Слабость

Очередная порция виски приятно обжигает, раскалённым огнём стекая по горлу. Тепло плавными импульсами разносится по всему телу, успокаивая нервы, которые сейчас натянуты, как струна. Дёрни немного — порвутся, как жалкие тонкие нити паутины. Питер Хэйес злится. В первую очередь на самого себя, потому что оказался полным кретином, раз припёрся на этот дурацкий праздник. Все кругом нарядные, расфуфыренные, ходят в своих помпезных платьях и щеголяют в смокингах, в то время как Питера тошнит. Рвотные позывы буквально разрывают глотку, и парень с огромным трудом сдерживается от желания заблевать этот столик, заставленный напитками и милыми маленькими вазочками с фиолетовыми цветами. Почему именно фиолетовые? Ответа на этот вопрос у Питера нет, как и на тот, что же он всё-таки здесь забыл. Да, какого чёрта Хэйес зажимает в руке полупустой стакан с напитком и таращится на людей, кружащихся в такт музыке на танцплощадке, которая находится всего в паре метрах от шатена. Когда Питер получил приглашение на празднование пятидесятилетия со дня образования пяти фракций, он и не предполагал, что будет торчать в этом Богом забытом саду Дружелюбия, который отвели под праздничный марафет. Газоны идеально ровно подстрижены, как и замысловатые кустики по всему периметру сада. Дорожки выдраены до блеска, который болью отдаёт в глазах. И от этого чувства идеальности хочется орать во всю глотку, потому что ни хрена не идеально. Всё муторно, до жути банально, вылизано до последней пылинки и от того совсем не правдоподобно. Да-да, именно фальшиво, а потому мерзко и гадко. И Питера тошнит. Даже от самого себя, потому что сегодня он надел идеально выглаженную чёрную рубашку, того же цвета костюм и туфли, в которых затекают ноги. Непривычно, отвратительно, слишком роскошно для него. Хэйес привык к грубой и жёсткой одежде, под стать его сущности, а не к этим вычурно-блестящим нарядам. Ему здесь не место, и парень это прекрасно знает, но почему-то продолжает тупо стоять и пялиться в сторону арки, под которой проходят все новоприбывшие гости. Питер сам не понимает, чего ждёт. Или кого. Да-да, именно кого. Но об этом позже, ещё не время. Он просто осушает свою стопку, с громким стуком опуская рюмку на стол, так, что чуть не трескается стекло. Звук отрезвляет, дзинь-дзинь. Именно с таким дзиньканьем у него сейчас ломаются кости, разрываются внутренности, лопаются сосуды. Потому что осточертело. Дошло до самого пика и теперь больно упирается в глотку. Желание прикинуться измученной собакой и выть на луну пересиливает все человеческие факторы. Хочется лишь скулить, как побитому псу, потому что на душе кошки скребут. Да-да, гениальное сравнение, как и вся его грёбанная жизнь, в последнее время пропитанная навязчивой идеей пойти и утопиться где-нибудь в канаве. Чтобы нос заложило от вони, глаза слезились, а глотку жгло от дерьма. Вот так вот, такие дикие фантазии, преследующие Питера уже долгие месяцы. А избавиться от них нельзя — пробовал, пытался, ни хера не получилось. Взгляд карих глаз останавливается на старом дубе, чьи ветви тянутся ввысь, бросая тени на недавно подстриженную траву. Дерево старое, хорошенько потрёпанное временем. На него повесили пёструю гирлянду, пытаясь замаскировать дряхлую обвалившуюся кору. Но тщетно. Тёмно-коричневое, кое-где вывалившееся природное покрытие выглядывает наружу, напоминая об истинном внутреннем мире своего хозяина. Так и сам Питер. Напоминает сейчас этот дуб. Если посмотреть, выглядит молодо и свежо в смокинге, подчёркивающем подтянутую стройную фигуру. А стоит напрячь зрение, как тут же начинают появляться изъяны. Потрёпанная кожа, кое-где со шрамами. Сухие обветренные губы, тёмные круги под глазами, в которых погас огонёк. От прежнего Питера ничего не осталось. Да — он продолжает шутить, да — ведёт себя, как заносчивая скотина, но никто даже не догадывается, каких усилий ему это стоит. Каждый день прикидываться тем, кем ты уже давно не являешься. Теперь ты лишь тень себя самого, жалкое подобие некогда сильного и уверенного в себе парня, которому было плевать на окружающих, который испытывал невероятное наслаждение, причиняя людям боль. А сейчас его волнует лишь один единственный человек, которому доставлять боль Питер готов каждый день. Каждый час, каждую херову минуту. Потому что это опьяняющее чувство превосходства возносит до вершин экстаза, дарит неописуемый кайф. Хэйес давно понял, что подсел на наркоту, которую достать не легко, ломка