Танцуй, Саломея

Париж, апрель 1881 года «Молодой Сириец: Царевна встает! Она выходит из-за стола! Похоже, она чем-то обеспокоена. О! Она идет сюда. Да, она идет сюда!» Оскар Уайльд «Саломея» Ярко освещенная огнями и лампами гримерная одной из прима-балерин Сорелли выглядела поистине великолепно, в сочетании с морем роз, стоящих в вазах и грудами букетов, сваленных на маленький столик из красного дерева и широкую софу с изогнутыми ножками в виде львиных лап. Воздух, до мельчайших частиц вобравший в себя густой, сладкий запах цветов и дорогих духов, был отвратительно душным и спертым, однако стайке юных девушек из кордебалета, влетевших в апартаменты балерины, было абсолютно все равно. Словно лавина в Альпах, съезжающая к подножью горы, так и они, распахнув широкие двери, вбежали и бросились к молодой женщине, разминающей стопы ног, пристроившись на свободном от уголке дивана. Одна из девушек, по виду ангел воплоти, когда дело касалось ее глаз цвета незабудки, Малышка Жамм перекрикивая общий гвалт своим тоненьким голосом, бросилась к Сорелли и в величайшем волнении схватила ее за край газовой юбки: -Мадемуазель, вы уже слышали? – воскликнула она, округляя глаза, – Слышали об этом?! Осторожно оторвав ручки Жамм от своей одежды, Сорелли горделиво выпрямилась и оглядела продолжавших галдеть балерин: -В чем дело? – вопросила прима, а ее взгляд плавно скользнул по блестящим от пота и раскрасневшимся лицам девочек, – Что за аврал? Мэг Жири едва не подпрыгнула на месте: -Вы не знаете?! Как? – вскрикнула она, – Отчего же? Вся опера только и обсуждает эту грандиозную… -Покупку? – усмехнулась Сорелли, – Если вы о прибытии в Париж этого… — ее пухлые губы скривились в усмешке, – чуда, то я скажу вас все… -Правда?! – загалдели балерины, – Вы тоже находите это чудом?! А цена?! Вы знаете, сколько господа Моншармен и Ришар уплатили за контракт?! Знаете?! Прима вознесла глаза к потолку: — Девочки мои, прошу, прекратите этот писк. От него у меня ужасно болит голова! – она резко встала с дивана и подошла к туалетному столику, осторожно выудив из-под цветов вчерашний «Эпок». На первой странице был напечатан огромный рисунок, изображавший некое утопичное существо, застывшее в пируэте. Тонкие линии рисунка, создававшие весь образ, лишь подчеркивали его тонкость и изящество. Взглянув через плечо Сорелли, читавшей броский заголовок, Жамм вся заискрилась от восторга: -Девочки! «Эпок» напечатал о нем! – взволнованно и счастливо воскликнула она, и вся «братия» балеринок выстроилась за спиной старшей, толкаясь и щебеча. Только прима стояла, нахмурившись, будто досадуя об оплошности, которую она совершила, показав кордебалету эту страницу. « Мировая легенда балета заключила контракт с Гранд-Опера» — гласил заголовок. Тем временем, любопытные балерины, начавшие забывать о правилах приличия, едва не вырывали «Эпок» из ее рук. Этого Сорелли выдержать не могла: — Черт бы побрал этого мальчишку! – запальчиво воскликнула она и, вырвавшись из обступивших ее балерин, рухнула на софу. Девушки замолчали в одну секунду. Но ни одна из них не бросилась к их верной проводнице в суровом мире большого балета. Каждая застыла на месте и оскорбленно приподняли брови. - Мадемуазель, как вы можете так грубо – упавшим голосом пискнула Малышка Жамм, – Это же ангел… - Ангел? – негодующе воскликнула Сорелли, уставляясь на нее в упор, — ты знаешь, о ком говоришь, дурочка? Это наглый, распутный демон! Я видела его в Лондоне три года назад! Видели бы вы это безумие! О боже…! – и она в притворном недомогании откинулась на спинку софы, приложив руку ко лбу. Девушки завизжали и быстрехонько обступили приму со всех сторон, обмахивая ее и восхищаясь сегодняшним выступлением. На что она лишь слабо кивала и периодически охала, демонстрируя не дюжий талант не сколько балерины, а скорее