Танцуй, Саломея

«Молодой сириец: Царевна, царевна, ты, подобная благоухающему саду, ты, голубка из голубок, не смотри на этого человека, не смотри на него! Не говори ему таких слов. Я не могу этого вынести... Царевна, царевна, не говори этих слов!» Оскар Уайльд «Саломея» Шаги стучали в тишине рваной дробью. Они шаркали. Они спотыкались. Они летели вперед. Они несли его через черные, извилистые коридоры, где не было ни души, ибо все служащие находились внизу, в главном фойе, на праздновании состоявшейся премьеры. Но этот жуткий лабиринт, раскинувшийся в его больном сознании, был невыносим… Слезы обжигающими дорожками катились под маской, словно облитое кислотой лицо саднило и горело. Он задыхался – воздух удушливый и впитавший в себя запах лаванды и моря, разъедал легкие. Ее запах… Он был везде, повсюду. Она сама была здесь – в каждом повороте, каждом изгибе Оперы.…А главное, она была на сцене… Неужели Кристина танцевала? Нет, это не могло быть правдой. Он никогда не видел, как она танцует… Она все время пела для него, но вот балет…Балет… Он его ненавидел. Раньше. До этого. Теперь там была она… Безумие…. Одним арабеском она рвала его сердце на части, одним движением она дарила ему неземное наслаждение. Такая хорошая девочка… Он так любил ее, а она оставила его умирать… Но если сейчас она вернется, он простит ей, простит все. Потому что любовь вечна! Она живет, и будет жить в его сердце. И даже если она растопчет его, разорвет на куски своими ангельскими ноготками, которыми совсем недавно рвала его лицо, он все равно будет любить ее. Свою Кристину. Потому что он был всего лишь жалким псом у его ног. Он был готов вырвать из груди свое сердце и бросить ей.…Если бы она только попросила его это сделать, она бы увидела, увидела, как он вырезал бы его из груди и еще бьющимся вложил в ее маленькие, теплые ладони. Она никогда не давала прикоснуться к своим рукам. Но тогда…тогда… Он уже не помнил, о чем думал, пока шел за ней, летящей светлым пятном, освещающей темные коридоры. Она летела в десятках футах от него, но он никак не мог нагнать ее. Он протягивал к ней руки, но она убегала, убегала от него.…Почему она была так жестока…?! — Сжалься надо мной.…Пожалуйста! Ведь я умру за твой взгляд, только остановись.…Оглянись ко мне, Кристина! Эрик любит тебя… Но она не слышала. Она бежала от него… Почему она не хотела его слышать? Почему она была настолько жестока с ним?! Почему, почему, почему…?! Вопрос такой простой и такой мучительный по своей сути – неизвестность его, она убивала. Она уничтожала всякую надежду, которая и без того горела в агонии безумия. Слезы застилали взор. Она плутал в черном, холодном тумане, кружившем его голову….Сбивавшем его с пути… …Шлейф белого, подвенечного платья летел вперед за его обладательницей. Она бежала, бежала от него… Раскаленными иглами вонзалась эта мысль в его разум, разрывая на части. Эрик почувствовал, как подкосились его ноги, и он инстинктивно схватился за ближайший дверной косяк. Сил уже не осталось. Она ушла, ушла от него….Это было невыносимо…. Пальцы до боли сжали деревянную поверхность. Он закусил губу, чтобы не закричать во весь голос. Ему никогда не было так больно… Он рванулся вперед по коридору, все еще надеясь нагнать ее. Он узнал эту дорогу. Она вела к ее гримерной…Она хотела вернуться туда! Скорее! Темный коридор двоился перед глазами, то и дело, превращаясь в сумеречный калейдоскоп. Он рассыпался осколками тьмы и вновь собирался в единую, но уже иную картину. И все же Эрик упорно следовал за Кристиной, захлёбываясь в слезах, беспомощно бормоча просьбы к тому Призраку, что исчезал за каждой колонной, растворяясь в темноте. Воздух коридоров был таким горячим и удушливым, наполненным пряным ароматом ее волос. И этот запах слепил все чувства, пьянил разум. Эрик не знал, куда бежит. Его расстроенное сознание пульсировало только одной мыслью, одним именем… — Кристина… — взвыл