Рамы // Frames

      Всё время Минсок жил один.       Он жил в маленькой старой квартире викторианской эпохи, навеки застряв в зиме. Всё вокруг было серым и угрюмым; стены все облупились, двери вели в никуда, а в камине не горел огонь. Было ужасно холодно, но это его не особо волновало. Куда больше его волновало то, что внутри квартиры было совершенно нечего делать.       Предметы в рамах не устают, по крайней мере так, как люди. Но иногда они начинают скучать. Представьте, что вам придётся всю свою жизнь провести, застряв в крошечной квартирке, в одном единственном мире, ограниченном с четырёх сторон. Минсок проклинал свою удачу за то, что ему не нарисовали вместо этого, например, пейзаж, где он мог хотя бы резвиться на поле, делая колесо рядом со стадом невозмутимых коров.       Его единственным развлечением было наблюдение за внешним миром, но и там последнее время не происходило ничего хоть сколько-нибудь занимательного. Рама Минсока жила на стене в коридоре, который соединял кабинет, расположенный особняком, с остальной частью дома. Раньше за чтением и работой много времени там проводил отец семейства, иногда Минсок видел его дочку, маленькую девочку с хвостиками, которая бегала по коридору, крича: «Аппа! Аппа!»       Ныне маленькая девочка уже была старой женщиной. Она продала дом после того, как умер её отец. И с тех пор Минсок всегда был один, наблюдая, как тени на противоположной стене знаменуют смену дня и ночи, и, заброшенный, ждал дом.       Пока однажды…       

***

      Минсок просто сидел без дела, как вдруг услышал шум. А затем неожиданно мимо стали ходить люди. Много людей. Он едва не забыл принять свою позу: сидеть по середине полотна, писать и выглядеть подавленным. Нет, не спрашивайте почему, этого он не знал, его картина называлась «Одинокий писатель», как будто бы в этом было что-то красивое. Не видя людей много лет, он уже отвык быть настороже, разгуливая внутри рамы слишком уж беспечно. А картинам нельзя быть такими свободными и беззаботными.       Он подумал, что это появился новый владелец или же что дом вскоре перепродадут или перестроят, когда увидел, как стали выносить мебель. Ему было интересно, придут ли они, чтобы снять и вынести и его. Запрятать на чердаке или же выкинуть. При мысли об этом ему взгрустнулось.       Его раму накрыли тканью, и Минсок готовился к худшему. Ожидание было мучительным, но, к его удивлению, чуть позже, спустя пару дней или, может, недель — он не мог сказать точно, внутри картин не было понятия времени, — он смотрел всё на ту же стену, только свежевыкрашенную. Оказалось, что они просто обновили коридор. Починили даже пол. Минсок был тронут. Кому-то на самом деле настолько нравилась его странная, унылая картина, что он даже оставил её. Ему бы очень хотелось, чтобы его художник изобразил на картине кошку или огромного плюшевого мишку, чтобы обнимать их в такие моменты. Но он не изобразил… Посему Минсок спасался тем, что обнимал настольную лампу.       Вне его рамы угадывались неясные черты оживлённого движения. Минсок в своей позе ждал, а ремонт тем временем охватил весь дом.       Шли дни. Постепенно дом принимал новый и свежий вид и становился всё тише по мере того, как люди заканчивали свои дела. Была вкручена последняя лампочка и переступила порог последняя пара обуви, и оставшаяся пыль стала оседать на новый ковёр. Как только движение совсем прекратилось, Минсок потянулся и стал выглядывать, любопытствуя, каковы же новые обитатели и их дом. Ему нравился новый цвет стен, но он так жалел, что не может посмотреть, что они сделали с остальной частью дома.       Представьте, какого было его удивление, когда, выглядывая из своей рамы, он заметил на противоположной стене ещё одну картину.       