Рамы // Frames

      Времена года сменяли друг друга.       Большую часть времени они проводили внутри своих рам, пока все обитатели дома не засыпали или не уезжали куда-то, оставляя дом пустым. Они нечасто виделись, и Минсок скучал по Лухану, когда им не удавалось поговорить, но молчал об этом. Картины ведь обычно не «скучают», они вообще редко обращают внимание на то, что происходит снаружи, их это не интересует. Как можно почему-то скучать, когда время стоит на месте? Однако мало-помалу они всё же выучили распорядок жизни семейства. Дети уже выросли и разъехались по разным городам учиться или работать. Отец часто ездил в командировки и, по сути, был единственным, кто пользовался этой комнатой. Мать редко здесь бывала, но они никогда не рисковали, если она была дома.       — А ты когда-нибудь встречал таких же, как ты?       — В смысле с рогами?       В самый разгар лета Лухан сидел в душном доме, прислонившись спиной к раме Минсока.       — Не-а. Я даже не знаю точно, существуют ли люди, в смысле настоящие люди, с рогами или же это просто плод воображения моего автора.       — Он, должно быть, был великим художником.       Лухан рассмеялся.       — Не встречал ещё никого, кто бы так думал, — сказал он и стал быстро трясти головой, словно животное, которое стряхивает нападавший снег.       «Как красиво», — подумал Минсок,Лухан быстро пригладил свою чёлку.       — Уверен, твой тоже, Минсок.       — Нет, правда… — «Ты видел, сколько в твоей картине деталей? Или то, как сверкают твои глаза?» — хотелось сказать Минсоку. — Твой художник наверняка тебя очень любил.       Лухан снова рассмеялся, и в его глазах затанцевали смешинки.       — Мне кажется, почти все художники любят своих созданий, разве нет?       — Не думаю, что и мой тоже, — пробубнил Минсок. — Вот, посмотри, — он пнул пыль.       Недостаток жизни внутри картины в том, что если где-то лежит слой пыли, то он будет лежать там вечно. Плюс в том, что количество пыли всегда будет прежним. Ему даже не надо ничего пылесосить. Даже думать об этом.       — Почему ты так думаешь? — спросил Лухан, наблюдая за оседающей пылью.       Вздохнув, Минсок решил пояснить:       — Ну, потому что ты…       Солнце только-только взошло, его лучи пробивались сквозь занавески, попадая в плен золотистых волос Лухана.       — Потому что ты красивый.       Лухан повернулся так резко, что его рога ударились о раму. Минсок уже собирался спросить, в порядке ли он, но Лухан смотрел так, что Минсоку показалось, что он должен взять свои слова обратно.       Затянувшееся молчание нарушил тихий голос Лухана:       — Ты тоже красивый… — закусив нижнюю губу, он неуверенно продолжил: — Я никогда не встречал никого… — Лухан не закончил предложение, только посмотрел Минсоку в глаза, старательно подбирая слова:       — Минсок… Ты особенный.       Минсок замер, услышав это. Он чувствовал, как пересохло в горле, а лицо стало гореть несмотря на вечную мерзлоту его картины.       — Мне нужно возвращаться, — вздохнул Лухан.       Это было где-то в сентябре. Картины не следят за ходом времени так, как это делают люди, но Лухан рассказывал Минсоку, как сад за окном меняется в течение года. Он вставил сухой листик, что залетел с улицы в окно, в уголок рамы Минсока.       — Смотри, Минсок, он такой красивый, правда ведь?       Для Минсока красивым было всё, ведь он знал лишь зиму внутри своей картины, серую и угрюмую.       В Лухане можно было найти всё, но только не серость и угрюмость.       Он спросил Лухана, почему тот просто не проводит всё время на улице, раз так или иначе может выбираться из рамы. Он знал, что Лухан любит деревья, воздух, маленькие домишки вдалеке, укрытые красными крышами. Минсок помнил, как однажды Лухан, оторвавшись от пейзажа за окном, повернулся к нему и спросил, горя от любопытства: «Как думаешь, Минсок, в тех домах есть картины? А какими они могли бы быть?» Так почему бы ему просто не выйти на улицу и не посмотреть мир, не только тот, что спрятан в четырёх стенах? Не побывать где-нибудь далеко, не взобраться на самые высокие горы, уснуть под сверкающими звёздами, прогуляться по настоящему лугу? Жить, как настоящий человек.       — Какие глупости, — ответил на это Лухан с улыбкой. — Мы картины— не люди.       Персонажи картин не могут слишком долго находиться за пределами своих рам. Когда Лухан первый раз потерял счёт времени и провёл за разговорами с Минсоком целую ночь, он жаловался на слабость.       — Мне как-то нехорошо, — тихо сказал он, залезая обратно в свою раму. Минсоку Лухан показался бледноватым, но он списал всё на лунный свет.

