Танцуй, Саломея

«Молодой сириец: Она похожа на голубку, которая сбилась с пути... Она похожа на нарцисс, дрожащий на ветру... Она похожа на серебряный цветок» Оскар Уайльд «Саломея» Когда Надир вернулся домой, еще даже не рассвело. Крадучись, чтобы не разбудить Дариуса, он вошел внутрь квартиры, сразу же отправившись в свои апартаменты. В спальне догорали свечи, заботливо расставленные верным слугой, и их золотистое сияние напомнило Персу об одном важном деле, которое поручил ему Эрик. Засунув руку во внутренний карман сюртука, дарога вытащил сложенный в несколько раз белоснежный лист бумаги и аккуратно, чтобы не повредить сгибам, открыл записку, адресованную дирекции оперы. Написанное заставило его улыбнуться: он мысленно вообразил искаженные лица господ Ришара и Моншармена. Однако до вручения записки оставалось еще несколько часов, поэтому положив письмо на прикроватный столик, он скинул тяжелый синий сюртук и, улегшись поверх заправленной покрывалом кровати, тут же уснул. Утро было пасмурным. Почти с самого рассвета, который проник почти не замеченным, на улицах Парижа лил дождь. Серые тучи низко висели над городом, проткнув свои мягкие, словно вата, тела шпилями башен соборов. Тихо и скоро ездили кареты по бульварам, и от горячих лошадиных крупов поднимался пар, простой же люд кутался в мокрые плащи и прятался под зонтиками – кособокими, вывернутыми едва ли не наизнанку. Быстрыми, спотыкающимися из-за скользких ступеней шагами, Надир вошел в здание Гранд-Опера. Вестибюль творения Гарнье был на удивление пуст и безлюден. Только одна консьержка, отлично знавшая дарогу, сидела за административным столом неподалеку от дверей. К ней-то он и направился: — Мадам Леблен, доброе утро, – вежливо кивнул Перс пожилой женщине, – Не знаете, где могут быть в столь ранний час господа Моншармен и Ришар? — Они в зале, на генеральной репетиции, – кисло ответила старушка. Поблагодарив консьержку, Надир тотчас взошел на балюстраду и вскоре оказался в фойе. Он бывал здесь вот уже почти 15 лет, поэтому главный зал, находившийся в глубине здания, не составило найти труда. Еще только подходя к высоким, коричневым дверям он издали услышал знакомую музыку увертюры балета «Жизель». Бесшумно приоткрыв дверь. Перс встал у самого входа и начал искать глазами Ришара и Моншармена. Обнаружились они на одном из первых рядов, в окружении именитых работников оперы и актеров, не занятых в постановке. Прищурившись, Надир увидел, что среди них была одна из прима-балерин Сорелли. И тут дверь предательски скрипнула, огласив короткую паузу отвратительным, протяжным звуком. Несколько десятков голов повернулась в его сторону: — Ааа.…Это вы, месье Перс, — протянул Фирмен Ришар, – Снова явились в Оперу ее неизменным поклонником, а? — Возможно, – не обращая внимания на грубый тон, кивнул Надир, – Но у меня кое-что для вас есть. Эта новость не изумила директоров: — Правда? – усмехнулся вслед за своим коллегой Арман Моншармен, – И что же это? Дарога, выпрямившись, прошел через громадный зал и достал из кармана ту самую записку: — Письмо, – коротко сказал он, протягивая его Ришару, – Прочтите. Поджав губы, Ришар принял листок и, наклонившись к Арману, зачитал послание: « Уважаемые директора! Я имел честь вернуть вам двадцать тысяч франков и исчезнуть с вашего поля зрения. Однако непредвиденные обстоятельства заставляют меня просить вас о маленьком, прощальном одолжении: вернуть мне ложу номер пять на сегодняшний вечер на «Жизель». Надеюсь, что ходатайствую не так уж о многом. Ваш верный друг, П.