Она висела напротив окна, которое было слева от Минсока. Рама была позолоченной, чуть больше, чем его. На картине был изображён луг: полевые цветы разноцветными — красными, фиолетовыми, голубыми и жёлтыми — пятнышками расцветили высокую траву, а на заднем плане возвышался густой лес. Цвета были такими насыщенными, такими полными жизни, что Минсок почувствовал живописную зависть. А по середине её был красивый мальчик с рогами на голове, греющийся в свете раннего солнца, и так он очерчивал его профиль, что Минсоку невольно подумалось, что он никогда прежде не видел весну.       Он понял, что не дышал и стоял слишком близко к раме, только тогда, когда вздохнул, и стекло перед его носом замёрзло.       Ой. Он отодвинулся.       — П-привет? — эхом раздался в коридоре чистый мягкий голос.       Минсок снова выглянул, когда туман слегка рассеялся. На той стене его встретила пара глаз.       — О! — вскрикнул он от удивления и, вытянув шею в попытке разглядеть нового жильца, потому как его рама была далековато, неуверенно ответил: — Привет.       В глазах появился смешливый огонёк.       — Я не был уверен, стоит ли тебя позвать… Привет, я Лухан, — мальчик помахал, подходя ближе к своей раме. — Олень утренней зари.       Минсок застыл. Олень утренней зари. Его взгляд приковали золотые рога, сверкающие в свете солнца, льющимся через окно, они контрастировали с ярким задним планом. Он почти чувствовал, как солнечные лучи касаются высокой травы и полевых цветов, синих и фиолетовых теней, таящихся за стеблями, видел, как они отступают с наступлением утра. Это кольнуло его — ведь мальчик всего лишь сказал ему название своей картины, и Минсок выпустил вздох, который неосознанно держал в себе.       Он думал, что никогда в жизни не слышал более красивого названия — или более красивого имени. Лухан. Два слога разнеслись по коридору и принесли в вечно холодный мир, в котором жил Минсок, тепло восходящего солнца. И надежду.       — Минсок, — представил он. — Одинокий писатель.       Он с сожалением подумал о том, что его название даже на немного не такое красивое, а наоборот — грустное и унылое.       Но, возможно, не для Лухана, который кивнул и лучезарно ему улыбнулся.       — Приятно познакомиться, Минсок.       И эти три простых слова потрясли мир Минсока, как ничто и никогда прежде. Приятно познакомиться. Звук его имени, его настоящего имени, сказанного именно при обращении к нему. Не названия, указанного на картине или в каком-нибудь непонятном в буклете. Только его, простого и настоящего.       Одинокий писатель думал, что теперь он уже не так одинок.       — Ты всегда был здесь?       Минсок как обычно стоял на безопасном расстоянии от стекла, в то время как Лухан прислонился к своему. Они убедились, что в доме никого нет, новый владелец ещё не въехал, и решились начать диалог.       — Сколько себя помню, — ответил Минсок. Он смутно помнил какие-то галереи, но не так много. — А ты?       — Переезжал несколько раз. У меня было четыре хозяина.       Лухан зевнул и потянулся.       — Эта поза такая неудобная.       — Это да, — согласился Минсок. — Но тебе хотя бы видно то, что происходит за окном. А у меня есть только… стена. И… — он махнул рукой, делая бесполезное добавление: — Ещё стена.       В уголках губ Лухана залегла улыбка, которая не достигла Минсока — слишком неуловимой она была, чтобы заметить её с расстояния.       — Однажды я видел громадную демоническую кошку, — сказал Минсок, вспоминая, что ещё он видел помимо этой несчастной стены.       — Демоническую? — нахмурился Лухан.       Минсок энергично закивал.       — Тогда была буря. Я сначала не понял, что это — только слышал громкие звуки, будто кто-то скребётся. А потом вдруг откуда ни возьмись — огромная пушистая чёрная тень с клыками, прямо у меня перед глазами. И как завопит! И даже не говори, что это обычная кошка. Могу поклясться, у неё были красные глаза, — он замолчал на секунду. — Я кричал как девчонка.       