он и его голос до неузнаваемости изменился. Теперь это был стон умирающего животного. Он уходил из этого мира, хотя и сам не верил в это… Еще один поворот и белые двери грим уборной выросли на его пути. В полном забытье, трясущейся в паранойе рукой он потянул ручку на себя и… И… О, чудо! Она поддалась! В темноту коридора полились мягкие лучи света, и он узрел в сияющем ореоле ее… Тонкая, словно статуя античного мастера, стояла Кристина у самого гардероба и глядела на него. Единым порывом Эрик бросился к ней и упал у ее ног. Костлявые пальцы привычно побежали по складкам платья и крепко вцепились в подол. С отчаянием и любовью смотрел он вверх, на ее светлое, святое лицо, обрамленное золотистыми локонами. Но взор ее был затуманен слезами. Ее прекрасные очи были такими печальными! Неужели из-за него…? — Кристина, Кристина…. – зашептал Эрик, – Почему ты так грустна? Я не хочу чтобы ты страдала… — лихорадочно горящий жидким золотом взгляд встретились с ее взором, – Кристина.…Почему твои глаза напоминают мне изумруды, искрящиеся в лунном свете…? — пальцы сжали складки изо всех сил, – Кристина, сжалься над бедным Эриком.…Сжалься.…Ведь я люблю тебя…! И наступила тьма. Что-то мокрое коснулось лба. Холодное и истекающее водой, так что ее капли скатывались вниз, оставляя влажные дорожки. Эрик медленно открыл глаза и тут же захлопнул их. Перед взором все плыло. Его несчастная голова болела, раскалываясь на мельчайшие кусочки. Эта мука была отвратительна… — Нет, пожалуйста… — застонал он, стараясь отвернуться от полотенца, старательно смачивающего его виски. Но оно не отступило и все-таки снова легло сверху. Эрик ощутил приятную прохладу. Она слегка успокоила боль. Призрак Оперы застонал. — Спокойнее.…Все хорошо, – донеслось до него откуда-то сверху. Полотенце тем временем скользнуло вниз и отерло горящую, будто в огне шею. Его холодные касания были подобны ласкам, настолько нежными и деликатными были они. Никто еще никогда не трогал его так… Теплая ладонь приникла к его подбородку, заставляя повернуть голову направо. — Не надо.…Оставьте Эрика в покое… — простонал Призрак, отдергиваясь от живой длани, – Мне больно… — Скоро боль уйдет…вам станет лучше. Голос, живой, человеческий голос.…Совсем рядом. Эрик резко сел, распахнув глаза. Тонкие свечи догорали в канделябре, стоявшем на маленьком столике у изголовья кровати, на которой он лежал. Их тусклый свет с трудом освещал комнату – в углах ее лежала тьма. — Вы очнулись? — КТО ВЫ?! – воскликнул Эрик, с ужасом оглядываясь по сторонам. Вокруг него был сумрак и вопреки тому, что Эрик видел в темноте, теперь он не мог узреть ничего. «Где он? Где он прячется?» — нервная мысль щекотала разум. Он порывисто оглянулся налево и заметил, как шевельнулась тьма. — Я? Странный вопрос, месье, – прозвучал в тишине высокий, вкрадчивый голос, – Может, вы соблаговолите ответить первым? — О чем вы? – прошипел Эрик, прищуриваясь. — Вы ворвались сюда в бреду. Признаться, меня это немного напугало. Что-то неожиданно кольнуло изнутри, и волна ледяного страха окатила Эрика. Трясущимися пальцами он потянулся к маске и ощутил холодную плоть и провал носа… Маски не было… С диким криком Эрик молниеносно прижал ладони к лицу и бросился к дверям комнаты. Он уже давно знал, что это была ее артистическая. Грим уборная, в которой он впервые заговорил с ней. Где началась его любовь…. — Кристина… — слезы навернулись на его глаза, а ее имя горело на языке раскаленным клеймом. Он почувствовал, что задыхается. Он не мог вынести этого. С грохотом опрокинув маленькую скамеечку для ног, Эрик подлетел к двери и снова рванул ее… И чьи-то тонкие руки резко развернули его к себе… -...