О.» Красные строчки, написанные неуверенным, спотыкающимся, но зато каким знакомым подчерком, заставившим побледнеть их обоих. Моншармен во все глаза выставился на Перса: — Кто вам дал это? — произнес он, нервно озираясь вокруг. Надир не повел и бровью: — Спросите мадам Жири, кто посылал вам письма через нее, – холодно заявил дарога, – Вот и найдете ответ. — Что?! — вскричал Ришар, мгновенно вскакивая на ноги, – Опять шутки Призрака?! Слово «призрак» волшебным образом подействовала на оперный люд: все смертельно побледнели. — Понятия не имею, – парировал Перс – Я всего лишь посредник. Директор едва удержался на ногах от злости и страха: — Да к черту все! – взревел он, – Я думал, это дурацкая история кончилась! Моншармен! – продолжал он, оглядываясь на компаньона, – Что вы думаете о «П.О.»?! Второй директор задумчиво и напряженно сидел в кресле, положив голову на руки, и вопрос Ришара не застал его врасплох: — Мы разберёмся с ним, – сказал он, – Только сначала надо закончить репетицию. — Какая репетиция, если этот мерзавец пытается сорвать нам весь спектакль?! – гаркнул Ришар, начиная кружить перед сценой, – Нужно вызвать комиссара Мифруа! Моншармен покачал головой: — В прошлый раз, когда пропала Кристина Даэ, он не смог найти ничего. Какой прок нам от него сейчас? — Да мне плевать! – по-настоящему взорвался его компаньон, – Сегодня танцует месье Виан де Ла Руж! Весь Париж собирается в Гранд-Опера нынче ради того, чтобы взглянуть на него! Делайте что хотите, лишь бы Призрака Оперы не было на «Жизели»!!! — Призрака Оперы? Кто такой Призрак Оперы? Перс недоуменно повернул голову в ту сторону, откуда исходил звук и застыл… Нефритовым осколком впился в него взгляд пары глубоких, зеленых, как свежая листва, глаз. — Скажите мне, таинственный гость с Востока, кто же такой этот Призрак Оперы? – повторился вопрос. Еле сообразив, что слова обращались к нему, Перс на секунду зажмурился и, подняв веки, увидел в нескольких метрах от себя высокую, до невозможности хрупкую фигуру, одетую в черное трико и мягкие балетные туфли. — Почему же вас интересует Призрак Оперы? — не преминул спросить Надир, повернувшись к вопросившему всем корпусом. Холодная усмешка заиграла на губах человека: -Это уже не касается вас. Однако пропускать мимо ушей вопросы совсем не вежливо. Будьте любезны ответить мне. — Месье де Ла Руж… — промямлил Арман Моншармен, легонько отталкивая дарогу назад, – Призрак Оперы это…дурная шутка. Ришар последовал примеру своего компаньона: — Да, месье, отвратительная шутка, которая преследует нас уже полгода, – сказал он, стараясь не смотреть на того, к кому были обращены слова, – но она совершенно безвредна… — То-то вы столь обеспокоены присланной вам запиской, – продолжал танцор, бесшумными, легкими шагами идя вдоль сцены, – неужели здесь есть какая-то тайна…Призрак оперы, – повторил он, словно смакуя произнесенную фразу, – Какая вздорная кличка! — Вот уж воистину верные слова. Приятно, что такой знаменитый и умный человек тоже считает всю эту историю бредом! – поддакнул Ришар, опускаясь обратно на кресло, – Вы даже не можете представить как… — Что он хочет? Лица директоров резко побледнели: — Что?! – в один голос воскликнули они, уставляясь на Ла Ружа Танцор устало прикрыл глаза: — Я повторяю: что требует от вас этот Призрак в записке? – хладнокровно поинтересовался он. Повисла неловкая пауза. Ришар и Моншармен растерянно оглядели друг друга и наконец, один из них произнес: — Он хочет… — запнулся Арман ,– Ложу номер пять на сегодняшний балет. — Судя по всему, там танцую я, не так ли? – соблазнительно вздернул бровь Ла Руж, отчего кордебалет счастливо