актрисы. Когда импровизированный припадок прошел, одна из балерин, Камилла, рискнула бросить: — Неужели вы видели его? — и тут же прижала ко рту ладони, будто сказала это случайно. Оценив обстановку и порешив, что очередной обморок или гневный всплеск окажутся не действенными, Сорелли сделала страшные глаза и сказала громким шепотом: — Неужто вы хотите знать об этом? Балерины взволнованно закивали. Устроившись на софе поудобнее, прима заговорила: -Как я уже сказала три года назад, я по счастливой случайности попала в Лондон. Туда отвез меня покойный граф де Шаньи, – при этих словах грусть обернулась слезами в уголках ее изумрудных глаз, – В один из вечеров в театре Оперы и Балета давалась «Жизель» Адана и я решила посетить его, ведь до меня почти ежедневно доходили восторженные отзывы. Все говорили о необыкновенно юном и таинственном танцовщике, который сводил с ума весь Лондон, стоило ему лишь исполнить партию Альберта. Я прибыла в театр и заняла свое место в ложе. Везде, куда бы я ни посмотрела, я замечала охапки цветов и нарядных, до ужаса обеспокоенных женщин и девушек, нетерпеливо ерзающих на бархатных креслах подле своих мужей, кавалеров и отцов. И только раздались первые звуки увертюры, как благородная публика будто окаменела. Тысяча пар глаз уставилась на все еще скрытую за тяжелым занавесом сцену и ждала, когда начнется действо. Да и я ничуть не отличалась от нее с тем же необъяснимым возбуждением и ожиданием я туда, где с минуты на минуту должна была развернуться трагедия любви. Занавес медленно пополз вверх, и мы увидели деревню в горах, окруженную лесами и виноградниками, а посредине маленький домик, где жили Жизель и ее мать. О! Что за чудесные декорации были там. Однако – Сорелли выразительно взглянула на девочек – точно не лучше чем в нашей родной опере. Так вот, — продолжила она после небольшой паузы, – Стоило только появиться ему на сцене, – балерины страстно затаили дыхание, – как все начинало вертеться вокруг него, я не знаю, как назвать… — она закусила губу, – безумие… — А правда что он танцует как бог? – пролепетала Мэг, благоговейно соединяя руки. Словно хотела приступить к молитве. Сорелли задумчиво кивнула: — И да, и нет… — не обращая на испуганный писк девочек, заключила она, – но он точно не ангел. И это чистейшая правда. — Но вы назвали его распутным, – осторожно и шепотом напомнила Жамм, – Почему? — Об этом не стоит говорить. Ведь вы еще дети, – и прима, поджав губы, отвернулась к стене полюбоваться портретом Эмилии Биготтини. Девочки сразу же сникли: если дело оборачивалось таким равнодушным пассажем, то ответов больше у Сорелли не вытянуть. Обиженные, они расселись по стульям и завели тихий разговор на пространную тему, делая вид, что оставили приму в покое. — Где же Призрак кстати? – неожиданно выдала крепкая, с молочной кожей и темно-рыжей шевелюрой танцовщица по имени Пети, – Он, похоже, исчез… — Не говори об этом! – шикнула на нее все еще разочарованная исходом разговора Жамм, – А то сглазишь. И все балерины сделали рожки. Мэг, тоже продолжавшая дуться, сдвинула брови: — Почему ты вообще вспомнила о нем? – спросила она у Пети, – Он же такая уродина… — Не знаю, – пожала плечиками она, – Как-то странно стало, после того, как пропала Кристина Даэ, хористка эта. Слишком тихо… -Послушайте! – неожиданно вскрикнула Жамм, резко вздрагивая. -Что? – в один голос воскликнули ее товарки. -Тихо! Там в коридоре! – в одно мгновение смуглая кожа малышки Жири побледнела до алебастрового, – Шорох! Все застыли. Даже Сорелли, примостившаяся на краю заваленной букетами софы, напряглась. В леденящей тишине раздался шорох ткани коснувшейся стены длинного коридора... Звук медленно приближался,приближался, пока не скользнул около самой двери гримерной, отчего у всех находящихся в комнате затряслись поджилки. Балерины