***

      И поэтому, когда Лухан сказал, что ему нужно возвращаться, Минсок забеспокоился, осознав, что Лухан провёл снаружи почти весь день.       — Ты в порядке?       Лухан только один раз кивнул.       — В полном, — сказал он и поднялся, и от глаз Минсока не ускользнуло, что ему явно далось это с некоторым трудом.       — Не выходи завтра, отдохни.       — Но я же обещал. Я не дорассказал о Венеции.       Лухан жил там некоторое время у своего второго владельца.       — Мы можем продолжить как-нибудь в другой раз.       Лухан посмотрел на Минсока, и его глаза остановились на нём как-то слишком надолго, словно он впитывал в себя писателя. И ведь он всегда так делает, осознал Минсок. Смотрит так, что Минсок чувствует себя неловко и ему становится труднее дышать, и он не понимает почему.       — Я бы хотел остаться навсегда, — пробормотал Лухан.       Кончики его пальцев по поверхности там, где по другую сторону было лицо Минсока.       Не отрывая взгляда, он провёл по складке, что залегла между бровей Минсока, пытаясь разгладить его беспокойные линии. Затем он обвёл лицо, проведя по щекам, и остановился у уголка рта. Его пальцы замерли на губах. Как и глаза. Минсок знал, куда смотрит Лухан, губы резко пересохли, и он еле подавил желание их облизать. Он сглотнул, и на мгновение взгляд Лухана стал расфокусированным.       Время — странная штука. Снаружи оно бежит, но стоит на месте внутри их картин. Минсоку никогда не понять. Но в это мгновение время замерло везде.       Он не осмеливался пошевелиться, даже дышать. Он почти что чувствовал прикосновение. Оно покалывало кожу, словно крылья невидимой бабочки. Что-то трепетало в его груди. И он думал, что, наверное, это сердце.       — Спокойной ночи, Минсок, — сказал Лухан.       — Спокойной ночи, — прошептал Минсок.

***

      Наступила зима, время года Минсока. Окружающий мир менялся: пейзаж снаружи отдавался во власть белых красок, а внутри дома упала температура, почти что равняясь с той, что держалась в квартире Минсока. Он боялся, что Лухан подхватит простуду, потому как он был выходцем из весны, но олень был таким же живым и бодрым, как и прежде.       — Минсок! — радостно позвал Лухан. — Заморозь стекло.       Минсок подошёл поближе и подул. Мороз быстро оплёл поверхность ледяной паутиной, словно веточками добравшись до углов.       — Угадай, что я делаю?       Со своей стороны Минсок мог распознать только странные шевеления.       — А что ты делаешь? — рассмеялся он.       — Угадай!       Минсок продолжал смеяться, и, когда иней на окне растаял, он увидел по ту сторону Лухана, который одну ладонь раскрыл у подбородка, а вторую оттопырил сзади и странно двигал шеей туда-сюда.       — Я курица. Ты должен догадаться!       — Какая же это курица! — сквозь смех выдавил Минсок, дразня насупившегося Лухана, а тот защищался, говоря, что ещё какая курица, ведь он же даже сделал клюв и хвост!       Очевидно позабавленный, Минсок продолжил игру:       — Угадай, что это за буква?       — А? — предположил Лухан, прищурившись в попытке разглядеть форму за замёрзшим стеклом.       — О, — с улыбкой ответил Минсок, когда стекло снова стало прозрачным, держа кончики указательных и больших пальцев вместе. — Это А! — запротестовал Лухан. — С чего это О-то? Вот О, — продолжил возмущаться он и свернул все пальцы одной руки в трубочку и поднёс к глазам на манер монокля.       — Ладно, ладно, — засмеялся Минсок, — Ты победил. А это тогда что? — спросил он и согнул указательные пальцы, продолжая держать их вместе.       — Это… — Лухан умолк.       Это сердце. Минсок показывал сердце.       — Это О, — закончил Лухан, глядя в сторону.       На его щеках выступил лёгкий румяней, но Минсок посчитал, что ему показалось.       — Ты просто ужасно отгадываешь буквы.       Боюсь, как бы я не отгадал правильно. Вслух Лухан этого не сказал.

