, приподнимаясь. Губы вместе, не хочу отлипать от тебя. Стягиваю тряпье с твоих плеч, в полет его. Отрываюсь на секунду, чтобы в следующий миг снова вцепиться — жарко и страстно. Терзаю, прикусываю зубами, стоя на четвереньках. Ты хватаешь меня за волосы, запрокидываешь голову. Приоткрыв рот, дышу через него, наполняя грудь твоим ароматом. Тянусь к тебе, волосы в твоем кулаке запрещают доступ. Преодолевая боль, целую твою шею, кусаю, сильно сомкнув зубы, и ты снова отдергиваешь меня… Накрываю своей рукой твою на моих волосах, раскрываю пальцы, зажимаю твою ладонь и подношу к губам. Целую открытую ладонь, облизываю её. Запястье, там, где бьется пульс. Пальцы. Лижу каждый, снизу вверх. Дойдя до кончика, накрываю весь и сосу. Отпускаю, облизывая губы. Опускаю голову к твоей груди, принюхиваюсь, как зверюга. Твои феромоны будят во мне именно его. Зверя, ненасытного, необузданного, дикого. Лижу один сосок, прикусываю, тянусь к другому и втягиваю его засосом. Сморщенные темные, твердые горошины — какая красота! Иду то поцелуями, то укусами по ребрам. Стону, доходя до резинки штанов. Преграда бесит. Хватаю её зубами и тяну вниз. Рычу от нетерпения. Там жизнь, там моё сокровище. Ты приподнимаешь бедра, я хватаю штаны руками и, оттянув от члена, медленно снимаю с тебя. Прочь! Ты лежишь передо мной обнаженный, такой красивый, такой желанный, начинаю задыхаться от возбуждения, конец дергается, яйца ломит. Ты тоже изнемогаешь от желания. Сглатываю. Под кожей перекатывается кадык. Встаю над тобой на ноги, поворачиваюсь спиной и опускаюсь на колени над твоим лицом. Волшебная картина, твой член прижат к животу. Нет, теперь он не твой, а мой. А я уже не свой, а твой. Опускаюсь губами на головку, придерживая тебя рукой. Вкусный, соленый, мой. Прикусываю кожу сбоку, там, где вздутая венка. Не вижу её, но чувствую пальцами припухлость. Облизываю от основания до вершинки и сразу заглатываю до упора, чуть не давлюсь, но сдерживаю желание отстраниться. Двигаюсь, пытаясь заглотить поглубже, обхватить покрепче, играю с твоими яичками. Пара движений вверх-вниз. Утробно рычу, и вибрации моего голоса пробегают по твоему члену. Ты выгибаешься в сладкой истоме, комкаешь руками простынь. Чувствую, как напрягается ствол, и выпускаю. — Нет, моя прелесть, будешь терпеть, пока я не раз-реш-ш-ш-у… — черчу узоры от основания до головки. Ты видишь мой член, увеличенный, выделяющий смазку. Хватаешь его рукой, оттягиваешь кожу вниз, а потом к основанию, до предела обнажая головку. Направляешь меня в свой рот, облизываешь, захватываешь губами. Меня прошивает. Я сильнее сжимаю губы, стону с твоим членом во рту. Ты мечешься по постели, закусываешь губы, покрываешься мурашками и сгораешь одновременно. Чудесный подарок судьбы. Глажу тебя по бедрам, царапая кожу ногтями, не сильно, просто веду ими, не оставляя кровавых следов. В свете ночи ты как сказочный Рыцарь… Не могу больше сдерживаться, отрываюсь от тебя, переворачиваюсь, развожу ноги, устраиваясь между ними. Ты мой. Перекатываю яички, взвешивая их в руке, они поджались, напряглись, говоря мне о приближении оргазма. — Ну, не-е-е-т, не сейчас, — прекращаю ласкать твой член и глажу промежность, надавливаю на неё, опускаюсь к анусу, оглаживаю сжатое колечко, пальцем надавливаю на вход. Ты пытаешься отстраниться. — Ш-ш-ш-ш-ш… — успокаиваю тебя. Убираю палец и облизываю его. Блин, у них тут даже вазелина нет. Или прячут хорошо? Смотрю тебе в глаза и снова давлю на вход. Потихоньку, без напора, осторожно расслабляю мышцы. Один палец вошел в тебя. Там туго, тесно, горячо. Глажу стеночки, пытаюсь нащупать секретный бугорок. Нашел. Нажимаю, и ты стонешь, прикрывая глаза подрагивающими ресницами. Сгибаешь ноги в коленях. Целую их. Одну. Другую. Череда поцелуев по внутренней стороне бедер вниз. Облизываю, поднимаясь вверх. — Сла-а-а-дкий мой… — шепчу и ввожу второй палец, ты стонешь непрерывно. Больше не могу терпеть, все скрутило внутри, по ногам пробегает судорога. Зажимаю свой член в руке, придерживаю головку, приставляю к твоему входу. Ты