Танцуй, Саломея

«Ирод: Жизнью моею, короной моею, богами моими. Что бы ты ни пожелала, я дам тебе, хотя бы половину моего царства, если только ты будешь танцевать для меня. О, Саломея, Саломея, станцуй для меня!» Оскар Уайльд «Саломея» Когда Перс спустился в подземелья, на поверхности было уже вечер. Не видев Эрика почти два дня, он начал волноваться - все-таки этот «монстр» был его другом, и столь внезапный его уход с премьеры «Жизели» был возмутителен и даже немного подозрителен. Хотя учитывая его состояние за последние несколько недель, это не было для Надира сюрпризом… Уход Кристины Даэ добил Призрака – он начал сходить с ума… Перс прислушался: вокруг стояла тишина. Дом на озере поражал своим молчанием. Значило ли это, что Эрика не было дома? Но где же тогда он был? Дарога как можно быстрее пересек озеро, и как только корма маленькой лодки плавно взъехала на песчаный откос, он выскочил из судна на берег. Зловещая тишина неподъемной тяжестью так и висела во влажном, холодном воздухе подземелий Оперы. Надир невольно поежился от необъяснимого, поступающего волнения – он чувствовал, что над ним нависло нечто ужасное. Спешными шагами он добрел до входной двери и, ощутив неподдельное дежавю, открыл ее, входя внутрь. Жилище Эрика дохнуло на него могильным холодом. Несмотря на идеальный порядок, стоящий в комнатах, дом находился в явном запустении. На каминной полке, шкафах, столах лежал тонкий слой пыли, и кое-где серебряными нитями протянулись ловчие сети пауков. Такое печальное зрелище открылось перед Персом. Раньше он был здесь лишь раз, когда вместе с тогдашним виконтом де Шаньи попал в дом на озере, пытаясь освободить мадемуазель Даэ из лап этого «чудовища»…. Но все же, тогда в единственное мгновение, когда он открыл глаза и увидел высокие стены, согретые пламенем свечей в канделябрах – смешение трогательности и безвкусия порождало ощущение жизни в этих пусть и мрачных стенах… Надир вновь прислушался к тишине: она была холодна и невозмутима как мертвец. - Эрик! – громко позвал Перс, все еще надеясь, что Призрак просто не услышал его присутствия, – Эрик, где ты? Его голос эхом отразился от каменных стен. И тут Перс услышал слабый вздох. - Эрик! - со всех ног он бросился к дверям комнаты в стиле Луи-Филиппа. Там, в ее недрах, на просторной кровати, под грудой одеял и подушек, лежал тот, чье имя в тишине звенело непонятной музыкой. - Эрик! – в сотый раз позвал Надир, подходя к ложу. Призрак дёрнулся во сне и испустил еще один тонкий, печальный вздох. - Друг мой… - вымолвил Перс, – Проснись, пожалуйста. - Кристина… - прошептал слабый глухой голос, – Ты…Боже, прости ее… Она не виновата.…Это Эрик…Он виновен во всем… Перс тяжело опустился на край кровати и отшвырнул несколько подушек прочь. И золотые глаза в прорезях маски раскрылись: - Дарога?! - вскричал Эрик, поспешно садясь и начиная потирать заспанные глаза, – Что ты здесь делаешь?! - Я бы хотел задать почти такой же вопрос тебе, – ответил Надир, внимательно всматриваясь в черную маску, - Где ты был все это время? Эрик невинно глядел на Перса: - О чем ты, дарога? – спросил он, слезая с кровати и направляясь в гостиную, – Я был здесь еще с премьеры «Жизели» в субботу. Помнишь, мы расстались в ложе после балета… - Эрик… – перебил Надир, последовав за ним, - Не выдумывай небылиц. Ты сбежал сразу после того, как был дан занавес, – они поравнялись у органа и Перс развернул Эрика к себе, – Ты сбежал. Что случилось? Эрик с тем же недоумением смотрел на него: - Нет, дарога. Эрик просто ушел. Пришло время, и он покинул Оперу. - Ты лжешь мне не в первый раз, Эрик, – руки Перса опустились по швам, – Что ж, это твой выбор… И вдруг что-то бросилось ему в глаза. С трепыхающимся от волнения сердцем Надир нагнулся к персидскому ковру и поднял белеющую в сумраке ткань. Это была белоснежная перчатка. Пальцы сжались на ней. - Эрик, – голос его был спокоен, – Откуда они у тебя? Но стоило ему лишь взглянуть на Призрака как чувство сомнения и беспокойства заполнило его изнутри. Бледно-серое лицо Эрика, точнее те части, что выглядывали из-под маски, в мгновении ока побелели, и зубы его начали выстукивать дробь: -…Дарога?! – с ужасом шептал он, попятившись , – Ты видишь…видишь это? Перс с удивлением уставился на него, продолжая сжимать между пальцами перчатку. - Да, я вижу это, – промолвил он спустя некоторое время, кладя злосчастный лоскут ткани на край письменного стола, – А ты сомневаешься? Эрик молчал. Испустив раздраженный стон, Надир, опустился в стоящее неподалеку кресло: - Эрик, может быть, ты объяснишь, – не выдержал он, наконец, – Что она делает здесь? - Это невозможно.