***

      Минсок осознал, что всё в его жизни в какой-то момент покрывается льдом. Даже Лухан.       Картины не особо задумываются о будущем. Времени в них не существует. Ничего в квартире Минсока не меняется. Цвета и тени остаются прежними, не существует дня и ночи, не сменяются времена года. Даже тот снег, что падает из прорехи в крыше, падает всегда одинаково. На потёртом ковре со временем не образовывается снежное покрывало. Через дыру в крыше не видно неба.       — Ты писал что-то?       Лухан прищурился. Ему помнилось, что последний раз в книге на столе Минсока были исписаны всего несколько страниц, а наверху чернели всего две-три строки. Сейчас же до конца оставалась всего треть. Весь разворот был исписан аккуратным почерком, по столу виднелись чернильные кляксы.Минсок мысленно подметил, что надо бы прибраться, чтобы хозяин не заметил.       — Да, я…       Правда в том, что он писал о Лухане.       Он заметил, что Лухан стал бледнее: не было тех полных жизни красных и жёлтых цветов, что бросились в глаза при первой встрече. Как если бы картина выцвела от продолжительного нахождения под прямыми солнечными лучами.       — Ничего особенного. Я же писатель, меня таким сделал мой любезный создатель. Вот я и пишу, — сказал Минсок. — Дурацкий художник. Лучше бы он нарисовал меня рок-звездой. Или ещё кем покруче.       Лухан рассмеялся. Минсок только сейчас заметил, что вышло у него это как-то с усилием. И что Лухан выглядит усталым и каким-то…       Прозрачным.       — Лухан… — позвал он. — Иди в свою картину.       — Но…       — Ты выглядишь не очень, всё хорошо?       И тогда Лухан посмотрел на него — тем взглядом, от которого всё внутри Минсока переворачивалось и стремилось зарыться как можно глубже.       — Всё отлично, — ответил он и подтянулся в раму, считая, что Минсок не заметил, с каким усилием он это сделал. — Спокойной ночи, Минсок.

***

      Минсок предупреждал Лухана, чтобы тот не выходил к нему, но он не слушался. Писатель считал, что, может, дело во времени года. В конце концов, Лухан — дитя весны. Может, просто зима — это не его… время, и оттого ему нездоровится. Это, к слову, почему-то расстраивало Минсока.       Может, он снова обретёт яркость, когда почувствуется приближение весны или же лета.       «Лёд начал таять», — в один день сказал он Минсоку. Он сидел по ту сторону, глядя в окно и наблюдая за тем, как наступает утро и солнце поднимается над красными крышами домиков вдалеке.       Под щебет птиц Лухан сидел у рамы Минсока, прислонившись к ней головой. Им повезло: когда пришла весна, хозяин дома поставил два небольших стола у окна для горшков с комнатными растениями, и теперь Лухан забирался на них. Минсок не спрашивал, но ему казалось, что Лухан уже не мог подолгу стоять. Неожиданный звук чистого голоса заставил Минсока вздрогнуть. Он не знал, что Лухан умеет петь.       — Я так долго не пел, что уже и забыл, что умею, — со смехом пояснил он. — Сейчас я уже плохо помню… Кажется, это часть задумки моей картины. Олень утренней зари. Маленькое робкое создание леса, что поёт свою песнь утреннему солнцу.       Он говорил, что песня просто взялась из ниоткуда. Он даже не мог точно сказать, слышал ли он её где-то или же она просто всегда была частью его существа.       Лухан воспевал богиню весны. Его чистый голос эхом разносился по пустому дому, наполняя его теплом и солнечным светом. Он восхвалял её красоту, пел о запахе после дождя, о пчёлах, кружащихся над цветущими маргаритками, о траве под ногами и аромате спелых абрикосов и клубники.       Минсоку так хотелось не быть зимой.       — Ты знаешь, что такое любовь?       Лухан повернул голову и посмотрел на Минсока сквозь стекло.       — Она в этой песне. В земле, в солнечных лучах, в цветущих маргаритках, в клубнике.       — Я никогда не пробовал клубнику, — отозвался Минсок.       — Я тоже.       — Как думаешь, она на вкус как ты?       Лухан на это рассмеялся. И впервые Минсок был рад, что художник сделал его писателем, да ещё и таким языкастым.

