Танцуй, Саломея

«Саломея: Самое ужасное — это его глаза. Они похожи на черные дыры, прожженные в тирском ковре факелами. Они похожи на черные пещеры, где обитают драконы. Они похожи на черные пещеры в Египте, в которых драконы устраивают свои логова. Они подобны черным озерам, взволнованным неведомыми лунами... Как ты думаешь, он будет еще говорить?» Оскар Уайльд «Саломея» Ближе к полудню, раздался стук в дверь. Робкий, едва различимый в тишине артистической звук раскаленным гвоздем прочертил дорожку по расстроенным нервам танцора и с рассерженным шипением, он воскликнул: — Войдите! Створка открылась не сразу. Лишь спустя некоторое время она распахнулась на половину, пропуская вперед юную, с усеянным веснушками лицом служанку с подносом, нагруженным съестным. Едва только заметив сидящего в кресле Виана, она спешно поклонилась: — Доброе утро, месье…Я принесла для вас завтрак, – пролепетала она, опуская поднос на край письменного стола, – Господа Ришар и Моншармен хотели бы узнать ваше мнение о Гранд-Опера и спросить пожалуете ли вы сегодня на репетицию «Сильфиды» к полудню… — Унеси его, – кивнул он на дымящийся кофейник и несколько вазочек с круассанами и джемами, — Я не голоден, – с этими словами Виан поднялся с кресла и подошел к гардеробной, – передай директорам, что я буду в положенное время, и отдай им эту записку. Он протянул ей листок бумаги. Служанка взяла его и, подхватив тяжелый поднос, направилась к дверям. У самой двери, она оглянулась к танцору: — Месье де Ла Руж… — голос ее был не громче шепота, – Скажите,…Вы слышали вчера странные звуки? Виан хмыкнул в ответ: -Что? Какие еще звуки? Яркое личико служанки побледнело: — Рыдания…Жуткий, душераздирающий плач в левом крыле ближе к полуночи… — когда она сказала это, поднос в ее руках задрожал, и крышка серебряного кофейника зазвенела, – Говорят, это Призрак… — Призрак – чего? – невозмутимо спросил де Ла Руж, извлекая из сундука аккуратно свернутый костюм Джеймса¹. Из складок одежды на ковер выпал старый, пожелтевший конверт. Виан нагнулся за ним, и в ту же секунду служанка, собравшись с силами, выпалила: — Призрак Оперы! Тонкие пальцы де Ла Ружа сжались на плотной бумаге, и он неспешно выпрямился во весь рост. — Призрак Оперы? – повторил он, прижимая письмо к полуобнаженной груди, – Уже не первый раз я слышу это странное имя, но никто не может мне толком поведать, кто этот человек! Может вы, – он в упор посмотрел на служанку, – Будете столь любезны и расскажете мне? -Конечно… — она опустила глаза в пол, – как вам будет угодно.…Только Призрак — он, он не человек…Он демон! У него лик смерти! Он бродит по Опере… И тут дверь резко распахнулась. На пороге возникла прима-балерина Сорелли в окружении корифеек. — Месье де Ла Руж! Вы столь быстро удалились в свои апартаменты накануне, что мы даже не имели возможности выразить вам свое восхищение! – воскликнула Малышка Жамм, стремительно бросаясь к танцору. Пети и Мэг Жири немедля последовали примеру товарки. — Вы были словно Аполлон, спустившийся с Олимпа к своим грешным почитателям. Вы танцевали так чудесно, – наперебой твердили они, вертясь вокруг Виана, – Мы были на седьмом небе от счастья, когда узнали, что вы приедете сюда! Виан снисходительно улыбнулся корифейкам: — Благодарю вас, девушки. Для меня лестно слышать такие приятные слова, да еще от таких нимф как вы! – и он отвесил грациозный поклон балеринам, отчего последние смущенно завизжали, продолжая восхвалять своего кумира. Их наставница прима Сорелли стояла в отдалении и с холодной яростью во взгляде созерцала неподобающее поведение своих подопечных. В это прекрасное утро она просто «мечтала» посетить эту гримёрную, что ранее принадлежала без вести пропавшей юной примадонне Кристине Даэ. Поговаривали, что шведское дарование похитил сам Призрак оперы. Так почему бы ему не забрать месье де Ла Ружа в свою коллекцию соответственно? И лучше бы, навсегда… Сорелли сама не знала, почему ей так хотелось ненавидеть де Ла Ружа.…Один вид его внушал ей необъяснимое желание чего-то.… Он завораживал и женщин, и мужчин. Недаром, наверное, о нем ходило множество невероятнейших слухов. Ах, эти сплетни! Они были сущей нелепостью, однако они и питали эту вздорную, разнузданную натуру танцовщика. Он, должно быть, — хмыкнула Сорелли, — упивался своим развратом и позором, что подобно шлейфу следовал за ним, куда бы он ни приехал. И вот сие чудо ворвалось во дворец Музыки и Танца в самом Париже! Сорелли с плохо скрываемой досадой созерцала, как фамильярно и с тем же невинно сжимал ладони балеринок, которые в счастливом неведении щебетали свои дифирамбы. Ей было даже жаль их – нет сомнения, вскоре какая-то из них обязательно попадется в капкан его обаяния и в слезах вернется назад, так и не получив ничего, кроме самовлюбленности этого месье, плакаться ей в подол. Ох,…Сорелли взмахнула веером, пытаясь освежить душный, пропитанный ароматом духов воздух гримерной. Она ненавидела его за свой вчерашний позор. Еще ни один танцовщик не смел, да и не имел возможности затмить ее своим талантом.…А теперь она была всего лишь блеклым пятном на заднике, как и весь остальной кордебалет — парижане же видели лишь одного — месье де Ла Ружа. Как это было нагло и двулично — улыбаться и жать ей руку, а следом глядеть на нее с высокомерием и издевкой в этих томных зеленых глазах. Хотя прима передернула плечами, о лицемерии, лжи и гордости месье де Ла Ружа, а уж кто мог обсуждать его баснословное распутство… Он был окружен вниманием и бесстыдно пользовался своей вседозволенностью.…Но тем временем, приблизилось время репетиции, а глупые корифейки даже не думали расставаться с предметом своего поклонения. Однако… — Прошу вас, пойдемте с нами, – потянула Виана Жамм, – Скоро начнется репетиция «Сильфиды». Я думаю, вы блистательно исполните партию Джеймса.