…Это был сон! – спешно бубнил он, садясь в свое кресло и закрывая голову руками, – СОН! - О чем ты? – нахмурился Перс, придвигая кресло ближе, – Что за сон? - Сон... Сон о царевне иудейской…Сон о Саломее, – Эрик поднял голову, и глаза его пытливо впились в Перса, - Ты уверен, что видишь ее, дарога? Что тебя не обманывает зрение?! Надир со стоном откинулся в кресле: - Ты либо издеваешься надо мной, либо бредишь! – он вскочил на ноги и, сдернув ее со стола, ткнул перчатку прямо ему в лицо, – Я вижу ее! И ты тоже! В чем невозможность этого предмета?! – Перс отдернул перчатку прочь, – Откуда ты взял ее? Кто… - запнулся он, но тут же отбросил абсурдную мысль, – Откуда она появилась у тебя. Ты же не носил белых перчаток…Да еще и атласных, - прошептал он, чувствуя как скользил материал под пальцами, - …Это ее? Казалось, Эрик не заметил ничего: со странной слабой и робкой улыбкой он взял перчатку из руки дароги и посмотрел на нее: - Это не сон…Эрик не сошел с ума… - с умиротворением зашептал он, и взгляд его снова вернулся на нависшего над ним Перса: тот прибывал в замешательстве, – Дарога…дарога, я не брежу…Я жив.…Когда он пришел, я думал…думал это галлюцинация…И даже когда он оставил дом на озере чувство страха не покидало меня…Потому что я боюсь, боюсь, дарога, сойти с ума окончательно! Эрик не вынесет этого! Я верил, что он может быть просто добр ко мне…Просто немного сочувствовать бедному, несчастному Эрику! Я не привык к этому! Эрик не верит в это.…Ведь тогда приходит страх, – дыхание его сделалось рваным и спешным, – Эрик не выдержит его снова…он есть мрак…Мрак души Эрика! Я бегу от него…Он убивает меня, сводит меня с ума! Я боюсь, боюсь его, дарога! Ты не можешь себе представить себе! – вскричал Эрик, заламывая руки, – Как я боюсь его! - он с отчаянием впился в Перса взором, – Кристина, она подавляла тьму…останавливала его! Но он вернулся! Эрик не может так…Ему нужна! НУЖНА МУЗЫКА! Последние слова, что он изо всех выкрикнул в тишину подземелий, разнеслись звонким, гремящим эхом. Эрик вскочил со стула и бросился вон из дома на озере. Фойе балета кишело людьми. Казалось, здесь было не протолкнуться: после очередного премьерного спектакля в двадцатых числах апреля, увы, последнего, публике не терпелось взглянуть на предмет обожания воочию. В предыдущие дни, он бесследно исчезал, наверное, слишком утомленный переездом из Англии. Однако парижская публика умела ждать, особенно когда дело касалось этого существа… В тот вечер давали «Адриана» - балет принадлежал неизвестному итальянскому композитору Джакомо Манолло, но неожиданно возымел громаднейший успех, когда в Берлинской Опере, три года назад роль Антиноя в ней исполнил месье де Ла Руж. О, как неповторим был он и сегодня: все пластика его была изумительной, животрепещущей, неудержимой. И люди, выходившие из зала, шатались и еле удерживались на ногах; они шептали приглушенными голосами, что на них этим вечером снизошла небесная благодать – с трудом единицы из них вспоминали его движения. Было только одно: видение, безумие, граничащее с высшим наслаждением, будто на землю вновь спустился Бог…Никто не мог объяснить этого, да и никто не желал. Лишь дотянуться до него… Проходя через шумящую толпу, Виан чувствовал себя по истине неуютно. Все эти люди тянулись свои короткопалые, длинные руки к нему, стремясь коснуться костюма, рассыпанных по плечам кудрей и даже лица. Мимолетные прикосновения, заставляли его невольно отдергиваться прочь и снова чувствовать липкие, разгоряченные ладони повсюду. Моля бога, чтобы месье Моншармен поскорее вывел его из толпы, он выпрямился во весь рост и отстраненно устремил взгляд вверх на позолоченный потолок, украшенный лепниной. Вокруг стоял гвалт: все эти люди кричали его имя, повторяли его на разные лады. Наконец, коридор закончился, и они вышли в большую, просторную залу. Здесь людей было меньше. Господин Моншармен, шедший впереди Виана, оглянулся и покорно заговорил: - Вы не сочтете за труд, если мы представим вас нескольким людям. Они мечтают с вами познакомиться, – и он на ощупь вынул из кармана фрака письмо и, лишь взглянув в него, поспешил затолкать его обратно в карман. Глаза Виана блеснули: - Что это? – спросил он, плавным движением руки указав на то место, где исчезла бумага. Моншармен потупился: - Ничего особенного,…то есть…Ничего важного, – заключил он. - Видимо, это ваша личная почта, – поинтересовался Виан, поравнялись с директором, – Хотя, это весьма оригинально писать алыми чернилами. - О, вы меня подловили! – льстиво улыбнулся Моншармен, и лицо его сделалось усталым, – Это письмо написал нам с господином Ришаром Призрак Оперы, опять требовавший ложу номер пять,… - Вновь Призрак? – внезапно спросил де Ла Руж, жестом руки останавливая директора и уставляясь ему в глаза. Под этим пытливым, изумрудным взглядом, Моншармен как будто съежился: - Мы… - начал, было, он, но тут же замолчал. - А вот и вы! – раздался знакомый, скрипучий голос. Виан и Моншармен подошли к небольшой компании мужчин, во главе которой стоял второй директор Фирмен Ришар, который радостно провозгласил: - Месье де Ла Руж, добрый вечер! Прекрасное выступление, – он мигом повернулся к стоящему рядом с ним низкому, сухопарому мужчине, – Позвольте представить вам известного мецената, графа Андрея Павловича Вартынского. Он большой поклонник балета и ценитель танцоров. Говорят, ему нет равных в поисках талантов. Вы знаете Натали Белчину? Именно, ее граф привез из России в Лондон пять лет назад. Виан поклонился коротышке: - Мы, кажется, уже знакомы, не правда ли, господин Вартынский? – улыбнулся он графу. Русский многозначительно хмыкнул в ответ: - Да, Фирмен, я уже имел счастье представиться месье де Ла Ружу. Мы наслышаны друг о друге. - Так это вы протежируете Натали? – спросил де Ла Руж. - Как видите, - ответил граф, - А вы знаете ее лично? Виан глядел поверх головы графа в толпу: глаза его сверкнули: - Конечно, - рассеяно сказал он, - Мы знакомы с ее первого занятия в Ковент-Гардене. Вартынский внимательно поглядел на него: - Вы состояли при Королевском Балете? Неужто? - Да, тогда, пять лет назад я был привязан к театру. - Чудесно.