сжимаешься, сводишь ноги, но я тебе не позволяю: — Разведи их для меня, шире, — мой тихий приказ тебе. — Расслабься, — сплевываю на другую руку и размазываю слюну по головке. Надавливаю на вход, пытаясь войти то сильнее, то отступая, ты расслаблен и напряжен одновременно, глажу тебя по ногам, члену, не давая остыть, отвлекая от процесса внизу. Чуть более сильный толчок, и головка внутри, ты вздрагиваешь. — Ш-ш-ш-ш… — снова успокаиваю тебя. — Потерпи совсем немного, сейчас пройдет. Продвигаюсь глубже, зажатый твоими стеночками. Там так горячо, что плавит, уносит в небеса, еле сдерживаю себя. Чувствую, как подкатывает оргазм, замираю, чтобы не кончить. Пережимаю член. Дышу как загнанный. Ты лежишь подо мной: приоткрытые губы, учащенное дыхание. Все. Я как таран вхожу в тебя сильно, глубоко, наращиваю темп, шлепаясь бедрами о твои. Подхватываю тебя под колени, задираю ноги вверх, чтобы войти еще глубже, и вбиваюсь в твое… в моё… тело… — Да-а-а… трахай меня… Сильнее… Глубже… — ты мечешься, задыхаясь от нахлынувших чувств. Цепляешься за мои плечи. Дрожь проходит по тебе, стонешь в голос. Обхватываю твой член рукой, надрачиваю быстро, неистово… — Кончи для меня, — мой приказ. Наклоняюсь над тобой, сильные движения, пот по спине, по вискам. Срываюсь на бешеный темп. — Ал… да-а-а… м-м-м… — ты выплескиваешься мне в руку, сдавливаешь внутри, еще пара последних фрикций, и я изливаюсь, уносимый оргазмом. — Любимый, — смеюсь, падая тебе на живот, — нас отсюда вышибут за нарушение больничного покоя. — Не-е-е… — выстанывает мой рыцарь. — Только пусть попробуют войти, разорву! — Ты планируешь тут остаться? — удивленно смотрю на тебя и выхожу, приподняв бедра. Нефиг разлёживаться. Погостили, и ладно. — Где ты, там и я, — романтик в твоей душе предлагает жизнь в антисанитарных условиях, в палате. — А может, нам на луну повыть? Услышат твои Ночные Волки, вытащат нас отсюда, — прагматик в моей печенке вопит, что в замке со всеми удобствами лучше. — Ага, приедет Саша Хирург со всей сворой на своем безумном Максе, протаранит стены этой богадельни и выпустит двух голубков на волю. Только быстрее наш вой услышит мой юрист-оборотень, что раньше был в погонах. — И что, прям-таки услышит и прибежит? — сомневаюсь я. — Конечно, не сразу, — удовлетворенный обещалкин щас чего угодно напиздит. — Но утром хватится, что не пришел на работу. Позвонит, приедет домой, а уже потом и найдет, — ты валяешься на больничной койке и мечтательно плюешь в потолок. — Так что, начинаем выть и подождем? Или побег? — На оборотней надейся, а сам хлеборезкой не щелкай, — прикидываю расклад, думая, что наш призывный вой услышат не только волки, но и местные козлы. — Надо выбираться! До утра я тут в вурдалака превращусь. — Пошли. Больницы все одинаковы, найдем выход. Только мой болит чуток, — целуешь мне плечо и выпирающие косточки ключиц. — Решил личным проктологом у меня быть? Я согласен, — ты присасываешься к тонкой коже на шее, и чувствую, как там расплывается засос. — Я готов на каждом миллиметре тебя оставить свой знак… — это ты загнул. Пора применять отвлекающие маневры. — Любимый, я одного врача в кладовке запер. Как думаешь, он живой? — решительно спрыгиваю с тебя. Чувствую себя суперменом в полной боевой готовности и желании провести операцию по вызволению Дракона и его Рыцаря из больничного плена. Быстро облачаюсь в полосатый камуфляж. — Там ему и место, — следуешь моему примеру, и мы, как ниндзя, становимся невидимыми, сливаясь со стадом зебр. — Что этому эскулапу будет? — горячее дыхание обдает моё ухо. — Он же горец! — рычишь и трешься пахом о мой зад. Твои руки совершенно неожиданно оказываются на моей заднице. Уже собираюсь совершенно справедливо возмутиться до небес и отвесить наглецу оплеуху, как ты предлагаешь мирный вариант. — Потанцуем? — бедра движутся в такт волшебной музыке. Ты, резко разворачивая к себе лицом, откидываешь меня на руку в низком па и вновь прижимаешь к себе. — Захватим халатик, вдруг пригодится, — медленно двигаю бедрами. Ты улыбаешься и подхватываешь меня под ягодицы. Я запрыгиваю