Лухан рассмеялся — просто и легко, в его глазах сверкнул огонёк, прежде чем они превратились в совсем щёлочки над рядом ровных, белых зубов. Минсоку подумалось, что он на самом деле красив — как ни что другое не было в его крошечном мирке. Разнёсся лёгкий, воздушный смех, и Минсок подумал, что ему впервые хочется что-то запомнить. Картины живут очень долго, но обычно они только и делают, что ведут праздный образ жизни и ждут, пока мир вокруг живёт своей жизнью. Им нет никакой пользы от воспоминаний.       — С тех пор я очень боюсь кошек. А ещё я пару раз видел беспризорных детей, когда дом был пуст. Что ты делаешь?       — Погоди, — ответил Лухан, возясь с чем-то. Минсок попытался вывернуть шею ещё сильнее, чтобы посмотреть, но стекло снова запотело. Вот проклятье.       — Что ты там делаешь?       Всё было настолько размыто, что едва угадывались очертания. Когда туман рассеялся, он с удивлением обнаружил прямо перед собой Лухана.       — Привет!       Лухан лучезарно улыбался ему.       — Как…       — Я просто вылез. А ты разве не можешь так же?       — Нет… — Минсок смотрел не отрывая глаз, не в силах подобрать слов. Лухан… вблизи был ещё красивее. Не ослепительный, каким он был внутри своей рамы, но освещённый лунным светом.       Минсок моргнул только тогда, когда Лухан, хихикнув, помахал рукой прямо у него перед лицом.       — Ты как, в порядке?       Их глаза находились на одном уровне. Лухан, возможно, был выше его, но рама Минсока висела чуть выше. Ему было интересно, какого на самом деле роста Лухан, если бы они сейчас стояли на земле вдвоём, лицом к лицу.       — Я просто вытащил стекло, чтобы выбраться. А ты своё не можешь?       Лухан вскинул бровь.       — Ты до этого ни разу не пробовал? Обычно это очень легко…       Но Минсок мог лишь смотреть, как Лухан кладёт руки на раму, исследуя её пальцами вдоль и поперёк, иногда аккуратно надавливая на стекло. Что-то сжалось у Минсока в груди, когда ему захотелось прислонить свои руки туда, где были руки Лухана.       — Если ты возьмёшь стекло вот здесь и…       — Я не могу прикасаться к нему, — сказал Минсок, наконец осознав название своей картины. Проклятие одинокого писателя, обречённого на вечное одиночество, и всё, к чему бы он ни прикасался, превращалось в зиму. — Я не могу даже слишком близко подходить к нему. Оно покрывается льдом, когда я касаюсь его.       Он поднёс руку к стеклу, и оно замёрзло от его прикосновения. Лухан ошарашенно отскочил назад. Только спустя время стекло вновь стало чистым. Что-то перевернулось у Минсока в груди, когда он увидел, что Лухан исчез. Он быстро повернул голову влево и с облегчением обнаружил Лухана, копошащегося внутри своей рамы.       — Что ты делаешь?       Лухан в ответ только проворчал что-то про тяжесть.       — У меня нет стула, — сказал он, пытаясь отдышаться, и подкатил бревно к раме Минсока.       — Что вообще…       И Минсок засмеялся. Лухан вытащил бревно, растреклятое бревно, из своей картины, чтобы сесть.       — Ты правда…       Лухан просто улыбнулся:       — Так гораздо удобнее.       — Но тебе не надо было тащить бревно.       Минсок всё ещё смеялся, его глаза исчезли, превратившись в полумесяцы. Его смех был звонким и заразительным, и такого смеха этот дом не слышал ни разу с момента своего основания.       — Я хочу поговорить с тобой. И так лучше. Ты тоже можешь подвинуть стул.       Лухан подпихнул бревно ещё ближе.       — А ты видел ещё каких-нибудь кошек? — спросил Лухан, и его рот растянулся в улыбке. — Скажи, Минсок, а я первая картина, которую ты видишь?       Минсок почувствовал, что его маленькая старая квартирка уже не такая старая и холодная.       Картинам нет особой пользы от воспоминаний, но если завтра утром стена перед ним окажется пустой, то ему хотелось бы хотя бы запомнить это.       