…А сейчас примкнули к труппе Гранд-Опера? – вопросил Андрей Павлович. Фирмен Ришар кашлянул: - Вообще-то, Андре, мы сами с месье Моншарменом пригласили господина де Ла Ружа сюда… - произнес он так, будто ему нанесли оскорбление. -О, да, да, я знаю и вижу это. Париж пал к вашим ногам, месье де Ла Руж, - рассмеялся Вартынский, обращаясь к танцовщику, - Это великолепно. Даже мои близкие друзья, как и я сам, не могут противостоять вашим чарам.…О чем это я? – он протянул руку стоящему за его спиной лакею, – Одна моя знакомая из высшего света Парижа не имела времени посетить ваше выступление и взамен этого просила передать вам кое-что… Слуга отдал графу небольшой сверток. - Не сочтите за дерзость это, просто влюбленная женщина не может противостоять соблазну, - усмехнулся он, вкладывая подарок в руки Виана, на что последний с легким кивком поблагодарил графа. Андрей Павлович вновь оглядел его с головы до ног. Де Ла Руж слегка поморщился от этого взгляда. Все же он не был драгоценным камнем или предметом искусства, чтобы так назойливо и почти вульгарно пялиться на него. - Быть может вам нужно переодеться, после «Адриана»? - спросил тем временем граф, - Мы подождем вас здесь. Де Ла Руж кивнул: -Конечно, спасибо, что напомнили мне об этом. Я скоро вернусь. Отвернувшись от компании, в которой тотчас же зазвучали голоса обоих директоров, Виан поспешил вон из залы. Его окликали, звали, но он, продолжая сверкать улыбкой и не останавливаясь, шел вперед. Вскоре, яркий свет люстр померк в темным извилистых коридорах, и он возвратился к себе в гримерную. Первым делом Виан сорвал с себя легкий хитон и, бросив его на ковер, прошел вглубь комнаты, на ходу разрывая оберточную бумагу «подарка». Нет сомнений, Вартынский отправил его в артистическую лишь за тем, чтобы он открыл сверток. Значит, там было нечто важное или… очень личное? Под толстым слоем пергамента оказалось лишь одно: белая роза, стебель которой был обвязан тонкой золотой цепочкой. И тут за спиной его раздались тихие шаги. -...еще раз добрый вечер, месье де Ла Руж... Гость затворил за собой дверь и, пройдя на середину артистической, остановился перед танцором. Льдисто-серые глаза были непроницаемы: - Вам нравится подарок? - кивнул он на розу, прижатую к обнаженной груди, - Вы довольны? - продолжил он светским тоном, - Знаки внимания важны для таких как вы... Виан кинул томный взгляд из-под полуопущенных, пушистых ресниц: - Не ожидал, что вы едва познакомившись со мной, пожалуете сюда... Однако, ваше сиятельство, я в какой-то мере даже польщен этим визитом. Не можете оставить меня в покое…- улыбнулся он графу Вартынскому. - Мне хотелось узреть вашу реакцию. Скажите, - по-хозяйски и вальяжно усаживаясь на софу, произнес Андрей Павлович, - Вы часто получаете подарки? Де Ла Руж, последовав его примеру, тоже сел в свое кресло: - Достаточно. Но такой…едва ли впервые, - ответил он, поднося розу к лицу и вдыхая ее сладкий аромат - Этим он вдвойне приятен мне. Она сама придумала его? Вартынский окинул его холодным взором: -А если, - его серые глаза потемнели до цвета грозового неба, - я скажу вам, что никакой дамы, приславшей вам подарок, нет? - сухие губы сложились в усмешку, - И его настоящий отправитель сидит перед вами? Виан не шелохнулся: лишь изумрудные глаза блеснули в ответ. - И, - продолжил Вартынский, – не окажете ли вы мне милость продемонстрировать ваш талант вновь…? Повисло молчание, после которого, наконец, прозвучал ответ: - А что я получу взамен? Мой танец все-таки не беснование ярморочных плясунов, а искусство. Высокое искусство. Если вы понимаете, о чем я, - Виан взял со столика коробку сигар и протянул ее графу, - Хотите? - Нет, я не курю, - ответил тот. - Жаль, они прекрасны, - он чиркнул спичкой и через несколько мгновений втянул в себя ароматный, крепкий дым, - Так что вы можете мне предложить? Учтите, денег у меня достаточно… - Все что угодно… - серьезно ответил граф, глядя ему в глаза, - Умоляю вас. - Нет, я слишком устал сегодня. Прошу прощения, - покачал головой Виан, - Может быть, вы поглядите в четверг «Раймонду»? Или если очень хотите увидеть, как я танцую, приходите завтра на репетицию в балетный зал. - Пожалуйста… - прошептал граф: в его голосе была едва ли не мольба. Виан улыбнулся уголками рта: власть над этим жалким человечком пьянила его. Он умолял его, он готов был ползать на коленях, лишь бы