инстинктивно схватили друг друга за руки, а Сорелли вцепилась ногтями в мягкую обивку дивана. Казалось, еще секунда, и, повинуясь потусторонней силе, дверь откроется и на пороге гримерной возникнет тот самый призрак во фраке и черепом в место головы. Щёлкнули настенные часы, отсчитав еще одну минуту после одиннадцати. Девочки тихонько запищали, Сорелли же побелела как полотно. И вдруг,шорох совсем затих, бесследно исчезнув. У балерин, будто с души камень свалился, а в дополнении и развязался язык. — Что это было?! – вскрикнула Мэг, и взгляд ее натолкнулся на испуганную Пети, – Ты! – она с яростью ткнула пальчиком в несчастную крошку. – Это ты о нем вспомнила! И он снова здесь! У тебя дурной глаз! – уже шепотом и дрожа, произнесла младшая Жири. – Ты проклята! И все девушки завизжали. Пришедшая в себя Сорелли встала с софы и подошла к кордебалету: — Замолчите, девочки мои! – воскликнула она. — Хватит! Достаточно на сегодня этих ужасов. Вам давно пора спать, – и она скрестила руки на груди. – Вот и идите! — Но там же Призрак! – заикаясь, сказала Сесиль. – Как мы можем… Несмотря на то, что Сорелли сама была до крайности суеверной, она постаралась не потерять присутствия духа: — Глупости, – как можно тверже произнесла она. – Все хорошо. Хотите я докажу вам? – и прима слабо улыбнулась балеринам. Те неуверенно кивнули. Сорелли же приблизилась к двери гримерной. Мысленно молясь богу, чтобы с ней ничего не случилось, она протянула ладонь к ручке и медленно с большой осторожностью нажала ее… ...И в дверь постучали. Надо было видеть Сорелли в эту минуту. Как напуганная серна, она бросилась назад и на бегу перемахнула в красивейшем пируете, который ей когда-либо удавался, через софу, остановившись лишь у туалетной кабинки. Ее била сильная дрожь. Малышка Жамм не медля упала в обморок. А стук в дверь вновь повторился. Более того в коридоре раздался знакомый голос администратора Мерсье: — Госпожа Сорелли, прошу вас, откройте, – взволнованно попросил он. Прима нашла в себе силы только кивнуть Мэг, чтобы та открыла дверь. С опаской подойдя к ней, младшая Жири закрыла глаза и нажала на ручку. Створка отворилась внутрь с протяжным скрипом. На пороге стоял раскрасневшийся администратор, утирающий лысину платком. И никакого Призрака не было. — О, девушки, вы тоже здесь? – удивился управляющий, узрев, как из-за двери высунулись несколько головок балерин. – Это даже лучше…хотя я сам не знаю что в данной ситуации лучше. Фух, – тяжело вздохнул он и заметил Сорелли в дальнем углу. – Мадемуазель, я хотел попросить вас привести себя в порядок и срочно спуститься в главный зал. — Зачем? – заплетающимся языком произнесла прима, не отошедшая от шока. — Затем что…— начал было Мерсье, как был прерван только что очнувшийся Малышкой Жамм: -Вы видели Призрака?! – воскликнула та. Администратор рассеяно, не вникая в смысл ее слов, покачал головой: — Нет, я никого не видел, но одного субъекта, чья карета через добрых десять-двадцать минут достигнет оперы, я бы узреть не отказался. Балерины замерли: — Кого? — взбудоражено проронила Сесиль Мерсье устало махнул рукой в ответ: — Самый дорогой контракт в истории Гранд-Опера. Месье Виана де Ла Ружа. « И верный мученик любви будет ждать свою возлюбленную у самых врат ада, пока не минет вечность» Стоя у кромки воды Авернского озера, Перс с неким волнением прислушивался к той ужасающей музыке, что доносилась с другой стороны озера. Величественные и скорбные звуки разливались в леденящем молчании подземелий, отражаясь от покрытых плесенью и влагой стен, стонали, словно тысячи несчастных мучеников в преисподней. Казалось, музыка исходила отовсюду – она звучала внутри и снаружи, подавляя все чувства и эмоции, заставляя ощущать лишь одно: глубокое, невыносимое страдание. Острые когти судьбы вонзились в сердце — сейчас