…Пожалуйста, месье де Ла Руж, – она словно преданная карманная собачка заглянула ему в глаза, – Пойдемте со мной… Лямка балетного трико как бы невзначай соскользнула вниз, обнажа округлое, розовое плечико балерины. Сорелли не смогла стерпеть такого попустительства. Решительным движением она отдернула Сесиль от танцора. — Мадемуазель Жамм, мы опаздываем на примерку костюмов, – как можно безразличнее протянула она, делая знак остальным корифейкам, – Месье де Ла Ружу, должно быть, хочется привести себя в порядок перед репетицией.…Так что, до встречи! И вытолкнув всех девушек, прочь из артистической, она метнула в Виана взор полный ненависти, который он предпочёл не заметить. Сорелли знала, что он не посмеет урвать у нее успех. Как только дверь за балеринами закрылась, он оглянулся в поисках служанки, так и не успевшей поведать ему о таинственном Призраке оперы, но она скрылась вслед за шумной компанией корифеек… Виан поглядел на конверт, что он все еще держал в своих ладонях. Пожелтевший, толстый пергамент носил на себе красные чернила, коими было выписано лишь одно: «Виану». Он медленно открыл давно вскрытый конверт и в сотый раз вытащил сложенный в несколько раз лист тонкой бумаги, исписанный изящным, аккуратным подчерком явно женской руки: «Милому сыну на пути в будущее, где уже не будет его несчастной матери, что так любила его и мечтала о его счастье… …Орнелла Фелиция Эскада» Вновь и вновь перечитывая эти строки, авторах коих не было на свете вот уже двадцать три года, он ощущал, как гордость взметалась в его груди. Его бедная мать, что скончалась от туберкулеза, так хотела и грезила о том, чтобы ее единственный сын стал счастливым. Сама испанская танцовщица, она прозябала в бедности в притонах Барселоны, пока по чудесной случайности не повстречала его отца – разорившегося барона Анри Жан-Жака де Ла Ружа. Он узаконил происхождение родившегося Виана, хотя многие в прошлом не преминули напоминать ему, кем он являлся на самом деле…Бастард. Но все это было давно, все осталось в прошлом. Не было уже восемнадцать лет как отца, как нет и «прекрасной Орнеллы». И все, что напоминало ему о родителях, которых он, в сущности, и не помнил, и детстве, прошедшем в холодных балетных классах училища при Ковент-Гардене в Лондоне, было это письмо и та доброта, коей он одарил странного человека – Эрика, что ворвался в его апартаменты. Как он был страшен в отчаянии, рыдая и сжимая его одежду… Сколько исступления было в нем.…И сам не зная зачем, Виан уже отослал записку дирекции, прося о ложе для таинственного существа.…Но его голос, его слова и трепещущий экстаз, когда говорил он о музыке, ясно молвили де Ла Ружу, что этот человек был близок ему. Ведь единственное ради чего он жил было искусство. Был танец … Он вырвал его из грязных, ледяных залов, побоев и издевательств, он дал ему счастье, и он возлюбил его как того самого человека, которого у него никогда не было.… Многие годы он нещадно подавлял свои желания, отдаваясь лишь танцу. Он не чувствовал себя мужчиной, когда танцевал. Он был не женщиной, а единым воплощением танца. Он возносил его к небесам. Он был выше целого мира, стоило лишь дрогнуть его телу от музыки, что звучала в его сердце. Он слышал ее всегда….на крыльях своих гран фуэте² и батманов он воспарял над миром лжи и расчета, над грязью и похотью. И публика боготворила его. Она любила его, и эта любовь заменила ему все. Он был любим и опьянен этим. Толпа стала его любовником, но главным чувством в его жизни был танец. Он был верен ему, несмотря на множество связей, на которые он шел ради протекции и денег. Все меценаты и богатые женщины мечтали заполучить его в свои театры и постели, и они могли получить его.…Но он всегда был предан своей публике, ибо он обладал ей, она была его жертвой. И она обожала его, доходя до экстаза от того, что Виан давал ей. Он завораживал их одним движениям, одним полетом, и он был для них Богом Танца…. И настало то время, когда он сам мог выбирать все. Теперь он был уже известен и слишком богат, чтобы не бросаться в нагретые постели страстно желавших его людей. Он сдержал безмолвное слово, данное матери, когда прочитал это письмо впервые. Он был счастлив. Он был любим…и ни один человек не посмеет заставить его склонить свою голову к их ногам. Он спешно переоделся в балетное трико и, заперев гримерную, спустился вниз в репетиционную залу. Первые аккорды фортепиано встретили его возле массивного входа. С каждой стороны – проем поддерживали мощные, мраморные атланты, упирающиеся спинами в колонны. Архитектура Гранд-Опера не могла не восхищать своей изощренностью и великолепием. Почти каждый поворот, ступень покрывали позолота или мрамор, а случайный солнечный луч, совершавший короткую перебежку через коридоры, заставлял их искриться и сиять, подобно волшебным чертогам Короля Эльфов или обители сильфид…. Последние резвились в свете газовых рожков и дневного света, отражаясь в зеркалах репетиционного зала. Кордебалет для нынешней премьеры был подготовлен настолько профессионально е и безукоризненно, что оставалось лишь восхвалять их наставника, который, словно строгая классная дама, следившая за своими ученицами, наблюдал за ними, сидел на стуле в одном из углов залы. Его взгляд – пустой и в тоже время напряженный, пытавшийся выявить любые огрехи техники или пластики — был направлен в сторону репетирующих танец корифеек. Но как только высокие двери комнаты распахнулись, впустив вперед Виана, наставник мигом позабыл про свой бездарный кордебалет и ринулся к вошедшему: — Месье де Ла Руж! Вы не слишком утомлены после вчерашней «Жизели»? – возопил Серж Нуавье, балетмейстер труппы