узреть его танец. - Так уж и быть. Я люблю, когда люди просят меня… Неслышно он поднялся на ноги и с кошачьей грацией, покачивая бедрами, он вышел на середину артистической. Вартынский снова оглядел его тонкую, практически эфемерную фигуру, и нечто, напоминающее удовлетворение скользнуло по его желчному лицу: - Начинайте, пожалуйста... Виан сделал первое па и, прыгнув почти на уровень своего роста, приземлился носками на мягкий, пушистый ковер, чей ворс практически обжег пальцы ног. Руки покорно взлетели вверх, как крылья бабочки, задрожав перед полетом, и следом изогнулись в легком, почти незаметном движении, перед тем как снова взлететь в воздух. Тишина звенела в грим уборной, но музыка не нужна была ему – подсознательное чувство каждого движения вело его вперед. Новый порыв приводил его в еще более сильный и пламенный экстаз и помогал отрываться от пола все быстрее и быстрее, все выше и выше… Когда импровизированный танец подошел к концу, Виан открыл глаза и воззрился на полулежащего, на софе графа Вартынского. Льдисто-серые очи были почти полностью прикрыты веками, но полоска белка белоснежным отблеском мерцавшая в сумраке, ясно говорила о том, что его сиятельство не погружен в сладостную дрему. Наконец, он широко открыл их, и отсутствующий взгляд скользнул по замершему телу де Ла Ружа. - Это конец? – сорвался с его губ слабый вздох. На что танцор лишь молчаливо кивнул. Граф грузно оперся на подлокотник дивана и выпрямился насколько позволяли его напряженные мышцы. Лицо его носило отпечаток изумления: - Я видел вас издалека, и каждую секунду меня не покидало чувство глубокого восхищения вашими движениями, – медленно заговорил он, – Но сейчас.…На своем веку я перевидал множество талантливых танцовщиков, но вы…. – Вартынский перевел дух, - Вы и впрямь будто спустились с Олимпа, языческий бог страстного, воплощающего в себе всю жизнь танца… - и неожиданно все удивление исчезло в одно мгновение, сменившись холодом, – Несомненно, вы пользуетесь огромным успехом публики, что я воочию лицезрел сегодня вечером. Сколько продлится ваш контракт с Гранд-Опера? - Начиная с субботы вплоть до конца декабря этого года, – отвечал Виан, снова располагаясь в кресле. - А потом? - Следом я уеду в Венскую Оперу. А что вам до этого, собственно? - Кстати, кто сейчас занимается вашими делами? – продолжал Вартынский, будто не расслышав вопроса. Виан пожал плечами: - К счастью, никто. Я сам… - Плохо, весьма неразумно с вашей стороны, – прервал его граф, – Думаю, мы сможем решить эту проблему, – он повернулся к де Ла Ружу, – Сколько стоит ваш венский контракт? Виан не повел и бровью: - Пятьсот тысяч франков. Снова молчание: но теперь какое-то невнятное, тревожное… Граф прервал его тактичным кашлем: - Я дам за вас семьсот тысяч, если вы вверите свои дела мне. - Что? – поднял де Ла Руж голову, – Что вы сказали? Густые черные брови почти сошлись на переносице графа: - Я имел желание предложить вам заключить со мной контракт, – повторил он, поправляя манишку фрака – Я покрою ваши расходы за Венскую Оперу и более того выкуплю вас… - он смерил Виана недовольным взглядом, – Вы довольны?! Пухлые губы растянулись в усмешке: - Я могу выкупить самого себя за миллион. Только мне этого не надо. Так что, дорогой граф, в другой раз, с другим танцором. Андрей Павлович испустил раздраженный стон: - Чего вам еще надо? Ну, хорошо, – махнул он рукой, – Я привык расходовать деньги на предметы искусства.…Семьсот пятьдесят, и точка. Виан с тяжелым вздохом поднялся с кресла: - Быть может, вы не поняли: нет, – и он с усмешкой безумца склонился над Вартынским, – Нет, и точка. Граф смотрел на него: уже равнодушно, без мольбы. Его слабость, его мягкость испарилась. - Вы глупы, и я дам вам время обдумать все. Когда вы будете готовить свое согласие? Наверное, через три дня, – задумался он и, легонько хлопнув ладонью по подлокотнику, поднялся, оттолкнув де Ла Ружа назад, – Да, три дня. Вас устроит это? Изумрудные глаза, уставившиеся на него, загорелись хаотичным безумием: - Вы глухи! Да, несомненно, вы глухи! - воскликнул Виан, – Я не хочу! Не хочу! Слышите, я не продамся вам! Может я и танцую для публики и за деньги, но чтобы мной владели, владели словно вещью! – он с яростью рванул входную дверь и тонкий палец указал графу в сумрак коридора, – НЕТ! Убирайтесь...Убирайтесь прочь! Желчное лицо графа побагровело: - Что?... –прошипел он, - Что ты посмел сказать мне, ты, грязный танцоришка? – трясущимися руками он оттянул шейный платок вниз, – Ты не продаёшься?! Ты не продаешь себя? Мне что вновь умолять тебя?! Только и мечтаете об этом? Вы лгали, когда говорили, что не самовлюблены. Вы просто обожаете себя! И ради себя готовы продать все! - И что с того? – спросил Виан, - Что в этом плохого? Вы умоляли меня о танце.