Надир чувствовал бесконечную жалость к тому человеку, чье творение, словно душераздирающее рыдание, заполнило его уши. Перс знал, какой ценой Эрику дался уход Кристины Даэ, знал, что за боль снедала призрака изнутри. Однако чего он ждал, бросая ее в подземелье своего безысходного отчаяния, которое молило о нормальной жизни? Эрик всегда оставался ребенком в нравственном отношении, и теперь оно сыграло с ним трагическую шутку, заставив поверить в несбыточные мечты обладания ангелом. Когда три недели назад Эрик пришел к нему домой сообщить о том, что умирает, Надир был поражен до глубины души тем простодушием, искренностью и благоговейным страданием, что источали слова и чувства Призрака. Он готов был отдать свою жизнь за одно ее касание губами его мертвого лба. Как же была велика и одновременно ничтожна эта жертва, принесенная в порыве безумства любви. Зато, какой любви.…Только она способна свергать богов с небес и приносить горящие звезды из их чертогов в теплые руки возлюбленной, которой у Эрика никогда не будет… Надир едва заметил, как плач терзаемых клавиш органа смолк. Слишком погружен он был в темную пустоту чужого, незыблемого горя. Внезапно обрушившаяся тишина явилась для дароги поводом для беспокойства, и он направился к предусмотрительно оставленной у берега лодке. Припомнив прошлый визита в дом Призрака через озеро, Перс поежился: встреча с Сиреной, как ни странно была все еще свежа в его памяти. Преодолев страх, он осторожно отвязал суденышко, покачивающееся на темной воде, и спрыгнул в него. Весло лежало на дне лодки. Надир поднял его и опустил в воду, начиная грести. Лодка шла на удивление легко,рассекая чернильную гладь озера, и вскоре ее нос глухо стукнулся о противоположный берег. Спрыгнув на землю и положив весло у кромки воды, Перс прошел десяток шагов и открыл входную дверь дома на озере. Створка бесшумно поддалась – Надир был немного изумлен, что она не заперта. И первое, что узрел он перед собой, ужаснуло его до глубины души. Эрик сидел на полу у подножья органа и трясущимися пальцами отстукивал еле слышный ритм «Торжествующего Дон Жуана». Почти белое, не сокрытое маской лицо было повернуто к двери, но глаза, в которых все еще теплилась жизнь, остались безучастными к вошедшему. Невидящим взором смотрел он куда-то сквозь Перса, утопая в бездне скорби своей, и ни один мускул его уродливого лица не дрогнул, когда Надир заговорил: -Эрик.…Почему ты сидишь на полу?— спросил дарога, стараясь сделать свой голос как можно бодрее, – Тебе лучше сменить место расположения… Эрик не ответил. Перс медленно двинулся к нему и, присев на корточки рядом,вгляделся в запавшие глаза Призрака: — Кристина передала мне кольцо, – тихо произнес Надир, – Она с графом де Шаньи уехали на исходе прошлой недели, и она очень просила отдать его тебе, – с этими словами он достал из кармана тонкий золотой обруч и осторожно, будто опасаясь невесть чего, вложил его в хладные пальцы, – Она плакала и просила, чтобы ты простил ее за это, – Перс попытался обратить внимание Эрика на себя, легко махнув перед напряженным взором ладонью,— Ведь ты простишь ее? Простишь? Деформированные, не смыкающиеся полностью губы прошептали: — Я не могу умереть, дарога.…Хочу, но не могу, — в это мгновение золотистые, мерцающие в полумраке комнаты глаза с мольбой посмотрели на Перса, – Почему? Этот вопрос – простой и почти ничего не значащий — прозвучал с такой болью, что у Надира сжалось сердце: -Эрик…— мягко сказал он, – Значит, не пришло время, друг мой. Ты должен жить… -Но я не хочу! – зло и капризно воскликнул Призрак, – Слышишь, дарога?! Я не желаю жить! — О, аллах… — покачал головой Перс, – Я понимаю твои мучения, но это еще не значит… Призрак порывисто подался ему навстречу: — Это значит, что я ее больше не люблю?! – его лицо исказилось гримасой скорби, – Как Эрик не может любить Кристину?! Как?! Я не верю! О, почему я не могу умереть? Слезы потекли по его впалым щекам, скатываясь на белую манишку фрака. Тощие пальцы вцепились в предплечья, и он обнял себя, будто пытаясь закрыться от всего мира. -Знаешь, дарога…— прошептал он, начиная раскачиваться из стороны в сторону, – Недавно, не прошло и трех недель с того момента, как она покинула Эрика, я долго думал.