***

      — А ты попробуй и узнаешь, — как-то сказал Лухан, когда речь снова зашла о вкусе клубники. — Минсок, — позвал он, посерьёзнев. Поцелуй меня.       — Вот ты глупый, — ответил тот, но замер, когда Лухан шагнул вперёд и прильнул прямо к стеклу, ещё чуть-чуть — и его губы коснутся поверхности.       Всё это глупо, хотел сказать Минсок. Но Лухан был так близко, и Минсок чувствовал, как его затягивает, и сделал шаг вперёд, сердце бешено билось груди; он ждал, когда стекло начнёт мутнеть. Лухан внимательно наблюдал за ним и сам придвигался каждый раз, когда это делал Минсок.       Первым стекла коснулся Лухан. Минсоку казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, когда между ним и Луханом оставался всего один вздох; тот улыбнулся, совсем близко порхая ресницами.       Стекло сковало инеем, как только он коснулся его губами, по ту сторону Лухан вскрикнул и стал смеяться.       — Больно! — пожаловался он, скрытый морозным узором.       — Всё хорошо?       — Да, всё отлично, — отозвался Лухан, и, когда Минсок снова увидел его, тот похлопывал себя по губам. — Просто немного жжётся, — со смехом пояснил он. Минсоку было больно и жглось где-то глубже, внутри.

***

      Минсок уже не мог закрывать глаза на то, насколько прозрачным стал Лухан. Раньше он думал, что, может, ему просто кажется, но теперь он почти что видео сквозь него.       Это случилось одним летним утром, когда Лухан открыл окно и проскакал мимо его рамы. Лучи яркого полуденного солнца ворвались в дом, и Минсок едва не закричал, когда увидел стену напротив сквозь него.       — Ты исчезаешь! — в панике вскрикнул он, уговаривая Лухана вернуться к себе.       И остаться там.       Глаза Лухана блестели от слёз, когда Минсок говорил ему перестать       приходить к нему совсем.       Не говори так. Ты же не серьёзно.       Лухан, ты становишься прозрачным. В голосе Минсока слышались злость и потрясение, но ему было страшно. Страшно, что Лухан померкнет и исчезнет совсем.

***

      Лухан упрямился. Минсок пытался объяснить ему, что они могут говорить даже в своих рамах, но Лухан только капризничал, делал по-своему и не хотел ничего слушать.       — Лухан, прекрати! Пожалуйста.       Минсок злился из-за него самого и его ребячества.       — Я не хочу с тобой разговаривать.       Сердитый, Минсок сидел в своей изначальной позе и отказывался смотреть на Лухана. Он игнорировал его, что бы тот ни делал, как бы ни упрашивал. Лухан не знал, как тяжело ему было сидеть на месте, смотреть в эту книгу и её потёртые страницы и читать свои же собственные слова о том, как Лухан исчезал… и продолжает исчезать, пока тот самый Лухан отчаянно зовёт его с той стороны, буквально разбиваясь на части.       Минсок ненавидел Лухана за то, что тот не понимал. За всю свою жизнь он множество раз видел, как рассеивается и исчезает иней. И он не хотел, чтобы то же самое случилось с Луханом.       Минсок не знал, что за всю жизнь Лухана множество разбросали. У него постоянно менялись хозяева. Если Минсок был обречён навеки быть в плену зимы, то Лухан постоянно оказывался брошен и забыт. И он не хотел, чтобы то же самое случилось с Минсоком.       Вот что такое любовь.       Сдерживать свои собственные слёзы, чтобы не обращать внимания на пожалуйста, Минсок, ну пожалуйста, приглушённое стеклом. Не оставляй меня вот так. Притворяться, что не больно, хотя на самом деле очень и очень больно.       В конце концов Лухан сдался и перестал приходить.       Минсок наконец ссутулился и заплакал, вздрагивая всем телом от того, что держал в себе всё это время, ветхие страницы были мокры от слёз, и все слова на них поплыли.       Картины не устают, но они чувствуют себя так, словно прожили тысячу лет: каждая косточка в теле, каждый его миллиметр болит. Он плакал долго. В квартире было так же холодно, как и всегда, и четыре стены, которые он звал своим домом, не дарили ему утешения. Даже в его собственном мире у него не было друзей, и одинокий писатель был одинок как никогда прежде.       Он скучал по Лухану, очень сильно. Он хотел спросить, могут ли они начать сначала. Быть может, они могли бы начать с простого привет, которым обменялись ещё из-за своих стёкол. Быть может, они могли бы существовать вот так, в трёх метрах друг от друга, пусть и в двух разных мирах.       Ты сам не понимаешь, о чём просишь меня?       Он помнит, как Лухан спросил его в последний раз, когда они разговаривали.       Они перестали говорить друг с другом.       Есть в картинах понятие глубины, отчего тебе кажется, что ты видишь километры, хотя знаешь, что за ними лишь толщина холста. Между их рамами всего несколько метров, но тысячи световых лет, бесконечность — это расстояние меж двух разбитых сердец.