Гранд-Опера, — Может вы хотели бы отдохнуть? Он подобострастно заглянул в изумрудные глаза Виана. — Нет, однако, пора начать репетицию, вы не думаете? — усмехнулся де Ла Руж и, оттолкнув балетмейстера в сторону, прошел на середину зеркального зала, где замер кордебалет. Вечер начался банально. Занавес вознесся к потолку под оглушительные овации и крики восторженной публики. Весь зал, как и накануне, был заполнен до отказа, только сейчас, казалось, что людей стало еще больше, отчего воздух изнемогал от духов и смешения людских ароматов. Под легкие звуки увертюры сцена буквально всплыла в свете прожекторов и обнажила перед тысячами беспокойных глаз деревенскую идиллию на фоне могучего леса, который тянулся вплоть до самого горизонта. Яркие краски декораций мерцали в разноцветных лучах софитов, заранее предопределяя волшебную атмосферу балета. Виан стоял в тени бутафорских деревьев и наблюдал то смятение, что происходило в зале. Ему оставалось добрых пять или шесть минут до основного выхода, но он предпочел провести это время здесь, скрытый сумраком, невидимый для зрителей. Он наслаждался их видом. Этими раскрасневшимися лицами, на коих были начертаны нетерпение, надежды и обожание.…О, его прекрасный любовник. Он ждал, сжимая ладонями, бархатные подлокотники кресел и пожирал глазами крошечную деревушку на опушке леса. Он чувствовал его присутствие, он знал, что в тени в сумраке скрывается его божество, то чего жаждала публика большего всего на свете. И вот, де Ла Руж прислушался к мелодии и напряг стопы ног, чтобы лучше держаться на пуантах. Это был его выход. Будто подхваченный волной, единым порывом музыкального шторма, он влетел на освещенную слепящими прожекторами сцену и закружился в пируэте. Зал перестал существовать. Размытые пятна еле заметных лиц и фигур слились в одно, соткав вокруг лесные долины и деревеньку у самой обители богинь воздуха. Он забыл, кто он такой. Не было отныне Виана де Ла Ружа, остался лишь Джеймс, радостно устремившийся навстречу своей невесте, грациозно возвращавшейся из лесной чаши с корзинкой полной ягод. Он воспарил в воздухе и в несколько антраша сократил расстояние между ними. Легко вспорхнув с места, девушка бросилась в объятия возлюбленного... Джеймс невесомо подхватил Эффи³ и вознес ее к небесам. В стремительном револьта⁴, он прижал ее к себе и закружил в пируэте. Неожиданно взгляд Виана скользнул по ложам. В их чревах были видны одетые в безупречные фраки и платья господа, с живым интересом наблюдавшие за их танцем. Но… …Седьмая ложа-бенуар была пуста! В бархатном сумраке ее не было ни души. Там обитала лишь музыка, да горячий, тяжёлый воздух, витавший в зале, словно бесплотный, беспокойный дух. Он не пришел… Виан ощутил, как легкий укол разочарования ткнул куда-то вовнутрь. И тотчас же беспрекословно повинуясь новому пассажу, он бросился вперед к самому краю сцену. Он словно обезумел. Сильфида замерла у подножия могучего дуба. Она с ненавистью глядела на него. Сорелли ненавидела его в ту секунду. Но он не видел ее. Она умирала, он не мог поверить в то, что он сам убил ее! Джеймс резко вскинул ногу вверх и в высоком батмане спикировал к ее ногам. Из чащи показались остальные сильфиды, ее подруги и, подхватив ее на руки, скрылись в лесу. На холме показалась деревенская свадьба… Когда грянул гром аплодисментов, сотрясший «проклятый зал», и в лучах софитов Виан вновь склонился в поклоне. Он был любим, он знал это. Цветы охапками падали к его ногам. Занавес наконец-то упал, Виан, пошатываясь, быстро покинул закулисье. Он мог позволить себе это уход. Статус мировой звезды отпускал все грехи. Самодовольно кивая и пожимая руки людям, лезшим к нему с поздравлениями, он вырвался из когтей толпы и быстро покинул кулисы, выбравшись во внешние помещения при сцене. Он хотел вернуться к себе в гримерную. — Прошу прощения. Виан обернулся – у самых дверей в фойе стоял невысокий, сухопарый мужчина во фраке. Его льдисто-серые глаза пристально созерцали танцовщика: — Добрый вечер. Если не ошибаюсь – месье де Ла Руж? – спросил он глубоким, красивым баритоном, — Прекрасное выступление. — Благодарю вас, — улыбнулся Виан, — Да, вы не ошиблись. Это я… — А я — Андрей Павлович Вартынский, — ответил мужчина, — граф и меценат, большой поклонник балета. Я наслышан о вас. Вы и вправду танцуете как Бог, — в его светлых очах мелькнуло наслаждение, — Я восхищен. — О, что вы! – наигранно рассмеялся де Ла Руж, — Я лишь воплощаю хорошую технику, не более того. Все эти восхваления – Бог, Бог танца, новый Вестрис – выдумки газетчиков… — Скромность украшает людей, — хмыкнул граф, — Хорошо, что вы не так самовлюблены. — О, да, — кивнул Виан, — Однако мне надо идти. Вы простите меня за это маленькое бегство? Надеюсь, увидеть вас еще раз в Опере. Он пожал протянутую руку в белой перчатке, и скрылся на площадке лестницы. Ах, эти меценаты! Они только и мечтали заполучить его…Виан усмехнулся, взглянув из тени пролета, как граф вошел в фойе. Но никто не будет властвовать над ним. Лишь он сам… Когда он возвратился к себе в грим уборную, он узрел, что повсюду уже горели свечи, заботливо зажжённые слугами, точнее единственной, юной служанкой, что протирала каминную полку. Когда он вошел, она испуганно оглянулась в его сторону: — Месье де Ла Руж, вы вернулись! – воскликнула девушка, сжав в руках тряпку, — Простите, что я еще не успела… На ее щеках вспыхнул румянец. — Ничего страшного, заканчивай, — усмехнулся де Ла Руж и, обойдя девушку, опустился в кресло, стоящее недалеко от зеркала. Его взгляд лениво плутал по артистической, пока вновь не вернулся на протиравшую пыль служанку. Тишину прервал насмешливый голос Виана: — Как тебя зовут? – обратился он к ней. Девушка пугливо захлопала ресницами: — Меня…Жанетт. — Скажи мне, Жанетт, — произнес танцовщик, но так и не закончил своего вопроса. Взор его уперся в зеркало. Виан Де Ла Руж любил созерцать себя в них. В блестяще-плоской действительности он был еще идеальней, чем в жизни. Его красота завораживала, она пьянила. И еще ни один человек не стоял перед ней. Любуясь, он непреднамеренно сравнивал себя с некой Галатеей, изваянной неизвестным Пигмалионом и разлученной со своим создателем. Он был неповторим. Наконец, вдоволь насмотревшись на себя, он сказал: — Кому принадлежала эта гримерная до моего приезда? — Она… — служанка начала вдруг озираться вокруг, -Она принадлежала хористке, Кристине Даэ, такой хрупкой блондинке из Швеции. Она стала примадонной, но это было, увы, ненадолго… Виан оборвал ее: — Как ее звали? Повтори! - Кристина, Кристина Даэ. — Ммм… — протянул он, махнув рукой, — Продолжай. Девушка подчинилась: — Так вот, однажды, во время «Фауста» она пела партию Маргариты, и вдруг свет в зале погас… — она суеверно прижала ладони к груди, — И когда люстра зажглась вновь — ее не было! Она исчезла, и никто не видел ее вот уже больше месяца….Говорят, ее увез граф де Шаньи, а еще поговаривают, — ее лицо медленно приобрело алебастровый оттенок, — Что ее похитил Призрак Оперы…. Виан повернулся к ней: — Кто он такой? – ледяным голосом вопросил он. Выражение полнейшего ужаса отразилось на личике Жанетт: — Он демон! — воскликнула она, — Он страшен как смертный грех! Он бродит по Опере…. — Кто-нибудь видел его? – снова прервал ее де Ла Руж. На что служанка кивнула: — Да, старший рабочий сцены Жозеф Буке, но он был найден повешенным за декорацией к «Королю Лахорскому»…Он говорил, что Призрак похож на отвратительный скелет, — девушка мелко задрожала, — Он бледный как снег, и глаза его ввалились внутрь, так что не видно зрачков.…Вот… — Спасибо, — равнодушно обронил Виан, — Забавная история, однако. А теперь, можешь идти. Жанетт поклонилась и быстро, захватив свой инвентарь уборщицы, покинула гримерную. Танцовщик встал и с тяжелым вздохом опустился на край софы, когда раздался стук в дверь. Он возненавидел этот звук. За последние годы он слышал его миллионы раз, и с каждым его молчаливая злоба все больше разгоралась внутри. — Войдите, – крикнул он. В артистическую вошла Малышка Жамм. Одна. Безо всяких подруг, еще не переодевшаяся из костюма одной из сильфид. На лице ее сияла улыбка: — Прекрасное выступление, месье де Ла Руж! Вы божественны! – защебетала она, проходя вглубь гримерной, — Я никогда еще не видела, чтобы человек танцевал так… — Спасибо…Сесиль, верно? – усмехнулся он, осматривая ее с ног до головы. — Да, месье – робко и с тем же развязно кивнула балерина, – Вы можете называть меня так… — Хорошо…Вы тоже блистали сегодня в кордебалете, – ответил Виан после небольшой паузы, – у вас есть потенциал. -Не говорите этого! – воскликнула она, приближаясь к нему, – Для меня находиться рядом с вами уже лучше всяких похвал! Я согласна доказать… С этими словами Жамм опустилась на колени перед Вианом и положила свои маленькие, пухлые ладони на его бедра. Он вопросительно посмотрел на нее сверху вниз: -Неужто вы выражаете полную покорность моему гению? – спросил де Ла Руж, стягивая с шеи шелковый, черный, шелковый платок, — И готовы опуститься… — он с усмешкой стрельнул глазами в ее распушенный корсаж, – До столь плотского знака подобострастия? Не правда ли, мадемуазель Жамм? Балерина с очаровательной улыбкой потянула его костюм вниз: — А почему бы и нет, месье де Ла Руж? – парировала она, – Я лишь маленькая танцовщица, а вы мировая звезда…Я обязана восхищаться вами…даже платонически, – она помедлила, порочно облизнув губу, – Это будет доставлять мне удовольствие… Виан звонко расхохотался в ответ: — Вы юная лгунья, моя милая! – оскалился он, – Нет, нет, я не верю вашей невинности! — Полагаете, что все балерины – шлюхи? — очаровательно хлопая ресницами, обиженно пискнула Жамм, впиваясь ногтями в ягодицы ла Ружа и вычерчивая линии до самого основания, – Такого вы мнения о нас, да? Виан выгнулся, предаваясь горько-сладким ощущением «пытки»: — Все танцовщики – потаскухи – промурлыкал он, поглаживая волосы балерины, – Особенно я… — Вы? — она удивленно и уже безо всякой игры во взгляде уставилась на него, – Почему же? Почувствовав, что ее руки замерли, Виан нетерпеливо подтолкнул ее коленом в грудь: — Продолжайте.…Почему же вы остановились? – и, ощутив, как ее мягкие ладони вернулись к своему делу, произнес, — Не спрашивай меня об этом,…сегодня я хочу, чтобы меня ублажала женщина, – он откинул голову назад, чувствуя горячий язык маленькой балерины, – Да, да, сегодня я хочу, чтобы мне доставляли удовольствие, а не брали грубой силой …Я так хочу! – взвыл он, вцепляясь в туго заплетенные косы цвета спелой пшеницы, – Я знаю, ты мечтаешь, чтобы я тебя взял.…Однако, не сейчас.…Когда-нибудь потом, когда я, наконец, пойму, что любовь с женщиной стоит, хотя бы ломаного гроша.…Да, сделай так, чтобы я оценил тебя, слышишь меня, милая?! Я так устал за эти дни. Просто успокой меня, дай мне разрядку.