…Это даже забавно! Какую власть я имею над вами! Над остальными, черт побери! Сам граф, аристократ ползал передо мной, моля о ничтожном движении! - и он залился мрачным, раскатистым смехом. - Ты не стоишь и франка, бездарная, надутая тварь! - Вартынский наотмашь ударил Виана по лицу, отчего тот с громким всхлипом упал на голый, холодный пол, – Да как ты смел, открыть свой рот?! Шлюха, бездарная, надутая тварь! Эти слова хлестнули больнее пощечины: сколько было в них презрения и сарказма. - Мерзавец… - прошипел Виан, прижимая руку к пылающей от пощечины коже, – Вы ведете себя как обычная челядь! Убирайтесь к черту! Увидев, с какой ненавистью и бешенством впились изумрудные глаза в его красное, ставшее почти уродливым от злости лицо, граф плюнул на паркет: - Ты должен знать свое место… - усмехнулся он, - Не я у твоих ног, а ты. Я легко могу опустить тебя на самый низ общества. И тогда, увидим, кто будет умолять. Носком лакированной туфли, толкнув де Ла Ружа, Андрей Павлович с брезгливостью встретил горящий гневом взор: - Вы посмели меня оскорбить, и я отомстил вам, – отчеканил он, – Но плата, плата за отказ придет позже. Вскоре вы узреете ее! – с этими словами, громко хлопнув дверью, он покинул гримерную. Дверь артистической громко хлопнула и по коридору застучали сбивчивые шаги графа. Они удалялись прочь и не далее как через минуту, когда пробила полночь, затихли. Тишина окутала его вновь. Поднявшись с пола, Виан закрыл дверь на замок и подошел к гардеробу, достав оттуда шелковый халат и накинув его себе на плечи. Вид у него был усталый и безразличный ко всему. Дойдя до лежащей на крае письменного стола белой розе, он цепко схватил ее и смял в ладонях, пока она не превратилась в кровоточащий соком и его собственной кровью от шипов мусор. Золотая цепочка все еще осталась в его пальцах... С бешенством он, взглянув на нее, де Ла Руж отшвырнул ее прочь, и золотые кольца соприкоснулись с тонким стеклом зеркала. Оно разбилось, осыпав яркий ворс ковра градом блестящих осколков. Стена, отделяющая иллюзорный мир Ангела Музыки, рухнула. Мерцающие в сумраке золотистые глаза уставились на танцора. - Mon cher ami…Вы здесь? – только и смог прошептать Виан. В ответ он услышал безликий, тихий голос: - Вы разбили зеркало.…Разбили зеркало…. – прошептал Эрик, и темнота выпустила его из своего чрева наружу, чтобы облаченная в черные одежды фигура упала на колени, протянув руки к осколкам. Не боясь поранить затянутые в кожаные перчатки ладони, Призрак набрал полную горсть блестящего в тусклом свете канделябров мусора и посмотрел на него долгим, пристальным взглядом черных провалов глаз. Наконец, он поднял голову и приготовленная заранее ехидная улыбка Виана мигом потускнела: шелковая маска скрывала полностью его личину под своим мраком. Теперь, когда даже глаза его потухли, она казалась единым чернильным пятном, едва ли не сливавшемся с темнотой гримерной, что наступала за его спиной. Де Ла Руж смерил его удивленным и слегка растерянным взором: но тут же зеленые глаза его приобрели свой обычный ледяной блеск: -Да…Я разбил его.…Но обойдемся без философии, le charmant monsieur Erik. Я не настроен сегодня объясняться по пустякам, – он мягко упал на софу и, прежде чем закинул свои тонкие обнаженные ноги на подлокотник, дотянулся до стоящего на столике бокала, – Может, выпьете со мной? Это хороший арманьяк, восемнадцатилетней выдержки. На вкус, – с этими словами Виан омочил губы в янтарно-коричневой жидкости и, повернувшись к Эрику с явной и ничуть не стесненной наглостью, вызывающе слизнул капли языком, – Ммм… на вкус, как я уже упомянул, он словно расплавленное золото…. Ну, смелей, mon cher, выпейте со мной! Возьмите бокал в бюро и пригубите хотя бы чуть-чуть. Я уверен, – он запустил свободную руку в волосы и с наслаждением сжал корни, – Вы знаток спиртного. Давеча я приметил у вас не откупоренную бутылку токайского вина. Несомненно, вы разбираетесь в этом. Испуганный и настороженный взгляд впился в емкость, а следом в насмешливое, хмурое лицо де Ла Ружа: - Вы первый… - выдавил Эрик. На что танцор оглушительно захохотал: - Вы думаете, что я желаю отравить вас?! Нет, это глупо… - рот его кривился в гримасе веселья, и лишь глаза оставались пустыми и равнодушными, – Нет, я не смог бы вас отравить…. – уже устало вздохнул он, – Вы не похожи на всех этих мерзавцев, что скопом давят на меня и разрывают на части; вы не относитесь ко мне как к вещи, игрушке, обычной бордельной или уличной шлюхе. Он залпом опрокинул в себя остатки арманьяка. Эрик слегка наклонил голову в бок, смотря, как танцор судорожно глотает обжигающий напиток и как напрягается его горло и мышцы лица. Когда он закончил и со стуком поставил бокал обратно, его слегка порозовевшее лицо повернулось к Эрику: - Вы напишете для меня «Саломею»?... - тихо спросил он, – Пожалуйста… Несмотря на внешнее равнодушие и ледяной тон, где-то в глубине изумрудных омутов мелькнуло какое-то странное, неуловимое чувство – оно блеснуло и тотчас же скрылось. Эрик застыл. Все тело его охватило непонятное, темное чувство…Чувство беспомощности…Чувство безнадежности.…И страх, черной волной выполз из углов грим-уборной Кристины. Размытые тени заскользили по паркету и мебели. Они шли к нему… Он ощутил, как весь он задрожал и начал биться, словно в агонии. На него смотрели изумрудные, глубокие глаза… - Станцуйте.