зашушукался. Директора уныло кивнули: — Да, вы не ошиблись. — Пусть забирает, – коротко бросил Виан Вновь обрушившаяся тишина произвела эффект замедленной бомбы. У Ришара отвисла челюсть от удивления. -Что вы сказали…? – проронил кто-то из рабочих сцены. Ледяные, равнодушные глаза стрельнули в его сторону: — Я не в состоянии постоянно повторять свои слова, – презрительно произнес он, одновременно растягиваясь для фраппе*– Пусть ваша «дурная шутка» получит пятую ложу, если так мечтает увидеть меня сегодня! – он метнул раздраженный взгляд на готовившихся возразить директоров, – Я сказал. Перс украдкой оглядел всех присутствующих: на их лицах во всей красе играло полнейшее изумление. Особенно директора и кордебалет выглядели нелепо и испуганно. Самые младшие балерины, белые как лилии на кладбище Пер-Лашез, стояли с приоткрытыми ртами и сжатыми кулачками от того невообразимого решения, совершенного на их глазах. Их кумир, их бог только что совершил настоящее безумство! Не зная, даже не догадываясь, кто такой Призрак Оперы, он повелел дать ему просимое! Непостижимо! Стоящая ближе всех своих подруг, Малышка Жамм не смогла сдержать удивленного писка, и тут же была проглочена толпой. Никто здесь не смел, перечить новому Вестрису* Моншармен, нервно кусая губы, пролепетал: — Хорошо, месье де Ла Руж. — Как вам будет угодно, – поддакнул Ришар, поспешно закрываясь свежим номером газеты, – Думаю, нам стоит продолжать репетицию. И все начали возвращаться на свои места. Пользуясь общей суматохой, Перс склонился над ухом директора: — Так каков же ваш вердикт по поводу записки? – тихо спросил он. Ни один, даже самый дорогостоящий танцор не имел права решать за директоров. Ришар сурово скрестил руки на груди: — Вы сами видели, – ответил он, нахмурившись, — Месье де Ла Руж сделал выбор, и нам остается лишь подчиниться. — Вам — подчиниться?! Ради чего? — Поймите меня правильно – везде ради выгоды приходиться идти на уступки, — отчеканил Фирмен и крикнул дирижеру, стоящему за пультом, – Господин Дюпре, начинайте! Разговор был закончен. Привычным жестом, оправив полы сюртука, дарога направился к выходу из зала. Лишь у самых дверейон рискнул оглянуться назад и узрел застывшего в первом арабеске* танцора. И в эту минуту их взгляды встретились: презрительно-равнодушные глаза, цвета изумруда, сверкнули, и Надир неожиданно для самого себя отвел взор. Перс был наслышан о Виане де Ла Руже. Этот танцовщик имел оглушительный успех по всему миру, но не один человек доселе не смог объяснить ему, в чем заключался талант этого месье. Все возбужденно отвечали односложное — это надо видеть своими глазами. «Что ж, сегодня этот день настанет» — подумал Надир и вышел из зала, предусмотрительно и бесшумно прикрыв за собой дверь. Этим вечером Опера блистала. Казалось бы, еще ни один спектакль, проходивший здесь с самого открытия, не имел такого грандиозного успеха, как «Жизель». Конечно, ранее упомянутый балет давался во дворце Гарнье далеко не первый раз. Однако та незримая сумятица, волнение, возбуждение и множество других чувств, томившихся в ожидании быть выпущенными наружу, еще никогда в таком объеме не наполняли сердца гостей и зрителей, подъезжающих к Гранд Опера в роскошных экипажах. Казалось, что весь высший свет Парижа собирался в этот весенний день здесь, уповая увидеть прекрасную постановку. Люди, выходили из фиакров, карет и поднимались в фойе, где их ожидали услужливые работники, предлагавшие проводить господ в их ложи и ярусы. Искрились брильянты и сапфиры, вправленные в оболочки из золота и серебра, искусно созданные ювелирами с