…Будь послушным инструментом в моих руках. А я буду танцевать для всех вас… — захрипел он, будто впадая в транс, — Своим танцем я одарю вас мечтами…Я танцую лишь для вас… — его дыхание участилось. Внезапно он оттолкнул Жамм от себя. Изумленная до предела девушка упала на мягкую поверхность ковра и уставилась на стоящего над ней полуобнаженного де Ла Ружа. Лицо его было холодным и безучастным. — Благодарю, – коротко бросил он, возвращая трико на место, — Все было прекрасно. Жамм застенчиво покраснела: — Но я еще не закончила, – пробормотала она, – Вы не… — Я сказал: достаточно! – с яростью в голосе воскликнул Виан, – Можешь уходить. Жамм оставалось лишь кивнуть. Она спешно поднялась на ноги и, оправив костюм сильфиды, скрылась за дверями. — Маленькая шлюха… — прошипел Виан, когда створка за ней захлопнулась, – Как я ненавижу тебя, как ненавижу твое отвратительное жало! – он вздрогнул от омерзения, – еще раз я дам тебе к себе прикоснуться, дрянь! Его изящная рука с силой ударила по стене, почти у самой кромки встроенного зеркала. Внутри него что-то щелкнуло, и блестящая поверхность отъехала в сторону, обнажа вход в тоннель. Черное жерло открылось перед ним, бездна разверзлась перед его взглядом, обнажив холодную пустоту, спрятанную за зеркалом. Виан вздрогнул от неожиданности. Что это было? Неужто потайной ход? Осторожно коснувшись рамы, он слегка продвинулся вперед и заглянул внутрь. Не было видно ни зги. В тоннеле стояла кромешная тьма. Это было даже интересно… Беспечно улыбнувшись, Виан вернулся к письменному столу, и, покопавшись в недрах его ящиков, извлек оттуда фонарь. После того как маленькое пламя заплясало на фитиле он возвратился к входу и посветил во мрак. Это был длинный мрачный коридор, уходящий в неизвестность. При виде него по спине танцора пробежал холодок – слишком уж печальным был этот скрытый в стенах гримерной путь в никуда. Однако.…Куда же он вел, подумал Виан и бесстрашно шагнул во тьму. Пол коридора был каменным, поэтому шаги гулким эхом отдавались в тишине. Освещая свою дорогу фонарем, танцор направился вперед, уже позабыв про недавние распри.… Да и кто такая была эта развратная девчушка?! Сколько таких увивалось за ним на протяжении пяти, если не больше лет? В свои двадцать четыре года месье де Ла Руж вдоволь объездил мир и не понаслышке был осведомлен о повадках балерин, что тут было говорить о танцорах? Он усмехнулся. Тем временем коридор завернул направо. Виан оглянулся — свет, лившийся изего грим-уборной, почти померк. Теперь у танцора было два выбора: возвратиться назад, либо продолжить свое таинственное путешествие. Всякий лабиринт, по своей сути, ловушка — войдя в него, отнюдь не факт, что вы отыщете выход. Так и теперь он находился перед выбором — стоит ли рисковать своей шкурой? Виан, томно передернув плечами, повернул. Слабый свет фонаря освещал высокие, покрытые влагой холодные стены из камня. В прохладном воздухе ясно различался запах плесени. Повсюду стояло запустение: казалось, еще со времен постройки Гранд-Опера сюда не ступала нога человека. Однако Виан задавался не этим вопросом – лишь одно назойливо щекотало его мысли: зачем нужен был этот проход и куда он вел? Вскоре он почувствовал, как коридор расширяется и мало-помалу начинает спускаться ниже, пока, наконец, Виан не вошел в просторное помещение. Он огляделся вокруг: это была созданная из того же черного камня комната. И тут он услышал плеск воды. Де Ла Руж поднял фонарь выше и увидел, что на противоположной стороне, из торчащей из стены трубы на груду камней лилась влага. — Странный фонтан, – промурлыкал танцор, снова усмехнувшись. Медленно он двинулся к бьющей из стены струе и, подойдя к ней вплотную, зачерпнул рукой воду. На вкус она отдавала ржавчиной. С омерзением выплюнув ее на пол, Виан снова огляделся вкруг себя в поисках выхода. Он притаился в самом углу комнаты: черный, кривой провал в стене, будто выдолбленный в покрытом плесенью и паутиной влажном камне. Де Ла Руж знал, что когда-то в Опере были устроены тюрьмы и пыточные камеры Коммуны и нет сомнений, каких-то десять лет назад в этой самой комнатушке изнывали от боли, голода, жажды и раздавленной гордости, увы, не один десяток несчастных мучеников. И теперь стоя окруженный мраком держа в своей тонкой руке тусклый фонарь, танцор наконец-то глубоко задумался — стоило ли идти дальше… Говорили, что склепы коммунаров уходили глубоко вниз, под Оперу — в этих лабиринтах можно было сгинуть бесследно, и ни одна живая душа не отыскала бы его. Звучало это отнюдь не радостно. Виан резко развернулся назад. На этом – подытожил он – приключений и путешествий ему хватило бы. Но не успел он и шагу ступить, как каблук его ботфорта скользнул по полу. Виан упал. Слабый огонь фонаря мгновенно потух, когда раздался звук разбивающегося стекла. Все вокруг погрузилось в кромешную тьму. На ощупь, пытаясь подняться на ноги, Виан ощутил под ладонью что-то мокрое и слегка вязкое. Первое что пришло ему в голову, не принесло облегчения. Он поднес пальцы к носу и принюхался. Ничего. Только влажный запах комнаты. Ничего другого не оставалось. Превозмогая отвращение, он обтер руку о белоснежную штанину и медленно прополз обратно в тоннель. Вскоре в конце коридора показалось светлое пятно света, и он достиг своей артистической. Встав на ноги, де Ла Руж отряхнулся от пыли и грязи, и вдруг… Один вид этого, заставил его содрогнуться: вся его белоснежная одежда, а главное руки были в крови. Стены были чернее, чем небо в безлунную ночь, и нотный стан, начертанный над органом, горел алым, словно кровавые звезды на нем. Но музыка молчала. Ни единый глубокий звук монументального инструмента, чье тело занимало едва ли не всю стену, не нарушил тишину, висевшую в этом ледяном, мрачном склепе. Эрик лежал в гробу. Взгляд его мерцающих в сумраке глаз был устремлен в потолок. Правую руку Эрик бережно прижимал к груди, и бессознательно баюкая ее, согревал холодным дыханием судорожно сжатые пальцы. Через всю ладонь пролегли несколько слоев бинтов, которые уже приобрели розовато-желтый цвет. Спускаясь в подземелья, он случайно разорвал ладонь о каменный выступ. Кровь текла, не переставая, пока он вернулся домой и не обработал рану. Она была неглубокая, да и длинной особой не отличалась, однако крови было море. Эрик был слегка удивлен, что в его венах было столько крови. Ведь она давно должна была перестать течь и высохнуть… Он прерывисто