…Станцуйте для бедного Эрика, – неожиданно, почти умоляя, вскрикнул он, – Пожалуйста…! Виан с непониманием оглядел его с головы до ног: - Вы дрожите,…Что с вами? – изумленно вопросил он и вдруг придвинулся ближе, – Вы просите меня…танцевать…? Зачем? Эрик ухватился за спинку близ стоящего стула, чтобы устоять на ногах. - Мне больно.…Так больно…Страх…Он не отступает от Эрика ни на шаг, - он спрятал лицо в ладонях и хрипло дышал, – Ужасно…Я так боюсь.…Но когда Эрик увидел вас на «Жизели», он словно нашел то противоядие, что Кристина отняла у него.…Пожалуйста! Я напишу для вас все что угодно! Вы были так добры ко мне! Будьте же таким сейчас! Танцуйте! – с отчаянием закричал Эрик, - Танцуйте для меня! Де Ла Руж с сочувствием смотрел на него: - Бедный, несчастный Эрик… - прошептал он, – Вы вовсе не осознаете, что делаете…Хорошо, – произнес он после краткого молчания, - я сделаю это для вас… Плавным движением Виан сбросил с себя халат, который соскользнул с его плеч на ковер. В лунном свете, льющемся из окна, его необыкновенно тонкое тело словно светилось, сияя мраморным блеском. Выпрямив узкие плечи, он вышел на середину комнаты и легко поднялся на пуанты: - Все дело в том, что танцем своим я воплощаю тайные желания людского рода; но стоит ему взглянуть на меня хоть раз, то жизнь его готова превратиться в культ моего божества. Я словно наркотик, я морфий, обличенный в искусство.…Но я слышал ваш божественный голос…так пойте же сейчас! Пойте и подарите мне крупицу бессмертия, ведь вы неповторимы и ваш талант будет жить вечно! Пойте.… Теперь вы пойте для меня, а я буду танцевать, - безмятежно сказал он, бросая на Эрика ставший нефритовым в сумраке взор, – Пойте, мой Ангел Музыки… …И тихий голос, взметнувшийся до небывалых высот, горячей волной хлынул в тишину гримерной, заполняя ее кристальным звучанием. Безмолвная музыка зазвучала вокруг – неудержимая, страстная… Ее обжигающие волны плескались о стенки сознания, они воспламеняли его, они рвали его.…Вот явственные голоса скрипок и струнных на фоне остального сонма инструментов и поверх всего этого – тихая мелодия свирели – чистая плавная гибкая и скользящая как шелк сквозь золотое кольцо. Она взлетала вверх и срывалась вниз, оставляя за собой тонкую нить закрепленную вдохновением в темном молчании. Как тонкая игла, ведущая за собой золотое шитье, оставляющая на парче искусный витиеватый узор, так и она двигалась вперед, а за ней и вся остальная музыка. Она была здесь, и вновь исчезала… Золотистые глаза, затуманенные экстазом, открылись шире… Ангел Танца в серебряном свете луны. Его движения эфемерны. Они легки и невозможны… В каждой клеточке тела растекается тепло, и восторг – дикий, необузданный – как цунами захлестывает его. Мрак светлеет, и яркий солнечный луч рисует на стенах берег моря. Волны накатывают на светлую, гладкую гальку, промывая и перебирая каждый маленький камешек…Маленький мальчик в черной, шелковой маске сидит на возвышении и смотрит пристальным взглядом на темно-зеленые волны, выносящие на берег водоросли и ракушки. В страшные морские штормы они выбрасывают сюда крупную рыбу, а иногда останки погибших в море рыбацких лодок или обломки бортов кораблей… …Видение исчезло так же быстро, как и появилось. Эрик умолк, и Виан тоже замер в последнем самом долгом апломбе¹, так что пальцы его миниатюрных ног, едва касались пола. Где-то далеко на башне пробило два часа ночи. Виан медленно оглянулся к окну, за которым в обрамлении тонких оконных рам, над взметнувшимися к самому небу ветвями каштанов, которые готовились цвести уже в начале мая, висела огромная луна. Её серебряный диск, как гладкая монета на черном шелке, в россыпи звезд выглядела донельзя одиноко. Там в холодной вышине она была совершенно одна и с грустью всем своим существом взирала она на такую далекую землю. Звезды блеклыми золотыми крапинками блестели за ее спиной и, ослепленные дерзким и ярким сиянием, покорно скрывались за черным покрывалом небосвода. Сегодня была лишь она – единственная и великолепная, как примадонна на сцене, выплывавшая поразить людей своей безупречностью, своей белоснежной чистотой…. - Как хорошо смотреть на луну! Она похожа на маленькую монету. Она совсем как маленький серебряный цветок. Она холодная и целомудренная, луна… – прошептал Виан, любуясь прекрасным зрелищем, - О, наверное, она девственница! У нее красота девственности.…Да, она девственница. Она никогда не была осквернена. Она никогда не отдавалась людям, как другие богини… Эрик неспешно повернулся к танцору: - О чем вы? – голос его был таким же кристально чистым и высоким, но едва слышным. Виан подошел к нему и помог мягко опуститься в кресло. - Это слова из либретто.…Когда Саломея смотрит на луну.…Ведь она почти ее сестра, такая маленькая, светлая, с золотыми глазами под золотыми веками.… Он не успел договорить - Эрик тихо перебил его. - Но кто написал для вас либретто? Вы сами? - О, нет, - усмехнулся Виан, - Мой талант воплощается лишь в танце. Я хороший танцор, быть может, стану и хореографом, но литература.