Рамы // Frames

      Наступило новое время года, и тени гуляли по стене, по мере того как день сменял ночь, ночь сменяла день. Минсок уже не помнил, сколько они не разговаривали друг с другом. Иногда он поворачивался, чтобы посмотреть, как там поживает Лухан, но тот никогда не поворачивался в ответ.       Минсок перестал писать. В его книге осталась всего одна-единственная страница.       Проблема пребывания в картине в том, что ты не можешь купить новую книгу, когда закончится та, что у тебя есть. Будь неладен его художник за то, что нарисовал ему только одну книгу. Он не знал, чем заполнить последнюю страницу, не находилось ничего стоящего и правильного. Он не хотел заканчивать свою книгу, потому что не хотел, чтобы у них с Луханом наступил конец.

***

      Картины не спят в привычном смысле этого слова, но они отдыхают. Они принимают изначальную позу и остаются в таком положении. Им не обязательно ложиться и закрывать глаза, как это делают люди. Если вы видите, что картина не двигается, то это значит, что её обитатель спит.       Минсок отдыхал, как вдруг по стеклу постучали.       Это был Лухан.       Писатель поднялся, вновь попытавшись убедить Лухана:       — Лухан, я же столько раз говорил тебе…       — Меня увозят, — перебил тот треснувшим голосом.       Погодите. Что?       — Ты, наверное, спал и не слышал, но они обсуждали это перед моей картиной, — с тревогой рассказал он. — Они заметили, что мои цвета поблекли. Сказали… что уберут меня. Продадут или вовсе выкинут…       — Лу…       Одно дело, если бы Лухан исчез. Но если его заберут вот так…       — Я знаю, ты сам просил меня уйти, поэтому тебе, наверное, всё равно… — он запнулся. — Минсок, мне страшно. Я не хочу уходить.       Не отказывайся от меня, как это делали другие.       Не подумав, Минсок протянул руку, потому что сейчас ему хотелось только удержать Лухана.       Стекло перед ним покрылось льдом.       

***

      Всю оставшуюся ночь они провели вместе, охваченные горем скоро прощания и мыслями о том, что другого пути у них не было бы в любом случае. Лухан сказал, что слышал, что владелец собирается уехать через месяц. Тогда он и заберёт картину с собой.       Минсок откинулся на спинку своего кресла, глядя на мальчика перед собой, чьи глаза покраснели, волосы совсем растрепались, а сам он выглядел болезненно-бледным. Сердцу было больно. Ему не давали покоя мысли о том, сколько же всего пережил Лухан, через что он прошёл совсем один. Лухан наклонился к раме и смотрел в ответ.       Картинам нет никакой пользы от воспоминаний, но, наверное, её можно было бы найти, если бы на то была причина. Минсок не хотел забывать Лухана, то, как он сиял, словно солнце, как то, чего совершенно не заслуживал его холодный, серый мир. Лухана не покидало чувство, что всего того времени, что он провёл глядя на Минсока и запоминая каждую его черту, всё равно недостаточно.       — Иди к себе, — послышался голос Минсока.       Он видел, как лунный свет просачивался сквозь Лухана и искрился на полу в коридоре.       — Всё будет хорошо, Лу, даже если… если ты будешь не здесь со мной. Но зато ты будешь жив. Где-то в другом месте.       ֫— А какой смысл? Я хочу быть с тобой, Минсок. Какой смысл мне затеряться где-нибудь на чердаке или в магазине, без тебя?       — Лухан…       Что-то в его груди отчаянно пыталось вырваться наружу, и Минсоку очень хотелось выпустить его.       Я люблю тебя.       Он даже не мог заставить себя сказать это. Не сейчас. Никогда.       — Не исчезай. Не умирай.

***

      Им осталось меньше месяца.       Картины не следят за ходом времени, но на этот раз Минсок считал минуты. Он нашёл повод исписать последнюю страницу своей книги и запечатлел на ней оставшееся время.       Они делали вид, что им не отмерены считанные дни.       Лухан вновь стал рассказывать о том, что происходит снаружи. Минсок смаргивал слёзы и через силу улыбался, когда видел стену сквозь Лухана. И каждый рассвет они спорили, оставаться Лухану или же скорее возвращаться.       — Олень утренней зари, послушай меня, — строгим голосом сказал Минсок, обращаясь по названию, чтобы подчеркнут серьёзность, когда заметил, что Лухану уже трудно дышать. — Я не смогу жить спокойно, если ты будешь так себя истязать.       В итоге было неизвестно, что случится быстрее — заберут Лухана или же он исчезнет.       