на тебя, обхватив ногами талию, сцепляю в замок. Твои бедра покачиваются, сильные руки крепко удерживают моё тело. Мы как одно. Такой волшебный танец, что захватывает дыхание. Откидываюсь назад, и ты кружишь меня. В голове снова и снова музыка, одна на двоих, одно безумие на двоих. Все сейчас ненастоящее, все уходит, и только мы летим в пространстве, и нет границ нашей свободе, мы в плену нашей любви. Тянешь меня к себе, целуешь. — Безумие… безумцы… — шепчешь мне в губы, словно читая мысли. И снова поцелуи грубые, яростные. — Безумцы… без… бежим… Соскальзываю с твоих бедер и теряю равновесие. Хватаюсь за воздух, расставляю ноги, руки, уши, глаза… Стены плывут, ты тоже. — Нафига ты меня крутил?! — ору, как психбольной, и, наконец, ловлю опору в виде твоей руки. — Тихо! — орешь, как крейзи, и зажимаешь мне рот ладонью. Идем к двери. — Халат прихвати. Чуть не забыли, — накидываешь его мне на плечи. Мало ли что…

***http://www.youtube.com/watch? v=XAYhNHhxN0A***

Осторожно отодвигаю стул. Снова дикий вопль ржавых петель. Высовываю нос в коридор. Пусто. Только потрескивающий звук мигающих люминесценток и тишина. — Погнали, — шепчу тебе, хватаю Рыцаря за ладонь, и по пустым коридорам разносятся шлепки босых ног. Впереди выплывает тень, ныряем за угол. — Бля, охранник или это ночной медбрат? — слышу шепот у себя над ухом. — Что делать? — вскидываю на тебя испуганные глаза. Я, конечно, человечество истреблял, но исключительно силой мысли. Врукопашную, на медведей… Нахер-нахер… Я еще с ума не сошел. — Тихо… В нишу. Темнота укроет, — ты прижимаешь меня, закрывая собой, а я таю от твоих прикосновений, мне насрать на всех охранников вместе взятых. Особенно, за спиной Рыцаря. — Закрой глаза, — наклоняешься ко мне, трешься носом о мой… Думаю, что сейчас попросишь открыть рот и что-нибудь в него присунешь, но ты разбиваешь все мечты на голубые осколки. — Не хочу, чтобы ты видел этот нечестный бой. Санитары здесь, как и в любых таких заведениях, сильные ребята, и у каждого есть электрошокер, — я обреченно вздыхаю. Ну, и ладно, обойдусь без чупа-чупса. Поднимаю голову к тебе и погружаюсь в темноту. Чувствую, как твои горячие губы обжигают в легком поцелуе. — Жди. — Ужас. Алекс, я знаю вуду, — шепотом предлагаю магическую помощь, так и не открыв глаза. Чувствую какое-то движение, слышу оханье и звук падающего мешка с дерьмом. Снова чувствую твое вернувшееся тепло, и поцелуй, теперь глубокий, страстный, будто другого может не быть. Ты поглаживаешь мои волосы на затылке, вжимаешь в свои губы. Зубами оттягиваешь нижнюю губу. Лижешь. Улетаю. — Пошли дальше, — слышу твой голос. Открываю глаза. Почему-то опять все кружится. Еле выплыл из наваждения. Под ногами валяется «мешок». Наступаю на тушку санитара в отключке, и мы крадемся дальше. Ты водишь глазами по сводчатым потолкам, тянешь меня за собой. На полкорпуса прикрываешь, как учили в свое время, не знаю, где. Скользим вдоль стен, быстрыми перебежками от одного укрытия к другому. Ты прячешься за выступом стены, я за шваброй. — Алекс, я щас блевану, — сообщаю радостную весть. — Почему тут всегда так воняет? Просто кошмар! — прижимаю к носу твою руку и вдыхаю любимый запах. — Любимый, потерпи, — твой заботливый, любящий взгляд останавливает отрыжку. — На солененькое еще не тянет? — Все переживание в глазах. — Ебнулся? — делаю вид, что не понимаю твой английский юмор, и замахиваюсь своим прикрытием. — Нет. Тест хотел купить, — ты перехватываешь швабру. Подозрительно смотрю в зелень твоих глаз без тени улыбки и думаю, может, остаться, пролечиться… Прислушиваемся к тишине. — Через дверь не получится, значит, в окно! — радостно выдаешь как ребенок, которому только что сообщили, что клоуна Рональда Макдональда грохнули и закопали. — А если ты в положении? Тебе нельзя прыгать, второй этаж все же, — издевается эта зараза. — Я тебя щас грохну! — предлагаю тебе заткнуть фонтан, чтобы в пенсионный фонд больше не отстегивать. — Я прыгал, когда от любовниц драпал, и как-то всё обходилось без последствий. — Ну, не психуй, тебе вредно, — ты