всхлипнул и прижимал обвязанную бинтами руку еще ближе. Подушечки его пальцев заскользили по деформированным губам, и они задрожали, встретив ледяную, словно уже мертвую плоть. Эрик закрыл глаза. Все вокруг погрузилось во тьму. В этом мраке двигались тени – то они принимали причудливые формы людей, животных, деревьев, и вдруг снова оказывались бесформенными, уродливыми, словно втоптанными в грязь, существами. Они приближались к нему все ближе и ближе: их были целые сонмы. Они увеличивались в размерах, достигая поистине исполинских высот, они хотели его раздавить своими мерцающими телами, сломать каждую его кость, превратить в прах… Эрик резко сел в гробу и, не отнимая руки от груди, осторожно выполз из него наружу, окончательно усевшись у подножия постамента. Он смотрел по сторонам: в склепе было сумрачно: в его углах скапливался мрак и из него вылезали те же бесформенные, огромные существа: они шли к нему. Левая ладонь, дрожа, вытянулась вперед: — Прочь, прочь… — прошептали пересохшие, потрескавшиеся губы, – Идите от меня… Но они не слушались. Напротив, они продолжали ползти вперед все быстрее и быстрее… Эрик вскочил на ноги и бросился вон из склепа. Вбежав в гостиную, он первым делом включил электричество и комната осветилась ярким, искусственным, режущим глаза светом. Никогда прежде он не зажигал его так ярко. Но во тьме скрывались они… Он порывисто огляделся вокруг – углы были пусты…. Тяжело дыша, Эрик упал в кресло у давно погасшего камина. Галлюцинации бесследно исчезли. Испуганно и затравленно он осматривал гостиную в поисках новых проявлений его больного разума. Он всегда большего всего на свете боялся сойти с ума. И вот судьба преподнесла ему это… — Нет, нет, нет! – вскричал он, наконец, понимая, что это началось. Началось разрушение. И Эрик запел. DIES IRAE, DIES ILLA ДЕНЬ ГНЕВА, ЭТОТ ДЕНЬ SOLVET SAECLUM IN FAVILLA ПРЕВРАТИТСЯ ВЕЧНОСТЬ В ПРАХ TESTE DAVID CUM SIBYLLA. ПО СВИДЕТЕЛЬСТВУ ДАВИДА И СИВИЛЛЫ QUANTUS TREMOR EST FUTURUS, КАКОЙ УЖАС ЖДЕТ ВПЕРЕДИ QUANDO JUDEX EST VENTURUS, КОГДА ПРИДЕТ СУДЬЯ CUNCTA STRICTE DISCUSSURUS. ВСЕ БУДЕТ СУРОВО РАССМАТРИВАТЬСЯ TUBA MIRUM SPARGENS SONUM ТРУБА ВОЗНОСИТ ЧУДНЫЙ ЗВУК PER SEPULCRA REGIONUM ПО ЛЕЖАЩИМ ВО ПРАХЕ СТРАНАМ COGET OMNES ANTE THRONUM. ВСЕХ СОБЕРЕТ ОНА ПРЕД ТРОНОМ MORS STUPEBIT ET NATURA, ПРЕКРАТИТСЯ СМЕРТЬ И РОЖДЕНИЕ CUM RESURGET CREATURA КОГДА ВОССТАНЕТ ТВАРЬ JUDICANTI RESPONSURA. СУДИМАЯ Его высокий печальный контратенор огласил тишину дома на озере, и казалось, сами ангелы сошли сюда, в ад, в подземелья Оперы, дабы услышать его голос. Гостиная вокруг него вдруг еще более посветлела. Она приобрела слабый сияющий свет и в воздухе, словно зазвучал далекий небесный хор. Его высокий, местами взлетающий до грудного и звонкого меццо-сопрано, голос был поистине великолепен. Пропевая на одном дыхании мрачные слова реквиема, он будто обретал крылья за спиной и тьма вокруг, вместе с той, что таилась в его душе, ускользали прочь в свои углы. Вокруг него теперь было светло. И разум его был чист и не запятнан ни чем, кроме вдохновения, что возносило его на небеса из-под земли. Музыка вырвала его из смертельных объятий безумия и, ощутив свободу, Эрик вскочил на ноги и бросился к лежащей на шелку скрипке. Длинные, тощие пальцы с лаской любовника заскользили по струнам, превозмогая боль в ладони, и аккомпанируя его прекрасному голосу зазвучал плач скрипки. Теперь он исполнял не темный, пронизанный трагедией и предрешенностью реквием, теперь это была песня об одиночестве. Слова ее написал давным-давно один юный русский поэт, который погиб на дуэли. Это была красивая песня – Эрик любил петь ее в минуты острой душевной боли. Ее слова, ее изысканный и с тем же простой мотив помогали ему вернуть то хрупкое равновесие настроений, что было трудно найти. Но он не пел ее вот уже более пятнадцати лет, с тех пор как покинул Персию… Пронзительный звук аплодисментов разрушил секундную тишину. Скрипка мягко выпала из рук Эрика и с легким всхлипом приземлилась на ковер. — Браво. Холодный, короткий смешок. Все тело Эрика напряглось и стало тонкой, дребезжащей струной, готовой в любую секунду порваться едва прикоснись к ней руки музыканта Галлюцинация была настолько явственной, такой настоящей…Яркий электрический свет поймал из темноты холла тонкое, чувственное лицо: — Вот так встреча.…Это вы? Неужто? Подумать только – и где? Под Оперой? Неужто, вы и есть знаменитый Призрак Оперы? Знакомые изумрудные глаза в упор смотрели в его уродливое лицо. Должно быть, при ярком свете он было еще ужасней… Эрик мгновенно прижал ладони к лицу. Даже если этот взгляд был плодом его больной фантазии, но грызущее чувство стыда и страха заставляли его отвернуться и с тяжелым стоном упасть в кресло у камина. Сжавшись в комок, он тяжело дышал: — Нет, нет, нет… Раздались тихие, легкие шаги и стало слышно, как видение приблизилось к нему: — Что с вами? – в высоком, тонком голосе явственно звучало беспокойство, — Я не вовремя? Простите великодушно, что нарушил ваш покой, но кровь вела сюда… — Кровь?! — воскликнул Эрик и уставился вверх. Перед ним стоял он. — Какая кровь? – мучительно сглотнув, прошептал Эрик и вдруг увидел, что белоснежная одежда его носила бурые, неровные пятна, весьма похожие на… — Я упал у источника, и на полу была кровь. Ее слабый след вел сюда, вниз. Так я пришел к озеру, — ответил Виан, без страха встречая взгляд Эрика, – Вы поранились? – с этими словами он кивнул на повязку на руке призрака, – Надеюсь, это не серьезно…? Он потянулся к ране, но Эрик тотчас затравленно спрятал руку за спину. Увы, это не была галлюцинация, он понял это… — Зачем вы пришли сюда? – вскрикнул он, вжимаясь в кресло, – Что вам надо?! — Ничего, честно признаться,…Я не думал, что