***

      Лухан первым набрался смелости, чтобы сказать.       Не только ты можешь затуманивать стекло. Сказал он, дуя на картину своим тёплым дыханием. Лёгкий слой тумана лёг на стекло. Угадай, чтояпишу. Он стал чертить пальцем. Наоборот, справа налево, но Минсок понял.       사 Са.       랑 Ран.       ㅎ Х…       Запотевшее стекло очистилось раньше, чем он успел закончить.       — Ну вот! — воскликнул Лухан.       Минсоку подумалось, что настоящим людям повезло больше. Как жить, если в памяти снова и снова мелькают моменты прошлого, когда внутри картины время стоит на месте?       — Лухан… — начал было Минсок.       Он хотел сказать. Он хотел сказать Лухану, что теперь знает, что такое любовь. Что он тоже его любит. С того самого момента, когда они впервые встретились, и до конца бесконечности. Он бы вырезал эти слова на льду и заморозил бы их снова. Во времени, навсегда.       Но голова Лухана упала на бок и глаза закрылись.       — Минсок, я устал, — пробормотал он едва слышно.       — Иди к себе, — сказал ему Минсок, пытаясь усмирить панику, разрастающуюся в груди. — Лухан, слышишь меня?       Вставало солнце, и он не мог понять, как же так, почему же Лухан исчезал так быстро?       — Я не могу, — было ответом. — У меня больше не осталось сил, — каждый слог давался с усилием.       — Ты должен. Посмотри на меня…       Минсок подошёл совсем близко к стеклу — оно вмиг замёрзло.       

***

      Никогда в жизни Минсок не ругался так громко. Он беспрестанно звал Лухана. Но с той стороны не было никакого ответа.       Он даже не осознавал, что стучит по покрытому инеем стеклу, пока ладони не покраснели и стали болеть от давления и холода. Замёрзшее стекло дребезжало от ударов, но крепко держало его внутри проклятия застывшего времени, пока мир снаружи разрушался атом за атомом. Его мир. Лухан. Один, умирал прямо рядом с его картиной.       Бесполезно. Ему никогда не выбраться. Как можно спасти кого-то, если ты даже не можешь добраться до него?       Он уже было совсем потерял надежду, как одна мысль пролетела в голове. Та, которой он прежде никогда не допускал.       — Отойди в сторону, — попросил он Лухана, когда стекло вновь стало прозрачным. Ему стоило невероятных усилий дождаться этого момента, чтобы убедиться, что Лухан всё ещё там, всё ещё дышит.       Лухан лежал на полу, прислонившись к стене. Его грудь медленно вздымалась, пусть и едва-едва, но всё же давая понять, что он жив. Всего за мгновение Минсок подметил это, как и то, что ковер был виден сквозь Лухана — настолько тот стал слабым.       Минсок снова позвал его по имени, и на этот раз прекрасное создание повернуло голову.       — Отойди как можно дальше, — повторил Минсок.       — Минсок… — ему потребовались все оставшиеся силы, чтобы просто выговорить имя. — Я…       Он не мог. Он слишком устал. Он сказал Минсоку, что хочет отдохнуть и поспать…       Голова снова мотнулась к стене.       — Нет-нет, Лухан, послушай, — начал просить Минсок. — Ты должен, Лухан, пожалуйста!       Лухан что-то неразборчиво прошептал, и Минсок сжал руки в кулаки.       — Сейчас я разобью стекло. Слышишь меня? Поэтому мне нужно, чтобы ты отошёл, потому что я сейчас точно разобью это растреклятое стекло.       Лухан распахнул глаза.       — Минсок, ты же… — не серьёзно.       Но нет, он серьёзно. Может, и не сработает. Скорее всего, не сработает. Стекло останется на месте, как и всё внутри картины, запечатанное зимой и прекрасно сохранившееся. Если так, то он, возможно, умрёт, просто попытавшись.       Если суть картины в том, что он заморожен в вечности, и поэтому стекло замерзает всякий раз, как он к нему приближается… то он наверняка погибнет вне её, словно рыбка, выброшенная на берег, словно материя, что, пересёкши вселенную, разрушится на молекулярном уровне.       Но Минсок не боялся умереть. Он боялся, что умрёт Лухан. Стоило попытаться, и ему нечего было терять. Если Лухан погибнет и исчезнет, у него больше не будет причины жить, ведь он даже толком не жил до этого.       Лухан медленно подтянулся, и Минсок оглядел комнату в поисках чего-нибудь достаточно крепкого, чтобы разбить стекло. Остановив выбор на своём кресле, он потащил его через всю комнату к раме, а затем убедился, что Лухан на безопасном расстоянии.       — Лухан, не двигайся, — предупредил он, перед тем как приложить пальцы к стеклу, чтобы оно замёрзло.       Мороз сковал всю поверхность, словно нити паутины, спешащие обогнать друг друга. Он давил до тех пор, пока пальцы не начали болеть, пока напряжение не стало невыносимым, пока он не услышал слабый треск. А затем, полностью положившись на внутренние ощущения, он взял кресло и бросил его.       Время еле текло, почти стояло на месте в те мгновения, что прошли с тех пор, как Минсок отпустил кресло и оно врезалось в стекло, и до того, как Минсок подумал, что картина выдержит, кресло отскочит и стекло останется нетронутым, лишив всякого смысла попытки и надежды его самого.       Но затем он услышал треск, за ним ещё, и ещё, и окно разлетелось на миллионы осколков.       В комнату ворвался порыв ветра, разметав все бумаги на столе, оповещая его о том, что он нарушил закон. Очень важный закон его Вселенной. Минсока тянуло назад, но он, спотыкаясь, шагнул вперёд, падая к краю рамы и чувствуя, как осколки впиваются в руки. Первый красный, полный жизни, против его серого мира, коим он всегда был.       