гладишь меня по животу, что прилип к позвоночнику, потом опускаешься и сжимаешь мои причиндалы. Жмак. Жмак. И явно вдохновляешься. — Надо найти комнату санитаров, там не должно быть решеток. «Ты откуда знаешь?» — про себя отмечаю и забываю спросить. Понимаю, что на дураков не обижаются, только-то и шлепаю по руке. Кулаком. И вдруг! Та-дам! — слышу фанфары, вижу красную дорожку. И все это ведёт к двери с надписью «ординаторская». Подталкиваю тебя и волоку за собой бюджетное помело, следы заметаю. Заношу ногу, решаясь на штурм двери, но вовремя одумываюсь. Босой ногой по деревяшке — это не комильфо. Да и местных тараканов, что опасливо смотрят на нас из щелей, пугать неохота. Мир вам, насекомые, завидуйте молча, что мы скоро вдохнем запах свободы, а вы так и будете здесь дустом ширяться. — Дверь тут на ночь никогда не закрывают, — заглядываешь в приоткрытую щель, как заправский спецназовец, сканируя обстановку. — А ты откуда знаешь?! — второй раз и уже вслух удивляюсь твоей осведомленности. — От верблюда, — ну, ничего себе у тебя спецагенты. — Докладываю. Есть посторонние. Спит толстая тетка, но такую хер разбудишь. Берем в заложники? Просовываю голову в щель, полюбоваться на «спящую красавицу». — Нет. Она не сексуальная, — получаю затрещину. — Я хотел сказать, нам лишний рот не нужен. Тем более такой большой, — тут же исправляюсь, преданно смотрю в глаза, думаю, что за рукоприкладство мне ещё ответишь. Тетка всхрапнула и перевернулась на другой бок. Осторожно протискиваемся в приоткрытую дверь, как будто ее открыть пошире нельзя. Замираем… Тихо, на цыпочках, по скрипящим половицам… Обстановка… Окно… Стол… Аккуратно… шаг, другой… В голове шальная мысль поменять личные дела врачей с делами пациентов… Стоп, некогда… Ты на столе… Изображаешь стриптиз… Улыбаюсь… Показываю «огромный» кулак, сложив вместе два… Открываем окно… Тетка хрюкнула и перевернулась. Замираем на миг… Ветер весны бьет в нос запахом свободы… — Ал, я сроду не прыгал, — выглядываешь из окна. — Дайвингом занимался, но из окна психушки… Может, на этом? — показываешь глазами на швабру. — Ведьмаки же летают… — Ничего страшного, — успокаиваю рыцаря, зная, как он боится воды. — Это почти одно и то же. И там, и там дно есть, — сыплю черными шутками и провожу ускоренный инструктаж. — Надо просто повиснуть, высота сразу на твой рост уменьшится. Давай я подстрахую, у меня есть опыт. Я уже прыгал со второго этажа. — Ты, держась за раму, поворачиваешься и виснешь на руках. — Лети! — командую парадом. Ты разжимаешь пальцы. Вижу твою летящую в темноту фигуру, мягкую посадку и большой палец вверх. Моя очередь, дело знакомое. Быстро сажусь на подоконник, свешиваюсь вниз, прощальный взгляд на психушку. «Бли-и-ин, было здорово». Воздушный поцелуй тетке. — Лови меня, — отталкиваюсь и лечу в твои объятия. Ты прижимаешь меня к себе, заваливаясь на холодную ночную землю. — Не придавил? — смеюсь тебе в губы. — Ты легкий со своей подростковой фигурой, — тонко намекаешь на то, что своя ноша не тянет, а я думаю, что это я только на вес легкий. Встаем. Оглядываемся. Секунда на размышления, и мы срываемся на бег. Уходим от скользящих лучей прожектора, превращаясь в тени. В шиноби. Портала не видно, сплошной забор. Никак, проделки умных китайцев, что и тут успели выстроить великую стену. — Давай так, я тебя подсажу, — бросаем попытку найти врата из рая. — Забирайся на плечи и хватайся за край. Благо, хоть проволоки нет, а то есть больнички строгого режима, там, как в тюрьме, — делаешь ладони лодочкой. — Ты откуда знаешь?! — уже третий раз удивляюсь и думаю, что надо будет не забыть с тобой в гестапо поиграть и узнать тайну за семью печатями, а пока… — Гоу-гоу! — опираюсь ногой на твою руку, карабкаюсь на плечи, хватаюсь за край забора, подтягиваюсь и сажусь на бетонную ограду. — Давай руку, — протягиваю к тебе ладонь. Ты отходишь в сторону. Разбег, прыжок от стены, хватаешь меня, чуть не стягивая обратно. — Ияда-а-а… — упираюсь, как могу. — Блин, а ты тяжелее, чем ожидал, — кряхчу, но держу. — Залезай, — хватаю тебя