встречу вас. Просто обнаружил проход за зеркалом и пошел по коридорам… — Глупость с вашей стороны! – воскликнул Эрик, вскакивая, — Вы могли потеряться в подземельях! И никто бы вас не нашел! Да, да! Никто, слышите?! – он расхохотался, но в смехе этом не было ничего кроме боли, — а теперь, – он подобрал скрипку с пола и водрузив ее на прежнее место, кивнул на дверь, – Уходите. Ни один мускул на лице танцора не дрогнул: — Я только явился, а вы меня уже гоните? – усмехнулся он, наконец, – Невежливо, месье Эрик! Это так невежливо… — Извольте выйти вон… — прошептал Эрик. Виан помрачнел: — Я выходил вас в минуты боли, – его зеленые глаза метнули изумрудные молнии, – И вот она – благодарность! -…Я был слаб. Я умирал и умираю до сих пор. Прошу ради вашего же блага оставить меня, – безликим голосом произнес Эрик, указывая на входную дверь, – уйдите немедленно… — Нет, я не уйду, – раздался холодный ответ. Призрак подавил тяжелый вздох: — Уйдите… — повторил он, — Я не люблю находиться в человеческом обществе. Эрик не выносит этого. Оставьте меня… С этими словами он подошел к органу и, сев за него, пробежался пальцами по костяным клавишам инструмента. Виан опустился на маленькую банкетку неподалеку. Каменные стены дома на озере отозвались мрачным рокотом и вскоре музыка, словно волна, заполнила Эрика изнутри. Казалось, каждая вещь вторила мелодии, источавшей такую скорбь, что все стонало и выло настолько печально, что любой из живущих не смог бы сдержать слез перед этим величественным произведением человеческого отчаяния. Эрик растворялся в своей музыке. Она соткала вокруг него невидимый покров, возвращая туда, где остались те немногие моменты, которые он мог назвать счастливыми. Их было слишком мало, чтобы смаковать, как огромные полотна Рубенса или Ван Дейка, они больше напоминали наброски, эскизы Босха по своей эфемерности, тонко сплетающие в себе реальность и выдумку. Он давно потерял веру в то, что они были с ним.…А вдруг и тот поцелуй был лишь его фантазией? Вдруг, то чем он дорожил больше всего на свете, было обманом? Было бредом его больного сознания…Оно лгало ему так отвратительно, так мерзко. Оно подменяло все, что его окружало, превращая его в безумную мечту…его Кристину. Он видел ее тогда, но это было ложью. Трюком. Годы назад он очаровывал толпы людей своей магией, заставляли их видеть создаваемые им самим миражи. А теперь… Он с силой нажал на клавиши органа, что инструмент отозвался взрывом страдания. Словно раскаленное, жидкое золото потекло в его уши, так же и музыка бурным потоком ворвалась в него. Он сам попался в ловушку своей дьявольской изобретательности. Камера пыток развернулась во всем великолепии и убийственном блеске зеркал в его голове, и Эрик сам стал ее беззащитной жертвой. Ведь она открывала ему лишь то, что сама хотела чтобы он видел…Тогда в гримерной Кристины, он неожиданно перестал собой владеть и впал в жуткое состояние безысходности. Мальчишка, так пристально наблюдавший за ним и внимающий его вдохновению, не должен был знать о его слабости…Он рыдал в его присутствии так горько, что, наверное, этот бесполый танцор пожалел его и решил успокоить.…Но ему не нужна его жалость! Эрик молниеносно убрал руки с органа и музыка, так самозабвенно лившаяся из его могучих труб, оборвалась на полутоне. Безжизненным взглядом он посмотрел на свои костлявые, холодные ладони, протянутые над инструментом – они дрожали, дрожали не от холода или того разрушения, что мало-помалу затрагивало все его тело, а от страха.…От одного осознания этого ужаса, по его спину потек ледяной, липкий пот и взгляд метнулся прочь от клавиатуры органа. Голова Виана, обрамленная густой, длинной копной волос, откинулась назад, явив длинную, бархатную шею, вытянувшуюся от наслаждения. Музыка была прекрасна, и Виан понял это….Еще никогда она не пьянила его так. Лишь танец давал ему радость. И теперь, погруженный в гармонию звуков, он внутренне не находил себе места: музыка была великолепна, да и голос ее исполнителя напоминал плач скрипки. Вот уж чудны дела на земле! Дыхание Виана стало ровным и размеренным – такой тембр и такое существо.…Когда музыка оборвалась, он все еще пребывал в неге: хоть и скорбная, но не менее очаровательная мелодия усыпляла его, погружая в мягкое, теплое облако наслаждения. Медленно Виан опустил голову и его горящие зеленью глаза встретились с тлеющими угольками в глубине глазниц Эрика. Взгляд танцора начал изучать каждую черту сидящего напротив него музыканта… Худое, бледно-серое лицо, на которое кожа была натянута настолько плотно, что казалось, вот-вот она разорвется, несло в себе нечто нечеловеческое. Сочетание наивного страха и вопиющего, хищного уродства — оно словно не могло принадлежать живому существу. Глубоко запавшие, золотистые глаза мерцали в свете ламп еще ярче и со смесью ужаса и недоверия смотрели на него. Чуть ниже находился нос – узкая, темная расщелина; и еще ниже линия губ – они были деформированы и не смыкались полностью, оставляя узкую полоску белых зубов, создавая впечатление вечного, нестираемого оскала. Длинные волосы, которые уже начинали редеть, свисали вдоль лица тонкими, черными прядями. И вдруг взор Виана упал на пюпитр, где стояли ноты. Там была большая тетрадь, чьи страницы были испещрены алыми нотными знаками. Рука сама потянулась к ним… -… НЕ ТРОГАЙТЕ! – в мгновении ока Эрик выхватил ее почти из-под пальцев Виана и вскочил на ноги, отшатнувшись, прочь от органа. Остановился он уже у камина, крепко, обеими руками прижимая партитуру к груди, и с отчаянием уставился на танцора: — Ох, простите, – сказал де Ла Руж, – Я не хотел вас оскорбить. Но что это? – указал он на тетрадь, – Вы сочиняете? Эрик быстро кивнул: — Да, сочиняю, – капризно вскрикнул