Вандомской площади и отовсюду сочился аромат духов лучших парфюмеров Парижа. И лишь раек выглядел не столь дорого и ярко, как партер и балконы – там собиралась интеллигенция и студенты престижных университетов. Обычно пустующие в будние дни места третьего яруса теперь были заполнены до отказа. Люди, казалось, сидели друг у друга на коленях, тесно прижавшись к бортикам и колонам. Даже в бенуарах было не протолкнуться: везде, куда не опустился бы взгляд, был блеск драгоценностей, дорогих тканей и выжидательных улыбок публики. Богатых, красивых, беспечных людей. Он видел их всех уж точно не в первый раз. Эти обнаженные в оскале зубы, холодная, невозмутимая игра эмоций на лицах. Род человеческий был отвратительным актером: пошлым, слишком наигранным, в большинстве своем одинаковым. Он не умел ценить неординарность – его привлекала лишь голая, выставленная на показ посредственность, крикливо демонстрирующая свои ужасающие стороны. Он же ненавидел балет. Пусть там и была музыка, местами даже весьма вопиющая о самом сокровенном, но ее убивало одно: движения. Они являлись его основой, воплощающей все чувства героев. Они могли дать пищу для зрелищ, но не для вдохновения. Прежде он нечасто посещал балеты. А если и шел, то из-за снедающего душу одиночества. Там, незаметный среди мириад людей, он погружался в бездну музыки, уплывая в миры своих мыслей. Музыка помогала ему справляться со страхом, изо дня в день преследующим его. Необъяснимый, безотчётный ужас вцеплялся в его грудь и рвал сердце на части. Он никогда не мог совладать с ним, и только звуки могли повергнуть его в кратковременный рай, в туманное, непредсказуемое забвение, приходившее так же внезапно, как и бесследно исчезавшее. Это было единственным противоядием от страха, липкими, обжигающими пальцами гладивший его беззащитную душу… И вот темные, безлюдные коридоры. Холодное дыхание опустевших грим уборных и слои пушистой пыли, коврами укрывавшие мебель, стены, полы. И тишина. Тишина, следующая попятам и выглядывающая из-за каждого угла в своем безликом, сером саване. Вечная спутница одиночества. Она брала за костлявую руку и вела вперед по лабиринту Аида, раскинувшегося под дворцом из мрамора и золота, пока снова не указывала путь к той самой комнате… Снова она, маленькая, невзрачная, все еще наполненная запахом цветов, гримерная, находящаяся в отдалении от жилого крыла. Слабый свет газовых фонарей освещал наружные двери со следами от позолоченной таблички верхнем правом углу. Едва заметные, черные точки от гвоздей стигматами въелись в выкрашенное светлой краской дерево. Подушечки пальцев гладили потемневший квадрат бывшей вывески и, натыкаясь на торчащие щепки, непривычно дрожали, но продолжали свой путь, не обращая внимание на боль. Ведь когда-то здесь была надпись. «Кристина Даэ»… Эрик нажал на ручку двери и тут же отпустил, встретив сопротивление. Гримерная была заперта. Хотя не чему было удивляться – ее обитательница покинула ее стены еще месяц назад. Однако до сих пор сквозь замочную скважину доносился едва уловимый тонкий аромат – лаванда и море… Так когда-то пахли ее волосы, льняные волнами спадающие с ее маленькой, прекрасной головки. Впервые он услышал его, держа юную хористку на руках у фонтанчика слез.