одной рукой, другой вцепляюсь в забор. Ты подтягиваешься и усаживаешься рядом. Сидим, как два кота на заборе, только гигиеной под хвостом не занимаемся и благим матом не орем, а так точь-в-точь… Нога расцарапана. — Dans la guerre comme à la guerre, — на чистейшем французском гундосишь ты, а меня передергивает. — Зато у нас халатик есть и мой волшебный язык. — Бежим домой, там покажешь, какой у тебя язычок волшебный. — И мы летим на свет через волшебный лес, преодолевая бетонные преграды. Осваиваем паркур, мать его. — Ал, вон трасса, — мой навигатор тащит меня за собой только ему ведомым путем, через тернии к мелькающим за деревьями фарам. — Пошли такси искать. — Вылезаем из кустов, как две блудницы, на дорогу. — А вертолета нет? — ты отрицательно качаешь головой. — Может, пароход? Самосвал? — не теряю надежду. — Самокат? — предлагаю альтернативные виды транспорта, взбираясь на асфальтовое полотно дороги. Твой властный взмах рукой остановил бы и время, но пока тормозит чудесным образом нарисовавшийся таксомотор, из окна которого на нас смотрят выпученные глаза бомбилы, а из открытой форточки несется хит всех времен и таксистов «Черные Глаза». Видимо, его сильно удивил процесс перевоплощения пары зебр, уныло бредущих по российской дороге автостопом в поисках сородичей, ну, или хотя бы льва, который прекратит их мытарства, в пару придурков в полосатых пижамах от кутюр. Пока мужик не втупляет, что нужно уже акселератор притопить, ты начинаешь ему самозабвенно втирать: — Мы тут с парнем с пижамной вечеринки возвращаемся. Подкинь до дома, будь другом, а то мы совсем потерялись. «Вот гонит!» — обзавидовался я способности моего Рыцаря пиздеть и не подпрыгивать: «Нет, чтобы хоть что-то на правду похожее сказать. Мол, так и так… Мы с Марса, в звездолете аккумулятор сел…» Как ни странно, мужик проникся твоей версией нашего явления народу в ночи, а также твоими честными зелеными глазками и обещанными супер-чаевыми, и мы лезем на заднее сиденье авто. Как два примата, сидим выбираем из волос друг друга палочки, листики, всяких лесных тараканов. Стираем, в общем, защитную маскировку. А авто катится по ночной трассе, увозя нас всё дальше от этих ебеней. — Помыться хочу. Провонял больницей, — прижимаюсь к тебе, замерз, как мамонт. Ты согреваешь дыханием мои руки и тянешь к себе на колени, гладишь спину. Твоя рука ползет ниже и щиплет меня за зад. Вздрогнув, возмущенно смотрю в глаза. У таксиста внезапно начался приступ кашля. Шепчу: — Щас нас выкинут нафиг. — Это не факт, — обнимая за плечи в ответ шепчешь на ухо. — А вот то, что денег у нас нет, — шлепаешь ладонями по несуществующим карманам на бедрах в полосочку, — это точно! Меня пробивает нервный смешок, и мы заливаемся безудержным хохотом. Видимо, это уже что-то нервно-психическое. — Да пофиг! — ору на весь салон и тихо на ухо: — Ты же ему заплатишь дома, или еще один побег? Никогда бомбил не кидал? — пытаюсь спровоцировать Рыцаря на криминал. — Нет, — улыбаешься, шепча ответ. Адреналин не отпускает после побега, гуляет по венам, будоража кровь. У меня мурашки от твоего голоса. — Ребят, вы что курили, не расскажете? — опасливо озирается на странных чудиков водила, видимо, проклиная на чем свет стоит день, когда сел за баранку этого пылесоса, подчинился инстинкту барыги и остановился на этой треклятой трассе. — Влюбленным дурикам травка не нужна. Они и так вечно под кайфом… — изрекаешь ты древне-дурлянскую поговорку. Сшибало прибавил газу и включил погромче музыку, пытаясь таким образом нас выкурить из салона. Чуть не прослезились, увидев контуры родного дома. Просим мужика подняться с нами, он смотрит на нас, как на придурков, но доллары в глазах заставляют руки чесаться, а зад подниматься. И он поднимается, придумывая, как бы грамотно аргументировать, что остановка в несанкционированном месте и наша неземная красота стоили ему туеву кучу испорченных нервов, а за это требуется компенсация. — Можно было и свалить, — подстрекатель из меня великий, но ты, увы, не ведешься. — Он бы не побежал. — Идем к подъезду с видом