Уже уходите? Вы так пренебрегаете моим гостеприимством, что это даже оскорбляет меня. — Кто вы…? – омертвелыми губами прошептал Эрик, – кто вы…? Голос лишь печально вздохнул в ответ: — Не бойтесь. Не надо бояться. Эрик ощутил, как он сам задрожал всем телом в цепкой хватке чужих, человеческих рук, которые держали его властно и крепко. Он не видел его лица, зато пора глубоких, как бездна, изумрудных глаза смотрели на него в упор, словно видя насквозь. — КТО ВЫ?! – снова вскричал Призрак, дергаясь в жестком объятии, – Отпустите меня немедленно! — Я? — холодно переспросило существо, – Что ж…меня зовут Виан Мариус де Ла Руж. Я танцор балетной труппы Гранд-Опера. Эрик сглотнул образовавшийся в горле ком: — Танцор…? – прошептал он и спустя пару секунд добавил, – Где…она? — Кто? – раздался лаконичный вопрос, – Кто – «она»? — Кристина… — взгляд резко взметнулся к потолку. И Эрик вдруг почувствовал, как подгибаются его ноги и сам он падает. Руки вцепились в него почти сразу, как он начал оседать на пол. Танцор легко подхватил его и перенес на ту же кровать. Опустившись в теплоту мягких подушек, Эрик застонал от резкой боли в груди. Спазм рванул сердце и его будто парализовало. Перед подернутым пеленой взором появился бокал с мутной жидкостью... — Выпейте, – коротко произнес Виан, прикасаясь кромкой стакана к сухому рту Эрика, – это поможет. — Нет… — выдохнул Призрак, до крови прикусывая губы, – не надо… — Пожалуйста, не противьтесь. Настойка окажет усыпляющее действие, вам станет лучше … — будто умолял он, помогая приоткрыть рот и влить горьковатую, отдающую гвоздикой и цитрусами жидкость, – Верьте мне… С трудом проглотив отвратительное лекарство, Эрик повернулся к Виану: скрытое сумраком лицо было темным пятном в тумане: -…Зачем вам это? – прошептал он, начиная хрипеть, – почему вы не боитесь меня? Почему…. Пение птиц… Они щебечут так радостно, так ласково. Сколько лет он не слышал этого звука? Во тьме подземелий Оперы всегда стоит тишина, к ней привыкаешь, она обволакивает подобно погребальному савану покойника, уложенного в гроб. Она мягка как шелк. Она нежна как руки девушки, которые касались его лишь один раз в жизни. Она очаровательна…. Птицы поют. Их писк и щебет ласкает слух. Они близко, настолько как будто за окном того дома, который он хотел купить для Кристины. Наверное, она и сама здесь… Совсем рядом…. Эрик открыл глаза. Уже давно наступило утро, и грим-уборную заливал яркий солнечный свет. На секунду он даже зажмурился, не поверив своим глазам. Это было невозможно! Столько слепящего сияния было вокруг, что его привыкший за многие годы к сумраку взгляд затуманился слезами,…Неужели это и был рай?... …Или же…ад? — Уже пришли в себя? Как ваше самочувствие? Признаюсь, мне казалось, что вы проспите до полудня… Эрик с ужасом уставился на того, чей уже знакомый, высокий и вкрадчивый голос зазвенел в тишине. Теперь при солнечном свете он ясно мог разглядеть его обладателя… Он сидел за письменным столом в высоком, отделанном сафьяном кресле, вальяжно закинув ноги на тяжелую столешницу из красного дерева. На фоне алой обивки его белоснежная одежда казалась снегом в море крови. Белая рубашка с расстегнутым воротом, белые брюки, и наконец, купленные за баснословные деньги ботфорты до колен – таково было его облачение, поразившее Эрика своей невинной белизной. И все же.…У сидящего, словно не было пола. Его бледное, как отражение белой розы в серебряном зеркале, лицо было чувственным и мягким, что одновременно могло принадлежать и прекрасному земному и юному созданию, и ангелу, спустившемуся с небес. Длинные, темные кудри волнистым каскадом ниспадали на узкие, точеные плечи. Да и вся фигура его была настолько хрупкой и тонкой, так что трудно было предположить, что напротив Эрика сидел взрослый мужчина. И только один взгляд Виана де Ла Ружа заставил его окаменеть: холодные, зеленые глаза смотрели на него в упор, и в их изумрудных омутах была пустота. — Кто вы? – прошептал Эрик, чувствуя, как по спине бегут мурашки от ледяного взора. Кроткий смешок раздался в ответ: — Я уже представился, месье. Настала ваша очередь, – улыбнулся одними уголками губ Виан, – Что западшего ангела я спас?... Кто вы такой, если вбежали сюда в бреду, стеная и призывая незримого призрака… — изогнутые, будто нарисованные китайской тушью, брови взметнулись вверх, – Признаюсь, я даже испугался.