…Каким же неповторимым показался он ему тогда – ее чудесный, как ветер, дующий с Ла-Манша, запах, который наполнял все вокруг – даже его пахнущие смертью руки, казалось, окунулись в благовония, а голова его закружилась, опьяненная счастьем. Тогда… Все было наполнено грядущей радостью, и ничего не предвещало того краха и боли, что последовали дальше. Не было ни Лиры Аполлона, не было поворота скорпиона и признания на улице Риволи. Ничего не было. Только ее голос и запах… На веки вечные… Эрик открыл глаза. Ему все еще казалось, что он стоит у двери грим уборной Кристины, хотя в щелке приоткрытых портьер ложи, медленно гас свет, и публика поспешно умолкала. Пора было идти. Он все-таки обещал Персу посетить балет. Он не мог его терпеть, но шел, чтобы найти лекарство уже не против одного страха... Против боли, всепоглощающей и мучительной. Привычной, знакомой до мельчайших деталей дорогой он вошел вовнутрь и в бархатистом сумраке ложи узрел каракулевую шапку у самого бортика: — Здравствуй, Эрик, – произнес Надир, медленно поворачиваясь, услышав легкие шаги, – Как себя чувствуешь, мой друг? Пройдя несколько рядов кресел, Эрик мягко опустился на первый ряд подле перса. — Я умираю, дарога…. – глухо сказал он. Рука Надира с опаской сжала его костлявое плечо: — Прекрати… — лишь смог прошептать Перс, – Брось эти игры со смертью. Я все равно не позволю ей забрать тебя… — Ты уже сидишь рядом с трупом.…В чем смысл тогда, дарога? Объясни мне... я слышу шорох перьев ангелов… — золотистые глаза печально сверкнули, – Эрик скоро станет прахом и исчезнет. Только есть ли прибежище для таких как я? Бога ведь-то и нет…. Его тонкое тело резко подалось вперед. — Эрик, Эрик! – воскликнул Надир, спешно хватая его за плечи, удерживая от падения, – ты слышишь, слышишь меня? — Нет,…нет… — потухшие провалы глазниц нашли ореховое лицо в сумраке ложи, – ты знаешь, почему я заслужил это? Почему познал в жизни одну только боль…Мне страшно, так страшно, Надир, – до невозможности худые пальцы уцепились за синий сюртук, – Я не хочу вечно страдать…! И неожиданно с наполовину закрытых шелковой маской губ сорвался шумный вздох: — Кристина… — в черных омутах заплясали искорки пламени, – как ты оказалась там…? Взгляд Перса в мгновение ока метнулся к тому, что приковало внимание Эрика. Не мизансцене стояли Альберт и Жизель. Оба на полу пальцах, застывшие в позиции, раскинувшие руки навстречу друг другу. — Друг мой…— Перс отчаянно старался, чтобы его голос не дрожал, – Ты бредишь. Это не Кристина, – он снова обернулся к сцене и перед глазами все поплыло… Граф стремительно закружился на месте и длинным па марше* ринулся к своей возлюбленной. В ней-то потом, уже после балета, завсегдатаи признали Сорелли. Но что было с примой? Словно ученица начальных классов она неловко и как-то деревянно отвечала своему партнеру, периодически замирая после каждого глисса*в ожидании ответа. Ведь с сороковых годов Париж забыл о мужском танце. Он полностью вышел из обыкновения, с посредственным успехом замененный действом танцовщиц-травести. Но теперь с появлением этой диковинки все восхищенно затаили дыхание. Ни одна даже самая грациозная и изящная девушка не могла сравниться со стоящим в ярком свете прожекторов существом. Казалось, что Виан де Ла Руж не обладал полом – он просто был воплощением танца со всей его природной безупречностью. Воздев тонкие, как у греческой статуи руки, он резко взмахнул ими, будто пытаясь разорвать воздух вокруг себя, и рванулся вперед. Единым невесомым прыжком, он взлетел вверх и завис в нескольких футах над сценой. И публика, прибывающая в восхищённой горячке, вздохнула. Каждый антраша* и пирует, которые помогали ему буквально парить над сценой, выполнялись безукоризненно и настолько грациозно, что не было сомнений – сам бог танца сегодня спустился с небес, чтобы поразить смертных своим талантом. Никому не было дела до кордебалета, Ганса*и даже самой несчастной Жизели — Сорелли. Виан де Ла Руж затмил всех. Таков был вердикт этого вечера. Ближе к концу балета, на силу оторвав взгляд от танцовщика, Надир посмотрел на сидящего рядом с ним Эрика: черная маска не выдавала эмоций. Зато все тело, вплоть до костлявых, затянутых в перчатки пальцев, напряженно вцепившихся в подлокотники кресла, дрожали. Неужели бедный, несчастный Эрик видел в Сорелли Кристину? Да, несомненно, у обоих были белокурые волосы. Однако на этом схожесть кончалась. «Бедняга… – подумал Перс, краем глаза наблюдая, как из-под края маска скатывается блестящая капля влаги, – он убивает себя сам, тешась этими абсурдными фантазиями…Бедный Эрик…» Тем временем. Альберт со страданием Гамлета убивался над могилой Жизели. О, сколько муки было в каждом движении Ла Ружа, когда он кинулся на кладбищенский крест! Словно вместе с любимой теряя свою душу, он, низко склоняясь, выкинул ногу вперед и снова подпрыгнул – теперь в окружении виллис, он казался уже не их жертвой, а их главарем – мятежным, загадочным демоном, исполняющим свой дьявольский обряд. Он кружился, увлекаемый их хаотичным хороводом, и кратковременно вырываясь из их плена, вытягивался в дрожащую струну, будто пытаясь дотянуться до своей возлюбленной на небесах. Очередной уже тяжкий, выполненный из отчаяния пассаж. Посеял в рядах зрительного зала сочувственный стон. Он заставлял их верить в реальность происходящего. Он вел их прочь от черствой посредственности, вознося вместе со своим телом в обитель извечной красоты… Даже когда был дан занавес, аплодисменты грянули не сразу. Париж был сражен одним ударом – новая столица пала к ногам этого Александра Македонского от танца. Он стоял посредине сцены, в ореоле света, и снисходительно улыбался залу. И, наконец, приходившая в себя публика разразилась овациями. Люди неистово, срывая голоса, кричали «бис», вызывая на поклонего снова и снова. Казалось, это могло тянуться вечно. Но, в конце концов, всему суждено было кончиться. Взволнованные люди начали выходить из «проклятого» зала. Надир поправил съехавшую с головы каракулевую шапку: он едва ли чувствовал свои руки. Безумие… Чистейшее вакханалия, помилуй его аллах! У Надира не было слов описать то, что видел эти несколько часов… И вдруг хлопнула дверь ложи. Он порывисто оглянулся и не увидел Эрика рядом. — Эрик, стой! – со всей мочи закричал дарога, бросаясь вдогонку. Но коридор был уже пуст. * Мари Жан Огюст Вестрис (фр. MarieJeanAugustinVestris, 27 марта 1760, Париж — 5 декабря 1842)— французский хореограф и танцовщик. За свою необыкновенную технику исполнения был назван богом танца. * Фраппе (франц., от frapper — ударять) с вытянутого положения носком в пол или немного ниже 45° работающая нога приводится с ударом стопой к опорной ноге на исходное положение, затем резко открывается в сторону (вперёд или назад). * Арабеск (фр. arabesque) — одна из основных поз классического балета. Поза арабеска: поднятая назад нога с вытянутым коленом. * Па марше — ( франц. , от marcher — ходить), танцевальный шаг при котором, в отличие от естественного шага, нога становится на пол с вытянутого носка, а не с пятки. * Глисс – (франц., от glisser — скользить), шаг, при котором носок скользит по полу из V позиции в IV. * Антраша — (от фр. entrechat, которое в свою очередь является искаженным итал. capriola intrecciata — "скрещенный прыжок") — в классическом балетном танце род скачкообразного прыжка, во время которого ноги танцора быстро скрещиваются в воздухе, касаясь друг друга. * Ганс – лесничий, тайно влюбленный в Жизель, пытающийся разрушить счастье девушки и Альберта.