наипротивнейшая, зато послевкусие прекрасное. Питер не знает, что в нём щёлкнуло. Крохотный внутренний звоночек прозвенел, заставляя парня резко вскинуть голову и уставиться взглядом в девушку, появившуюся в дверях. И в этот момент Питер понимает, что летит в самую бездну. В пропасть, из которой не выбраться. Никогда. Баста, мистер Хэйес. Вот она, точка невозврата. Просьба принять как факт и подавиться. Выхаркать свои внутренности, полюбоваться представшей картиной, а потом сдохнуть. Потому что иного пути нет. Беатрис выглядит прекрасно в своем ярко-алом платье. Оно настолько красное, что Питеру даже не хватает слов, чтобы описать всю глубину этого цвета. Просто застрелиться можно — он впервые в жизни потерял дар речи. Девушка, чья красота сражает наповал, идет медленно, аккуратно перебирая ногами в босоножках с непривычно высоким каблуком. А где же любимые грубые ботинки? Где потрепанные штаны? Где кожаная куртка, в конце концов? Взлохмаченные волосы, искусанные губы… Куда всё исчезло? Ответ прост — скрылось за всем великолепием, которое сейчас излучает Стифф. Охереть, даже язык не поворачивается её так называть. Она слишком прекрасна, чтобы находиться в этом месте. Слишком воздушная и парящая, подходит лишь для небес, но никак для этой дыры. Её белоснежная кожа, подобная щелку, сверкает в лучах заходящего солнца. Питер на подсознательном уровне ощущает всю её мягкость и бархат. Хочется подойти и потрогать. Коснуться этой невыносимо притягательной шеи, обнаженной полностью. Густые светло-каштановые волосы собраны в аккуратный пучок, и лишь две кудрявые прядки обрамляют свежее девичье лицо. Взгляд Питера постепенно скользит вверх, останавливаясь на приоткрытых пухлых губах. Они толкают на мысли, которых в его голове по определению быть не должно. Хэйесу кажется, что он сходит с ума. Хотя… так-то он давно слетел с катушек, но сейчас это уже нечто за гранью понимания. Он видит то, что не в состоянии объяснить, проанализировать, адекватно разобраться в происходящем… Она просто не может быть настолько красивой. Это жутко неправильно, это глупо, не имеет совершенно никакого смысла. Это же Стифф! А Стифф и красота — вещи не совместимые. И тем не менее Питер продолжает тонуть в ощущениях, которые дарит одно её присутствие. Она идет под руку с подругой, что-то говорит, улыбается, громко смеётся. Слишком жизнерадостная, слишком свободная, в то время как он буквально задыхается от нехватки кислорода. Да, он задержал дыхание, молча провожая её взглядом и подобно губке впитывая в себя каждую крохотную деталь её фееричного появления. Питер не успевает уловить момент, когда весь его мир сходится на этой девочке. Ноги на автомате несут его в сторону Прайор, и какое же это удовольствие наблюдать за тем, как её невинные глаза увеличиваются в диаметре, заметив его приближение. Правильно, милая, тебе следует бояться сумасшедших, потому что от них не знаешь, чего ожидать. Сам Хэйес сейчас не решится сказать, что именно он собирается сделать. — Прайор, — достаточно громко зовет он, когда девушка оказывается на расстоянии метра. Трис смотрит с непониманием и шоком. Рука механически тянется к подолу платья, поправляя его. Будто так нужно, при Хэйесе она должна выглядеть на все сто, а вот зачем, почему и как — одному дьяволу известно. Просто так… надо. — Что? — Спрашивает Беатрис и чувствует, как в ожидании ответа всё её естество замирает. Словно кролик, застигнутый врасплох удавом. Это так томительно, наблюдать за тем, как Питер колеблется. Делает глубокий вдох, громко выдыхает, отводит взгляд, словно всё еще сомневаясь в правдивости своих решений… И вот уже через мгновенье его рука тянется в сторону Трис. — Один танец, Прайор, — выдавливает из себя Бесстрашный, удивляясь, как он не подавился этими словами. Это было бы лучшим исходом, нежели наблюдать, как губы Стифф приоткрываются и складываются в букву «о». Дыхание учащается, глаза смотрят с недоверием, и лишь благодаря невероятной силе воли ему удается выдержать этот взгляд. — Я не кусаюсь, — добавляет парень. Губы расплываются в хищном оскале, совершенно не соответствуя только что сказанным словам. — Я знаю, — отвечает Трис, не колеблясь ни секунды. Её рука без промедления ложится в широкую распахнутую ладонь Хэйеса, и она чувствует, как по всему тело пробегает неконтролируемая дрожь. Заряд тока проникает в каждую клетку, заполняя собой. И Трис понимает, что тонет. Окончательно и бесповоротно. В этот раз она тонет навсегда.