властелинов мира. Ты, как предводитель властвующих структур, не отпускаешь моей руки. Я, как чокнутый профессор, держусь за путеводную нить в виде твоей руки. — Он нам помог. Пусть живет, — как помилование подписал. — Он пытал наши уши в особо извращенной форме, — не оставляю попытку свернуть тебя с праведного пути. У освещённого подъезда смотрим друг на друга. И ржём до икоты. Таксист на нас как на идиотов пялится и держится подальше, явно опасаясь. Так же, как и прихуевший консьерж. Берешь у того запасные ключи. — Как бы опять не позвонили туда, откуда сбежали, — шепотом говорю я, еле успокаиваясь. Зажимаем челюсти, напускаем на себя важный вид. Задрав голову вверх, топаем босыми ногами в обратном порядке: коридор — лифт — коридор. — Я и стетоскоп упер. В кармане лежит, — добиваю, вновь взрываясь смехом. Лифт звякает. Карета подана. Проходим. Таксист обреченно следует за нами. Поднимаемся на наш последний этаж. Весь мир у наших ног. Смотрим в зеркало. Пипец, картина маслом. Один с безумным взглядом и в полосатом фраке. Другой в таком же неадеквате, таких же штанах и белом халате на плечах. Поворачиваешься ко мне и со скучающим видом говоришь: — Знаете, доктор, должен доложить, что вечеринка удалась, — таксист переводит взгляд на «доктора». — Да, коллега, надо повторить как-нибудь, но клинику сменить, — у таксиста глаза квадратные, он вжимается в угол и странно, с надеждой, что-ли, посматривает на кнопку экстренного вызова. Лифт останавливается на последнем этаже. Таксист шурует за нами, изображает банный лист. Замок открыт. Ты стоишь на пороге, роешься в кармане пальто. — Заплати ему уже, он не отстанет. Я в душ хочу и жрать, — патлатый медик с другой буквы раздает бесценные указания. — О, денежка, — суешь таксисту купюру и бонусом, при нем, целуешь меня взасос. «Нормальные у тебя чаевые!» — ахуеваю я, а таксист просто клацнул челюстью. Ты захлопываешь за ним дверь. — Пошли в ванную, — скидываем с себя полосатый камуфляж. Безумно радуюсь ставшим родными стенам. — Мне идет халат? — смотрю на тебя через плечо, посылая улыбку тебе и весь мир нах, и тону в твоих глазах. — Очень, только я бы предпочел мини, — твой взгляд скользит вниз, а я играючи виляю бедрами. — Обрежешь как тебе нравится, только не очень коротко, чтоб прикрыть одно место, — тяну халатик выше, оголяя то самое место, которое вроде бы должно быть прикрыто и шлёпаю себя по ягодице.

***

— Хватит дрыхнуть, как лошадь пожарная, — я подрываюсь, получив смачный шлепок по мягкому месту. — Мы сегодня хотели поехать в город, к крепости… — Ты ебнулся? Побойся Гота! Я в четыре утра лег… — сам себя сдаю. — Ал, я скоро от тебя ноут начну прятать, хотя бы на ночь, — ты включаешь зануду. — Время к обеду. — Ну, нифига я спать стал. — У нас что, спецзаведение, чтобы по расписанию вставать? — падаю обратно фейсом в подушку. — Ты там окажешься, если высыпаться не будешь, — сулишь мне пожизненное спецобеспечение мозговыносящими препаратами. — Да я с подругой зубоскалил. Она об меня каждый день зубки точит, — ябедничаю, как последний. — Я ей бесплатные уроки мозгоебли преподаю. А она на мне тренируется, прикинь! Весь шеллак обломала, — хвастаюсь, а сам грызу от злости ногти, потому что она меня уже давно уделала. Такую способную ученицу нужно наградить орденом «Мозгоеб всея Руси!» А еще лучше ей щеночка подарить маленького. Волкодава ирландского. Назовет его Пупсиком и будет дрессировать лапу по команде давать. — Что такое дурдом и как с ним бороться? — меня наглым образом вытаскивают из философских размышлений. — Дурдом… — что-то смутное крутилось вокруг головы, но в мозг не попадало. Поскрёб лохматую после сна черепушку, забил на непонятные образы. — Да ладно, не гунди. Как будто сам не лежал рядом до рассветных пташек, не читал очередную дребедень какого-нибудь маразматика, — рык, и ты седлаешь мои ноги. — Рота, подъем! Тада-да-та, — выхлопываешь мотивчик советских пионеров у меня на заду. Ну, после такой побудки точно не уснуть. Смеюсь, сам барабаня по твоей спине пятками ритм всеми забытого мотивчика.