***

      Но рама напротив осталась — к облегчению Минсока. Она была на прежнем месте и на следующий день, и на следующий после следующего, и на следующий. И потихоньку они говорили всё больше.       Наступила весна, и восхищённый Лухан рассказывал ему о пейзажах, обо всём, что происходит за окном.       — Жаль, что ты не видишь! — воскликнул он, стоя на носочках у окна.       И мне. Мисок улыбнулся.       — А за твоим окном пейзаж когда-нибудь меняется? — спросил Лухан, имея в виду окно на его картине.       — Нет… Он просто… серый.       — Грустно как-то, — расстроился Лухан. Это было просто до ужаса прелестно, и Минсоку было интересно, в том ли дело, что он «олень», поэтому ли у него надутые щёки и выпяченная нижняя губа, при виде которых щекотало в животе. Лухан сказал, что он хотел бы, чтобы внутри картины всё могло меняться, чтобы Минсок тоже видел, как сменяют друг друга времена года, видел облака, которые плывут по небу, принимая причудливые и забавные формы — вот это, например, было похоже на бабочку, а вон то больше напоминало медведя. А потом добавил задумчиво, что ты, Минсок, заслуживаешь такого прекрасного вида за окном и даже больше.       — Лухан?       — Мм?       Никто ещё никогда не хотел для Минсока облаков.       Минсок хотел сказать ему что-то, но замялся, когда Лухан повернулся и посмотрел на него, выжидающе моргая оленьими глазами. Живот сделал непонятный кульбит, и Минсок закрыл рот, оставив слова невысказанными на кончике языка.       — Я хотел бы посмотреть на это с тобой, — сказал он вместо этого спустя мгновение.       Взгляд Лухана стал мягче.       — Я бы тоже хотел, Минсок.       Лухан улыбнулся и снова стал смотреть в окно. Минсок снова стал смотреть на него. То, как освещали его настоящие лучи солнца, совсем отличалось, и его картина в сравнении с реальностью смотрелась грубо и дешёво.       Лухан сиял, словно подсолнух, цветущий так ярко и полный жизни.       Прекрасный вид из окна Минсока.       — О, у меня появилась идея!       Лухан неожиданно вскочил.       — Погоди, я просто немного боюсь высоты…       Он стал аккуратно карабкаться на бревно и, забравшись, потянулся к раме Минсока.       — Ты что делаешь? — спросил Минсок, обеспокоенно наблюдая за действиями Лухана.       — Не думаю… Ух, как высоко кажется.       — Лухан… — начал было Минсок, волнуясь, потому что Лухан стоял на бревне, который выглядело не очень устойчиво, и он чувствовал, как его рама чуть трясётся.       — Нет, похоже, что…       Лухана, погрустнев, наконец спустя на пол.       — Прости, Минсок. Я думал, что у меня получится снять твоё полотно, хотя бы на чуть-чуть, чтобы ты тоже увидел пейзаж…       Минсок был ошеломлён. Впервые кто-то заботился о нём так.       — Оно слишком тяжёлое, я не могу его удержать.       Лухан раздосадованно вздохнул, и разочарование охватило каждую его мягкую черту. Он выглядел таким печальным, покусывая губы, словно ребёнок. Минсок хотел заговорить, но не стал.       Он не знал, что сказать. Лухан был первым, из-за кого Минсок чувствовал, что его существование имеет значение, первым и единственным, кто вообще думал о нём и хотел чем-то поделиться.       В мире за пределами его полотна это мгновение с большой вероятностью могло бы стать тем моментом, когда Минсок влюбился — неожиданно, неизбежно. Если бы его художник нарисовал ему сердце; если бы его мир, ограниченный одной-единственной рамой, был настолько реален, чтобы в нём можно было влюбиться; если бы картины могли позволить себе такую роскошь — тогда бы, возможно, Минсок осознал. Возможно, у него был бы шанс.       Только Минсок ничего не сказал, даже когда Лухан, чьи глаза были скрыты за волосами, встал на носочки и уткнулся в стекло.       — Прости, Минсок… Я бы очень хотел… Но я не могу разбить тебя, — прошептал он так близко, что Минсоку подумалось, что он мог бы поцеловать его прямо сейчас.       — Лухан… — прошептал он в ответ, смотря, как Лухан прислонился лбом по другую сторону стекла и постучал костяшками по поверхности. Слова, что хотел сказать Минсок, растворились на его губах задолго до того, как достигли стекла.       Минсок хотел мира, где бы не было рам… Где бы не было зимы.