…О, Господь, за что я должен испытывать такое?! – взвыл он, и вопль его эхом отразился от стен дома на озере, – Никогда я еще не страдал так, как после ее ухода. Перед моими глазами прошла вся жизнь – все до мельчайших деталей: капель крови, взмахов пенджабского шнурка, убийств людей. Что я сделал, дарога? Что я совершил, прожив эти годы? – глотая слезы, произнес он, – зачем Эрик только родился на свет?! Зачем?! Все, чего я хотел – это человеческое счастье. Но видимо я не человек и не заслуживаю этого! Эрик недостоин ничего, кроме унижения и боли! Вот мой крест! Одиночество! Забвение! Жизнь в могиле, которую не согреет ни единое живое существо! Я чудовище…Воплощение живой смерти, дарога! И как я мог мечтать об ангеле…чистом, невинном воплощении рая на земле.…Как вообще Эрик мог думать об этом?! – голос его почти охрип от рыданий, но он продолжал говорить: раскатисто, громко и скорбно, — однако…Эрик в тайне даже от самого себя надеялся, что после свадьбы в церкви Мадлен, после того, как она полюбит меня, после того как согласится остаться навсегда, мы сможем стать вечными рабами друг друга…Я желал, чтобы любовь Кристины стала для меня чем-то всепоглощающим, что она отдаст ему всю себя, так же как и он подарит ей свою любовь и весь мир в придачу... Но все рухнуло, рассеялось, исчезло как мираж в пустыне... Ох, как же коварны эти песчаные равнины, ты не находишь, дарога? — обернулся призрак к Надиру, — Помню, как полз по пустыне с ножевой раной в боку, и как солнце нещадно светило, обжигая кожу и слепя глаза, это была страшная пытка... Я изнемогал от жары, жажды, ноющей боли, к которой в скором времени прибавилось головокружение. Как пьяный, Эрик брел вперед, падал на раскаленный песок, вставал, снова терял равновесие, и вновь поднимался, потому что знал, что если застыть на горячей плоти этого ада, ты больше никогда не встанешь. Именно после этого у меня созрела идея камеры пыток, и я приступил к ее созданию при дворе шахиншаха... А Кристина, она была сладостным оазисом в этой мертвой пустыне мира, где по ночам дуют ледяные, пронизывающие ветры, а днем жарко как в преисподней и кажется, сам дьявол вот-вот восстанет из горячего, сухого песка прямо перед несчастным путником. Ах, дарога! — воскликнул Эрик, прижимая ладони к груди, — Это ужасное место, никогда не смей попадать туда! Это будет глупо с твоей стороны. Перс с волнением уставился на Эрика: с первого взгляда было видно — бедняга бредил. Встав с колен, Надир положил руку на холодный лоб Призрака и, отметив, что по физическим симптомам, он абсолютно здоров, он постарался обратиться к мыслям Ангела Музыки: — Эрик, Эрик! Прошу тебя приди в себя и посмотри мне в глаза, — воскликнул он, – Успокойся, я знаю, что тебе тяжело, однако…Ты должен жить.…Если смерть не приходит, значит, так решила судьба. Ты же был фаталистом, прямо как я, правда? – тихо и ласково говорил он, словно упрашивая капризного ребенка, – Сколько тебе лет? Ты еще не так стар, чтобы стремиться попрощаться с этим миром. Действительно, – Надир хлопнул его по плечу, – сколько тебе сейчас? И тут Призрак покачнулся, но смог устоять на ногах: — Ты спрашивал, сколько я прожил на земле рода человеческого? – переспросил Эрик, вновь обхватывая себя руками, – Мне сорок три, дарога, и кончина моя, надеюсь, близка.