… Нет! – вымолвил он, сминая в ладони край трико, - Я позаимствовал сюжет у моего…друга. Он поэт. У него были наметки для новой пьесы, только отдельные реплики и куски, ничего цельного. И я, сняв копии, прочитал их, и в моей голове зародилась идея…в наше ханжеское время, не нужно ли нам… капли раскрепощенности и непристойности, что вернут нам ощущение былого совершенства, обнаженной натуры и идеалы, который был похоронен скромностью? Вы не думаете, месье Эрик? – де Ла Руж взглянул на него, - Что самое идеальное и красивое неизбежно сталкивается со щитом целомудрия? Что, может быть, в содоме, - его глаза блеснули в сумраке, - Заключено настоящее совершенство? - Я не знаю…. – жалобно сказал Эрик, - Я никогда не думал об этом…. Пальцы Виана отпустили холодные безжизненную руку, опустив ее на подлокотник кресла: - Вы слишком устали, чтобы слушать мою исповедь, должно быть. Я расскажу об этом потом, - сказал он, - Но что вы пели? Оно было таким прекрасным… - Это была мелодия увертюры…Увертюра «Саломеи»… - отвечал Эрик, – Вам нравится? - Да, – только и кивнул Виан, - Безудержно... Вы и вправду Ангел Музыки…Вас когда-нибудь называл так? – он с оживлением поглядел на Эрика. И вдруг что-то как будто сломалось… Костлявые плечи вздрогнули: - Нет, Эрика никто так не называл… - и он подавил всхлип. - Ангел Музыки.…Ни один человек на свете, кроме нее, не называл меня так.…Ведь сама она была тоже ангелом – чистым, прекрасным посланцем небес… Эрик солгал ей, воспользовался той незыблемой верой в обещание отца… - Эрик опустил голову вниз, и стало слышно, как он тихо заплакал, – Я обманул ее.…Но она называла меня Ангелом…Ангелом Музыки, потому что в ее заслоненных дымкой наивности глазах я был им! – горько всхлипнул он, – Был им.…Но на самом деле Эрик монстр, урод…Жалкое бесполое существо, которое никогда не дождется любви, котрому никто не подарит ее... Рука Виана мягко опустилась на костлявое плечо, а следом прочертила незримую линию вниз по груди и животу тонким, белым пальцем, пока не замерла на бедре. Эрик болезненно вздрогнул, чувствуя чужое прикосновение. Он все еще не мог свыкнуться с мыслью, что кто-то мог дотрагиваться до него.…Дотрагиваться, как до нормального человеческого существа… С мукой во взоре поглядел он на живую конечность и словно попытался слабо улыбнуться: - Вы так добры к бедному Эрику.…Так добры, – тихо и растерянно сказал он, – Можно вы побудете со мной чуть дольше?…Эрику гораздо спокойней, когда кто-то рядом. С тех пор как Кристина покинула его, ему так…страшно. - Хорошо… – прошептал Виан, поглаживая его, – Я побуду с вами. Только не плачьте. И может, – он слегка сжал ткань в своих пальцах, – Вы расскажите мне о ней? - Кто… - судорожно вздохнул Эрик ,– она? - Кристина, – одними губами сказал де Ла Руж, – Ваша Кристина… Лишь тихий жалобный звук услышал он в ответ: - Ее… нет! Она ушла, – высокий неземной голос задрожал от слез, – Она не вернулась, чтобы похоронить Эрика! Она уехала прочь! Кристина, моя Кристина…Она была такой хорошей девочкой. Такой хорошей….Она плакала со мной…Никто никогда не разделял с Эриком его слёз! - он вскинул на Виана взгляд полный отчаяния, – Никто! Но она плакала вместе со мной! Она даже поцеловала меня.…Поцеловала, – со счастливой, детской наивностью сообщил он, – Сюда! – указал Эрик на свой лоб, – И она не умерла! Она не убежала! Моя живая невеста, она осталась жива! И я…Я отпустил ее, – голос его понизился до шепота, – Отпустил, чтобы она была счастлива с мальчишкой, чтобы была счастлива.…Ведь она дала мне все счастье, что я мог найти на этой земле! – навзрыд зарыдал он, – Кристина! Я так люблю ее!... Содрогаясь всем телом, он вцепился длинными пальцами в манишку фрака и нещадно измял ее, превратив всего лишь в бесполезный кусок материи, который с легким шорохом упал на ковер. А сам он, будто начисто лишившись сил, откинулся на спинку кресла и замер. Прерывистые вздохи слетали с его губ… Виан, наблюдавший эту душераздирающую сцену, медленно опустился на корточки и, продолжая скользить пальцами по черной ткани, произнес: - Вы плачете…Бедный, несчастный Эрик. Ваша любовь сломала вас. Но вы поистине восхищаете меня своими невинными чувствами. Скажите, – с этими словами Виан придвинулся ближе, – Что вы хотели получить взамен? К чему стремились? Сдавленный хрип сорвался с губ Эрика: он изо всех сил пытался сдержать свои эмоции, рвущиеся наружу. -Я всего лишь хотел, что кто-то любил меня, – прошептал он, – Любил Эрика ради него самого.…И Кристина,– голос его изменил ему, и он едва ли не захрипел, - …Она не смогла сделать это. Но она все-таки попыталась,…Попыталась… – повторил он на выдохе…. И Эрик разразился новым, душераздирающим рыданием. Виан привстал и, убрав руку с его бедра, обоими дланями прижал трясущееся тело к себе. Эрик жалобно всхлипнул и, не осознавая того, что с ним происходит, уткнулся в грудь де Ла Ружа. Голос его стал совсем глухим: - Останьтесь.…Останьтесь с Эриком.…Пожалуйста! – отчаянно простонал он, – Мне нечего больше терять, кроме своей музыки.