***

Как же спину припекает! Мы едем на байке по только-только начинающим ремонтироваться дорогам. Ни о какой защите не может быть и речи, на нас только шлемы, поэтому еще и коленки горят, не прикрытые шортами. Я обхватываю тебя руками, прижимаясь всем телом и периодически бросая взгляды на местные красоты. Поля, расчерченные стройными рядами виноградников, полосатые, как пижама. Горы и, конечно же, голубое полотно моря. Поворот, и вот уже одинокие домики, а вскоре покажется и город. Суета, от которой отвык за такой короткий срок. Ветер берется из ниоткуда, но я радуюсь ему, он обдувает разгоряченное тело. Мы поднимаемся выше в горы. Солнышко прячется за тучками, которых и в помине не было десять минут назад. Запах озона пробирается даже под шлем. Первые капли начинающегося дождя разбиваются об асфальт. Прижимаюсь к тебе, не зная, что ожидать от природы в следующую минуту. Странные образы всплывают в голове. Я смотрю на природу, которая готовится вот-вот смыть с себя грязь, что налипла на нее жаркими днями… и вдруг вижу какой-то обшарпанный душ и тебя в нем, что-то орущего о правах человека. Горы окутывает туманная дымка, и она шевелится. Словно мистический великан лежит на вершинах и дышит, покашливает отдаленными раскатами грома, а я как будто слушаю его шумы через стетоскоп. Ты выжимаешь гашетку, и мы летим, пытаясь обогнать надвигающуюся стихию. Но тяжелые, теплые капли догоняют нас, секут по плечам, коленям, пропитывая одежду. Дурманящий запах хвойного леса, моря, чистого воздуха бьет в нос, кружа голову. И этот полет. Одежда, намокая, прилипает, и я чувствую пальцами каждый мускул твоего напрягающегося тела, мчась с тобой по извилистой дороге. Чувствую, как трудно тебе дается управление, как заносит мот. — Леха, тормози, надо переждать, — ты киваешь головой, соглашаясь. И мы сворачиваем на проселок. Байк тормозит, разбрасывая грязь и щебенку. Оглядываемся. Впереди маячит старое каменное строение. Срываемся на бег. А дождь, словно в наказание, хлещет нас своими каплями-плетками по и так моей мокрой спине и сухой твоей, которая через пару секунд становится не лучше. Мы бежим. Поскальзываюсь. Ты ловишь, удерживая, переплетаешь наши пальцы. Последние метры, и вот спасительное укрытие. Скидываем шлемы. Ты прижимаешься спиной к стене, переводя дух. Вода стекает с нас ручьями. — Блииин, я до трусов промок, — стягиваешь майку, выжимая ее, и вытираешь лицо. Взгляд в проем некогда находившейся там двери. Да ё-мае, где я это видел? Стихия буйствует, набирает обороты. Сплошная серая стена дождя. Гром разразился новым ругательством, и сиреневые всполохи расползлись по небу. И снова, и снова звучат небесные барабаны. И снова и снова сверкают искры и сияния небесных зарниц. — Это пиздец просто! — через оторванную решетку смотрю в голый оконный проем заброшенного строения на разбушевавшуюся стихию. — Ну, все-е-е… простыну, заработаю насморк, весь мозг через нос вытечет. Чем я думать буду, как тебе черепушку заморочить? — Любимый, двое под одним одеялом никогда не замерзнут, — умничает моя личная грелка во весь рост и даже больше, чем во весь. — На что это ты намекаешь? — прикидываю в уме, что за бредовые идеи посетили твою голову. — Я тебе не намекаю, а открытым текстом говорю. Иди ко мне, согрею, — твоя улыбка отправляет «Мону Лизку» в дипроугол, а меня — в мысли о вечном. Ага, о сексе. В голове возник белоснежный халат, голые ноги, черный проем окна. Что за бредятина? — Я отказываюсь трахаться в антисанитарных условиях! — ну, а что? Не только ж целочкам ломаться, я тоже хочу. Хотя тогда меня это не остановило, захотел, сделал… Пытаюсь вспомнить, где и когда, но ты сбиваешь с мысли, присоединив к своей суперпохабной улыбочке пипец какой томный взгляд. И я начинаю задумываться, а не слишком ли долго выпендриваюсь… — Ал, если ты сейчас же не снимешь мокрые штаны, заработаешь простатит, и я тебе буду каждый божий день массаж делать, — твой томный взгляд становится мечтательным, а юркий язычок облизывает появившуюся на губах улыбку. — Алекс, если я сниму штаны, ты же меня голым увидишь средь бела дня в понедельник, да еще и на развалинах древнего замка. Как можно? — прищуриваю глаза, чтобы через решетку ресниц только наполовину видеть, как на меня надвигается обожравшийся сметаной кот. — Любимый, я готов видеть тебя голым двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в  году, белой ночью и в черный день, — пячусь к ободранной стенке, лихорадочно соображая: это ты сейчас так тонко намекнул, что когда свозишь меня в круиз, то останешься без штанов? — Любимый, а ты знаешь, если так долго будешь смотреть на солнце, то быстро отправишься к офтальмологу, — упираюсь задницей в стену, думая, что для сохранности семейного бюджета и Крым пойдет, тем более что тут особо не потратишься: банкоматов нет. — А я буду чередовать созерцание солнца и луны, — наваливаешься на меня корпусом, трешься ширинкой о мою. А там… такое напряжение, как и у