…А я всего лишь хотел, чтобы кто-то любил меня, – тихо зашептал он после краткого молчания, – Чтобы кто-то смог понять меня ради меня самого…Жестокая шутка небес! – и он разразился громовым страдальческим хохотом, в котором горя было в тысячи раз больше, чем всех остальных чувств. Перс печально слушал эту тираду, перемежающуюся с дикими рыданиями и жутким смехом, от которых хотелось лишь закрыть глаза и уши, окунувшись в темный кокон собственных страстей. Чего заслуживал Эрик? Чего? Презрения? Нет, никогда. Тогда может быть жалости? Да и она была слишком мала для столь гротескного человека. Но то, чего он сам желал и, наверное, заслуживал, увы, не смог подарить ему никто из живущих… -Дарога…Я утомил тебя своими страданиями? – прервал его размышления Эрик, – Я думаю тебе лучше уйти…— и он слабо указал на дверь. Протянутая ладонь сильно тряслась, и он сделал отчаянную попытку, напрячь мышцы, чтобы обрести контроль над собой. Однако, это ему это не удалось. Видя молчаливую борьбу сознания и слабого тела, Перс поспешил помочь Эрику опуститься в кресло. Ощутив касание, Призрак безмолвно всхлипнул и обмяк в мягкой глубине. У него больше не было сил быть тем, кем он считал себя раньше. С уходом Кристины, умерла вся его прошлая жизнь. Он уже не мог быть королем палачей и князем душителей, гениальным композитором и непредсказуемым иллюзионистом. С ее уходом умерла его душа… — Эрик, ты давно был в Опере? – неожиданно спросил Перс. Призрак бесцветным голосом ответил: — Почти три недели назад… Это было невыносимо, что каждое слово мысленно находит свой путь к ней. Нестерпимо знать, что она сама уже никогда не вернется, но все, же верить. Верить в счастливый конец своей сказки. Истории, которой было суждено стать трагической. Стать такой, какой она должна была быть с самого начала. И зачем он решил выползти из своих подземелий на яркий солнечный свет, словно страшная летучая мышь, чтобы встретиться с тем, чем он, в сущности, никогда не сможет обладать…? Самая жестокая кара, которую можно было вообразить. Танталовы муки, разрывающие сердце на части. «Кристина…Я отпустил тебя ради твоего же счастья, оставшись умирать в одиночестве.…И каждую секунду, которая проходит с того момента, как ты ушла, я ощущаю что мое сердце плачет кровью. А сам я рыдаю навзрыд, что, кажется, скоро слез не останется, и мои глаза высохнут как смоковница под палящим солнцем, и мне не надо будет больше увидеть свет дня. Ни одно мучение в преисподней не будет для меня столь ужасным, как то, что я чувствую, зная, что ты не возвратишься. Там после смерти ад будет раем для меня, ведь хуже того, что случилось сейчас, уже не будет.…И все же, может быть наперекор всему, даже воле судьбы – ты вернешься…? Вернешься ко мне…?» Мысли заставляли его страдать еще больше. Они попросту сводили его с ума. — Дарога…Надир… Перс вздрогнул, услышав свое настоящее имя. Эрик никогда не называл его так. — Да, друг мой? — Почему ты спросил меня про Оперу? — Я хотел предложить тебе забыть обо всем.…И, Посетить оперу нынче. Это поможет забыться… -Забыться... – чуть слышно повторил Эрик, – Я никогда не забуду о Кристине. — Ты не сможешь оплакивать свою любовь вечно… — он посмотрел в глаза Призраку, – Прошу, Эрик, я не могу видеть, как ты умираешь! «Любитель люков» видел, как исказилось лицо перса от чувства, которое так напоминало отчаяние. Неужели он сочувствовал Эрику? Неужели? Когда-то он думал, перс был его другом...Может он и теперь...? Но все уже было напрасно… -Я мертв, дарога, — произнес Эрик безлико,— Разве ты еще не понял? Она забрала с собой мою душу… — в глубине золотых омутов сверкнула беспомощность, — Я умер… — Но может, – Перс нервно сглотнул, – ты придешь завтра вечером в пятую ложу на премьеру «Жизели»? Эрик молчал. Наконец, он едва слышно сказал: — Хорошо, Надир.…Через тебя я отправлю записку директорам, – он тяжело вздохнул, — Эрик сделает это ради тебя, мой единственный... друг.