…А я отдам ее вам, когда напишу. Я отдам вам себя! Я устал. Эрик так страшно устал. Кажется, еще чуть-чуть и я не выдержу этой ужасной боли в груди, этого груза, давящего на мои плечи…Я схожу с ума! Они идут за мной! Они следуют попятам! – горящие в прорезях маски глаза со смертельной тоской взглянули на танцора, - Я вижу их, вижу! Они мечтают, чтобы я страдал, что музыка смолкла.…Но я не хочу! Не хочу умирать! – жалобно зашептал Эрик, резко понизив голос, – Спасите Эрика от той бездны, которая развернулась в его душе…Я так боюсь, так боюсь его! - его трясущиеся пальцы вцепились в спину Виана, – Он приходит внезапно, и они следуют за ним. Я не хочу, чтобы он был со мной вечно! Я страшусь, страшусь его! – всхлипнул Эрик, еще сильнее приникая к нему, - Я не выдержу,…Эрик не хочет сойти с ума. Пожалуйста! Виан мягко гладил его по спине: - Успокойтесь… - ласково шепнул он Эрика на ухо, – Успокойтесь…Я останусь с вами. С трудом Эрик оторвал свое лицо от чужого, горячего тела: - Останетесь? – все еще сквозь слезы, недоверчиво спросил он, – Вы будете…будете моим другом? - Буду, – кивнул Виан, - Буду. Только ради вас самого. Неожиданно Призрак попытался отвернуться и горько воскликнул: - Не смотрите на меня! Де Ла Руж слегка нахмурился: - О чем вы? - удивленно спросил он, крепче сжимая кольцо своих рук, не давая Эрику двинуться, отчего тот забился еще сильнее: - Отпустите! Я задыхаюсь! Мне надо снять маску! – закричал он, резко отталкивая де Ла Ружа, - Не смотрите на меня! Пойдите прочь! Холодно усмехнувшись, Виан разжал руки и, встав, отошел к столику у софы. Послышалось звяканье стекла, а следом в бокал плеснула жидкость. В слабом свете луны, стало видно, как он опрокинул в себя очередную порцию спиртного, и, промокнув губы салфеткой, лежащей рядом с бутылкой, кинул ее на пол. Эрик, тем временем, развязал ленты маски и, отделив ее от лица, задышал часто-часто. Его тощая, узкая грудь под мешковатым фраком тяжело вздымалась. Лишь отдышавшись, он обеспокоенно скосил глаза в сторону танцора, который уже сидя на софе, допивал третий бокал арманьяка за вечер. Растерянно оценив мрачность своего Ангела Танца, он рискнул нарушить образовавшуюся тишину: - Я закончу «Саломею» к маю, если ничего не случиться, – хрипло произнес он, - Вам…Вы согласны? - Хорошо…если вам будет удобно так - делайте то, что желаете, – отвечал Виан, смотря на висящий, на стене портрет Огюста Вестриса в молодые годы. Больше он не сказал ни слова. Только тихо звякнул бокал о горлышко кувшинчик. - Вы злы на Эрика? Виан чуть не подавился арманьяком. - С чего? – сквозь кашель, безразлично прошептал он, – Почему я должен злиться на вас? Призрак, смотревший в окно, за которым луна уже начала скрываться за облаками, робко пожал плечами: - Эрик оттолкнул вас, он кричал…Должно быть, вам это неприятно… - Я привык к этому, – с ледяным спокойствием оборвал его Виан, – И у вас совсем нет повода просить прощения или оправдываться… - и с внезапной, возникшей из ниоткуда нежностью он глянул в его сторону, – Я знаю, что вы не специально… Вы не сравнитесь с ними… - О чем вы сейчас? – изумленно поинтересовался Эрик, так и не повернув головы, – Вы…говорите о … Танцор резко опустил бокал на столик: - Не все ли равно, о чем я! - сказал он, – Это не имеет отношения к делу… – и с живейшим интересом, светским тоном он следом спросил, - Так «Саломея» будет через месяц или чуть позже? Эрик бережно вернул маску на прежнее место. - Да…Возможно к Майскому Маскараду, – аккуратно скрепил он ленты на маленький бант, – А может чуть раньше. - Благодарю, – только и сказал де Ла Руж. Эрик же поднялся с кресла и направился к входу в тоннель. Танцор словно и не обратил внимания на это. Остановившись у самой кромки темноты, Эрик оглянулся и кивнул ему: - Я,…пожалуй, пойду, месье де Ла Руж… - Виан.…Зовите меня Вианом, Ангел Музыки. Эти небрежно брошенные слова прозвучали в тишине тайной музыкой. Эрик застыл: - И вы.…Называйте Эрика просто…. - Хорошо, – танцор, наконец, повернулся, и на губах его заиграла теплая улыбка, – Приходите ко мне на днях. - С «Саломеей»? – уточнил Эрик. - Без нее. Ведь я ваш друг, помните? Эрик ощутил, как руки его задрожали: -Да… - прошептал он, хватаясь за стенку тоннеля, - Я помню. Виан поднялся с софы и медленно подошел к Эрику. Рука его вытянулась вперед: - Если вам будет плохо, помните, что есть человек, который готов бороться с вашими демонами, – их ладони сомкнулись в рукопожатии, – Помните об этом. - Эрик всегда будет помнить. До свидания… - Помните.…До встречи, – и де Ла Руж махнул ладонью на прощание… ¹ APLOMB (апломб, франц. — равновесие, самоуверенность), 1) уверенная, свободная манера исполнения. 2) Умение сохранять в равновесии все части тела. Термин восходит к приемам виртуозной техники 18 в. Делать «апломбы»(fairedesaplombs) значило останавливаться в равновесии на полупальцах в продолжение нескольких тактов. В 1-й трети 19 в. романтические танцовщицы одухотворяли прием, стремясь придать позам воздушность, они поднимались на кончики пальцев.