***

      — Лухан!       Тот лежал на полу, едва дыша. Слабая тень мальчика, которого он знал. Минсок мог видеть ковёр, на котором он находился.       Лухан был ледяным. Минсок сам по себе был холоднее, потому что пришёл из зимы, но он не знал, всем ли картинам было положено быть настолько холодными. Что-то внутри подсказывало ему, что нет. Лухан был дитём весны, но, похоже, всё тепло его жизни растворялось.       О боже, нет. Он держал его крепко, словно боясь, что тот исчезнет, стоит его отпустить.       — Останься со мной, пожалуйста… — голос дрожал. — Я верну тебя в твою картину, ладно? Всё будет хорошо.       — Минсок… — прошептал он и схватился за рубашку писателя.       Минсок. Твои руки.       Его оленьи глаза распахнулись ещё шире, когда он стал хвататься за Минсока, и писатель понял его, когда увидел слёзы и поднял свои руки.       — Я…       Он видел стену.       — Я тоже исчезаю…       Осознание ошеломило его. Вот почему ему нельзя было выходить, вот почему туман рассеивался, когда стояли тёплые дни. Вот что значит нарушить закон. Теперь, когда он сам исчезал буквально на глазах, он не мог вернуть Лухана.       Прости.Лухан коснулся его лица.       И в этот момент Минсок наконец прошептал: «Я люблю тебя», — и, чуть подавшись вперёд, прижался губами к чужому рту. Их самый первый и последний поцелуй.       Они исчезли вместе, с приходом утра, словно роса на листьях, что испаряется с теплом солнца, медленно восходящим над миром, и остаётся только та вечность, которую они не смогли провести вместе.       

***

      Быть может, однажды у вас появится шанс увидеть их, если вы отправитесь в музей в Венеции. Их спины, снующие между посетителей с небрежно прикреплёнными к форменной одежде бейджиками, на которых будет написано: «Экскурсовод».       Гости никогда не вспомнят их лиц, только исключительные знания касательно картин.       Иногда они берутся за руки, украдкой, пока никто не видит. Иногда Минсок шепчет не сейчас, когда Лухан пытается обвить его за талию и чмокнуть в шею.       Но они счастливы. Обогреватель сломан, кипа счетов не оплачена, а эта зима просто невероятно холодная. Но они счастливы.       Потому что теперь они не застряли в зиме, они ощущают, как идут года. Окно больше не замерзает, когда Минсок приближается к нему или когда целует Лухана.       Лухан на вкус как клубника.