…Не больны ли вы головой, сударь? — Где она? – прошептал Эрик, с оцепенением глядя на человека, – …где Кристина?! — Кристина? – насмешливо вымолвил танцор, — Кто же она? Виан медленно встал из-за стола и подошел к кровати, на которой лежал Эрик. Его взгляд был тверже стали. — Вы бредите. Здесь никого не было, – он обхватил пальцами костлявые плечи призрака и слегка встряхнул его, — Вам все привиделось… — Не прикасайтесь! — вскрикнул Призрак, отшатнувшись, прочь из объятия живых, человеческих рук, — Уйдите прочь от Эрика! — Эрика? Так у вас есть имя… — с этими словами Виан отстранился и посмотрел на него сверху вниз, – Откуда вы? Такие имена даются на севере Европы…Неужто вы скандинав?... Эрик вжался в мягкую теплоту разбросанных по кровати подушек: — У меня нет родины…. – прошептал он, прижимая к тощей груди одну из них, – а имя…оно ничто…Я выбрал его случайно.…Значит, я… бредил? – он уткнулся лицом в простыни, и голос его теперь звучал глухо, – Значит все это ложь… — отчаяние исказило его высокий голос до неузнаваемости, – ЛОЖЬ! Де Ла Руж покачал головой: — Боюсь, что так, — согласился он, — Но кто вы? Вы напугали меня своим вторжением. Оно было столь внезапным, — задумчиво промолвил он, — Должно быть вы служите в Опере? — Нет… Танцовщик присел на край кровати рядом с Эриком: – Но кто же вы тогда?… Призрак отшатнулся от него. Его присутствие было непривычным…Никто никогда не сидел так близко к нему. — Какая вам разница?! — воскликнул он, опуская ноги на холодный пол, – Эрик не задает вопросы вам, зачем же вы тогда спрашиваете Эрика? Ведь Эрик все равно не ответит вам…Месье де Ла Руж… Танцовщик пристально поглядел на него: — Вы запомнили мое имя…Забавно, но…Что ж, не отвечайте, — произнес он тихим голосом, — Это ваше право, и я не имею никаких поползновений на этот счет. Можете уходить, если сочтете нужным. Я не держу вас, хотя замечу, что вам нужен отдых. У вас такой болезненный вид… — Зачем,…зачем вы спасли меня? – в исступлении вымолвил Призрак Оперы, — Зачем ухаживали за таким монстром, как я? Глупое, добродетельное дитя… — он с мукой во взгляде ткнул себе в лицо, еле сдерживая рыдания, – Вы не знаете, с кем связались! Как вы можете иметь покой, видя это?! Вы либо слепы, либо безумны…! Вместо ответа на эту горестную тираду, Виан откинул со лба пушистую прядь. Наконец, он произнес: — Безумцы счастливейшие люди на этой земле, ведь они не понимают того, что с ними происходит. А я…я. Осознаю – в его голосе появилась твердость, – Что помог вам, потому не мог поступить по-другому. Доброта еще есть в моем сердце. — Доброта? – переспросил Эрик с горечью, – Кто же научил вас ей? Неужто жизнь? — Увы, мне… — вздохнул Виан – Но ее привила моя покойная матушка… — А моя бедная мать не хотела учить меня ничему! Она бросала мне мою маску и в ужасе отталкивала мои руки от себя… — прошептал Эрик, словно в забытьи, – Она ничего не дала мне, кроме осознания собственного уродства…Вы же счастливы – он посмотрел на Виана, – благодарю вас, что отнеслись ко мне.…Как к живому существу… Он медленно и осторожно поднялся с кровати и, прижав к тощей груди помятый фрак, направился к дверям. По дороге он запнулся за край персидского ковра, устилавшего пол гримерной, и пошатнулся. — Вам плохо? – воскликнул Виан, сжав его плечо в плотном объятии пальцев, – Может быть, помочь…? Призрак повернул к танцору голову, и тот увидел, что в провалах глазниц еле теплится золотистое сияние: — Я умираю,…нет смысла жить уж боле … — глухо прошептал Эрик, сбрасывая с плеча руку Виана, – Не останавливайте Эрика…Лучше бы вам было все равно … Но ладонь вернулась на прежнее место: — Почему? – только и смог прошептать Эрик, с отчаянием смотря на изящные, живые