меня, впрочем. Окончательно склоняюсь к мысли, что все же нужно мокрые шмотки просушить, ну, или хотя бы отжать. — Да ты поэт невидимого фронта! — делаю комплимент, пока ценитель прекрасного разбирается с препонами в виде моих шорт. — Да, я такой, чего уж тут греха таить, — ты преклоняешь колени перед солнцем и благоговейно замолкаешь, высасывая из меня рифмы. —  С-с-с… Алекс… — чувства распаляют тело, когда ты прикусываешь уздечку, и понимаю, что щас сам начну стихи сочинять, причем преимущественно из междометий. —  М-м-м… Р-р-р… — мне хочется весь мир любить, когда я толкаюсь бедрами, прихватив своего поэта за волосы. Ты стонешь и вибрируешь горлом, посылая по моим влажным бедрам толпы мурашек. Ливень за стеной нашего убежища бэк-вокалом нашептывает, грохочет, журчит. — Ты так горяч, — таю в твоих объятиях. Ты разворачиваешь меня к стенке, поддернув к себе рукой под живот мою «луну». — Гр-р-р-р… я с тобою, мой Дракон, горю… — раскаты грома и твой рык мне в загривок сливаются в дуэт. Первый заставляет вздрогнуть, второй продолжает выписывать пальчиками стихи на моей заднице, периодически жамкая половинки. Ты проезжаешь ими по ложбинке и нащупываешь вход в другие миры. —  М-м-м… отпусти, — я просто улетаю и с трудом отшатываюсь от тебя. Блин, еще домой на моте ехать, может, минетом обойдемся. — Забудь! Я тебя ни за что не отпущу, — ты возвращаешь руку на мой член, передергиваешь затвор, и в меня тычется уже нечто побольше пальца, оставляя холодящие кожу следы. — У-y-y-й… че-е-ерт… Любимый, это больно, — ты давишь на вход, удерживая бедра в жестком захвате, не давая увернуться. Упираюсь лбом в согнутые руки, чувствуя, как через мою «кротовую нору» пробирается бесстрашный путешественник. — Расслабься, милый, я тихонечко войду… — шепотом прямо в эрогенную зону, в ухо. Напираешь членом, пытаясь протиснуться в неведомые глубины. Ласкаешь рукой… Все это, в сопровождении симфонического оркестра небес, превращает ободранную развалюху в лав-отель и заставляет забыть все моральные устои, всосанные с первой бутылкой пива. —  С-с-с… да-а-а… давай… еще… Я твой, любимый, — ливень как из шланга на съемках кино, и в другое ухо пришёл сигнал к образованию пупырышек на щеках, тайфуна в животе и отключению головного мозга. — Мой… — в кольце его рук я  словно лист дрожу. Рефлексы затапливают сознание, тело отвечает на ласки, нервные окончания посылают сигналы хозяину, как ему хорошо, и нефиг из себя пионэра строить. — Любимый, да-а-а… — завис на самой грани. Чувствую, как подкатывает волна экстаза, заставляя все внутри меня сжиматься и пульсировать. — Кап-кап… — вокалом льет водица с потолка через дырявую крышу. — Любимый, м-м-м… — ты стонешь где-то рядом и шлепаешься о мои ягодицы бедрами, как голыми ногами по лужам. — Ал… Алекс-с-с…- нам хватает одного толчка. Мы кончаем, выкрикивая любимые имена. Я отключаюсь, на миг переносясь в параллельную вселенную, оставляя тело без дыхания и души. Она сливается с твоей и стремительно несется мимо рая в наш собственный мир. — Гр-р-р-р…— за окном опять разгул стихии. Но нам уже как-то пофиг. Нам тепло, темно, и мухи местные не кусают. Еще бы комаров кто потравил, вообще зашибись было бы. Но эти божьи ошибки жужжат и возвращают сексонавтов на землю. — М-м-м… — обессиленно тебе на грудь валюсь. Ноги трясутся, наконец, ощутив гравитацию. Хочется сползти на пол, куда уже давно упали мои шорты, но как-то грязно. А я не такой свинтус, как эти обрезанные… джинсы. —  М-м-м… Я с тобою, милый, расправляю крылья, — ты сцепляешь руки в замок на моей груди и целуешь в изгиб шеи. Так и хочется подковырнуть, что ты еще и хвост распушил, и, вообще, хорош уже тащиться, вылезай из меня. — Любимый, я с тобою даже бога не боюсь, — ну да, чего мифических существ бояться? Тут пострашнее черти водятся. И один из них возникает как из табакерки и орет: — Еб вашу мать! Пидрилы! — в проеме несуществующей двери возникла забулдыжная физия, видимо, сторожа и продолжила на повышенных тонах излагать свои философские мысли на наш счет. — Ишь, чего удумали! Трахаться?! Злыдни писюкастые. Щас как шмальну с ружья по вашим жопам, не то что трахаться, сидеть не сможете. Или решили вернуться в родные пенаты? Лечили, лечили и недолечили? В секунду отлипаю от любимого тела. Какой там поясницу тянет и зад простреливает, когда тут реальная угроза выстрела, хоть и солью! Вмиг подхваченные шорты прикрывают мою многострадальную пятую точку. Ты уже сам тянешь меня к выходу, смеясь и удерживая одной рукой спадающую деталь одежды. Поворачиваюсь, бросая прощальный взгляд на здание, что ненадолго стало для нас приютом. Глаз цепляется за обветшалую вывеску «Психiатрична лiкарня». Да емае! Вспомнил!!! Мы, как заправские ковбои, вскакиваем на нашего жеребца, ты пришпориваешь коня, я вцепляюсь в тебя мертвой хваткой, и мы несемся вдаль. И я ору тебе, задыхаясь от попадающего в рот ветра и комаров: — Леха!!! Я тебе такой сон расскажу! Это не сон, а какой-то дурдом!