он, – А вам-то что? Повисла пауза, во время которой они выжидательно созерцали друг друга. Эрик не выдержал первым: — Что вы смотрите на меня?! Зачем вы пришли?! – закричал он, и голос взлетел до небывалых высот, – Уйдите вон!!! Де Ла Руж закрыл глаза, будто глубоко задумавшись: — Вы играли то, что сочинили сами? — наконец, спросил он, -Это ваше произведение? Эрик нервно кивнул: — Да…Но что с того…Это все равно не имеет значения. Я же… -…Вы слышали о Саломее? – неожиданный вопрос разорвал тишину. Эрик вздрогнул: казалось, он застал его врасплох: — Смотря о ком, вы говорите – чуть слышно ответил он. — О царевне иудейской, о дочери Иродиады, жены царя Ирода. — Тогда: да,…Но причем здесь это..? Изумрудные глаза блеснули: — Позвольте, мине объяснить… Виан поднялся с банкетки. Все его тело вытянулось струну: — ⁵Ее наряд безупречно бел. Сама бледна, дочь луны. Движения тела – колдовство.…И танец страсти на крови! Легко крутнувшись на месте, танцор совершил эшшапе⁶, и взметнувшиеся вверх руки очертили в воздухе контуры ночного светила. Словно языческий жрец, он изогнулся в едином, гибком движении подобострастия, опускаясь на колени: — Но как смотреть в ее глаза. Ведь в них ловушка для любви. Танцуй, царевна, для меня. В награду будет свет луны… — его глаза неотступно следили за ним – Саломея…Саломея, танцуй только для меня!⁵ Он легко вспорхнул с колен, и рука потянулась к Эрику. Он отпрянул, и длань опустилась… Теперь Виан стоял, ссутулившись, с равнодушием созерцая носки своих ботфорт. Эрик с ужасом и изумлением не спускал с него взгляда: — Говорите….Что ж, вы замолчали,…Эрик внимательно слушает, – он попытался ухмыльнуться, но к своему смятению понял, что голос его предательски дрожал, — Продолжайте! Руки его сильно дрожали, и Эрик спрятал их за спину, пытаясь скрыть необъяснимое волнение. — Что вы имели под всем этим?! — Лишь одно… – наконец, ответил ему де Ла Руж, приходя в себя, – Мне хочется просить вас об одном-единственном одолжении, подарке… — его слова начали путаться, – Я заплачу сколько угодно, сколько вы попросите. А я никогда не лгу! — с этими словами он упал на колени перед Эриком, – Прошу вас! Эрик окаменел, прижав партитуру «Торжествующего Дон Жуана» еще сильнее к сердцу: — Что вы,…Что с вами?! — воскликнул он. — Только одно, – подполз к нему Виан, – Вы велики…Ваша музыка великолепна….Божественна.…И я знаю, у вас получится! — Нет, нет! Уйдите! Встаньте! – тревожно шептал Эрик, избегая тянувшихся к нему тонких рук, – Не просите! — Лишь одно! Пожалуйста! — Нет! — Напишите!...Напишите для меня музыку! Музыку для моего балета! – де Ла Руж сжал в руках складки его сюртука, – Пожалуйста! Я мечтал осуществить свою мечту.…Помогите мне, прошу вас! Эрик упал в свое кресло: — Что…? – обескураженно прохныкал он. — Музыку к балету «Саломея»! Я с детства грезил, представляя этот балет вживую! У меня есть идея хореографии.…Только.…Только у меня нет музыки. Пожалуйста, напишите ее! — Это невозможно! – Эрик медленно встал с кресла и направился к двери своей комнаты – Не просите меня ни о чем.… У Эрика нет вдохновения…Он не может ничего написать. Виан опершись на кресло, поднимаясь с колен: вид у него снова был холодный и равнодушный. — Что же вас так вдохновляло, если вы не можете писать боле? — спросил он, подходя к полке и начиная рассматривать стоящие там безделушки, – Меня, например, ничего не вдохновляет кроме танца…Я живу ради него, – с этими словами он сделал короткий и плавный арабеск и снова посмотрел на Эрика, – Так что вас держит? Эрик, бессознательно щелкая ручкой двери, отвел взгляд прочь: — Любовь… — чуть слышно сказал он, – Она ушла от меня…Моя музыка мертва… — А если она возвратится? – спросил танцор. Сдерживая слезы, Эрик мотнул головой: — Нет,…Она покинула меня,…Я отпустил ее… — Правда? – пожал плечами де Ла Руж – Что ж, …быть может, когда-нибудь вы расскажете мне об этом, но сейчас уже поздно, и мне пора. Вы не проводите меня наверх? Эрик смутился невесть от чего. — Вы хотите, — начал было он. — Доведите меня до поверхности, — сказал Виан, -Я боюсь заблудиться. И его рука мягко скользнула к нему: — Дайте мне вашу руку, — улыбнулся танцовщик, — И мы пойдем. Я расскажу вам о моей «Саломее». С опаской и ужасом, сомнением и желанием Эрик глядел на белую, бархатную ладонь перед ним. Ему стоило лишь дотронуться до нее…Как это было чуждо и заманчиво — коснуться человека. Как желанно… Пальцы задрожали и приблизились к Виану. Наощупь они были влажны и костлявы, но танцора, видимо, не смутило это. Осторожно, чтобы не испугать Эрика, он сжал его руку в своей и с изящным жестом, будто приглашая на танец, кивнул в сторону выхода: — Вы готовы, месье Эрик: — Да…готов. — Не плачьте, — с нежностью шепнул Виан, вынимая из кармана батистовый платок и, прежде чем Эрик отшатнулся, стер слезу с его щеки. — Не плачьте, — повторил, чуть сильнее сжимая ладонь, — Никто и ничто не заслуживает ваших слез, гений. Ничто, слышите? Даже любовь. ¹ Джеймс — герой балета "Сильфида", молодой шотландский крестьянин, влюбившийся вдуха воздуха Сильфиду. ² Гран фуэте — (гран фуэте, франц.) развитая форма fouetté, в которой нога поднимается на 90°. ³ Эффи — героиня балета "Сильфида", невеста Джеймса ⁴ Револьта — (револьтад, франц., от итал. — rivoltare —переворачивать), прыжок с перенесением ноги через ногу и поворотом в воздухе. Встречается преимущественно в мужском танце. Выполняется с поворотом тела endehors и одновременным броском ноги перед на 90° через которую переносится по I позиции толчковая нога. ⁵ Строки из песни "Саломея" Маэстро Романа Рейна. ⁶ ÉCHAPPÉ, pas (эшаппе, франц , от échapper — ускользать, вырываться), движение состоит из двух прыжков, во время которых ноги переводятся из закрытой позиции.