пальцы, – Почему вы не боитесь меня? Почему ухаживали за Эриком? – он слегка приблизил свое лицо к де Ла Ружу, – Вы не отворачиваетесь, – горько усмехнулся он, – как это благородно и смело с вашей стороны. Неоспоримый талант для танцора, – уметь взглянуть в лицо самому жуткому уроду… — Я уже не страшусь вас, – ответил Виан, смотря в глубоко запавшие глаза Эрика. Призрак подавил вздох: — Почему? – только и смог прошептать он. Де Ла Руж печально улыбнулся ему: — Я не знаю… Мне просто жаль вас. — Эрику не нужно вашей жалости! — прервал его Призрак Оперы, — Ему ничего не нужно ни от кого-либо из рода людского! Ни от кого! – он разразился высоким, пронзительным хохотом, от которого кровь стыла в жилах, — Ни от кого, слышите! Ему все равно! И вдруг он замолчал и угрюмо взглянул на Виана: — Эрик слишком много говорит…Прошу прощения, обычно я более сдержан в словах.…если вообще говорю с живым человеком. Да и какой смысл, – Эрик вывернулся из-под руки танцора, – Дайте мне уйти…дайте уйти отсюда … И его глаза глянули на почти не изменившуюся грим-уборную. Все должно закончиться, там где и началось. Навеки. Слезы скользнули по его щекам вниз…И тут Эрик ощутил, что на нем все еще не было маски. — Где она?! – воскликнул он, молниеносно прижав ладони к челу, — Где моя маска?! — Маска? – переспросил с усмешкой Виан, и его тон не понравился Эрику – слишком много равнодуший было в нем, — Ах, маска…Будьте любезны подождать минуту, – попросил он и вернулся к письменному столу. Шаги его были мягкими, бесшумными – передвигался он на носках, летящей, быстрой походкой, словно бабочка, перелетающая от цветка к цветку. В движениях де Ла Ружа было что-то эфемерное, нереальное, присущее больше ангелу, нежели живому человеку, тем более молодому мужчине. Приблизившись к столу, он взял с его угла некий предмет и возвратился к Эрику. Он ждал его у самой двери гримерной, уже одетый во фрак, держа ладонь на медной ручке. С первого взгляда было заметно, что его одежда была элегантна и хорошо скроена. Однако она сидела на нем плохо – сказывалась неестественная худоба, которая делала его похожим на нескладного, тощего подростка. Виан остановился перед ним. Эрик слегка приподнял тонкие брови. Он был поражен этому, хотя в глубину души его закралось подозрение.…Невольно, он отшатнулся назад: ни один человек не позволял себе подойти к нему так близко… — Ваша маска, месье Эрик,…, — произнес танцовщик, протянув лоскут черного шелка, — Наверное, идя по коридорам Оперы, вы предпочтёте надеть ее, –продолжал он, пряча за спиной руки, –Что ж…До свидания. — Прощайте… — ответил Эрик, нажав на ручку двери. Та с протяжным скрипом отворилась. Из глубин Оперы слышались музыка и голоса. Было около восьми часов утра, и Пале Гарнье уже спело прийти в обычную суету после вчерашней премьеры. Следовало воспользоваться потайным ходом под сценой, чтобы вернуться в подземелья… Виан не шелохнулся: — Я увижу вас еще раз? – спросил он. — Нет, – как можно тверже ответил Эрик, прикусывая губу до крови, – Никогда. — Почему же? Приходите на сегодняшний спектакль! Нынче дают «Сильфиду», и я буду танцевать главную партию. Приходите в седьмую ложу-бенуар, я мог бы договориться с директорами об оной…Прошу вас, – он пожал безвольно висящую правую руку Эрика, – Я знаю вам нужно это. — Нужно что…? – безучастно прошептал Призрак, – Я умираю…Мне ничего уже не поможет… — Вы были влюблены.…Но любовь есть искусство, и оно залечит ваши раны. Это так просто, — склонился он над Эриком, — Отдаться музыке… — Я знаю, каково отдаться музыке, — тихо ответил Эрик,— Эрик предался ей с самого рождения, — в зарождающемся экстазе он прижал руки к груди – его золотистые глаза заблестели, — Оно моя жизнь. Изумрудные очи танцовщика пристально глядели на него: — Тогда, это будет вдвойне интересно, — улыбнулся он, — Ведь для меня то же самое значит танец. Даже моя жизнь не ценна, как он, ибо я живу им.