Танцуй, Саломея

«Голос Иоканаана: Кто грядет из Эдома, кто грядет из Босры, в одеждах, окрашенных в пурпур, и блистает красотою наряда своего, кто шествует во славе величия своего? Зачем на тебе одежды, окрашенные багряным?» Оскар Уайльд «Саломея» Минул месяц. На бульварах Парижа уже вовсю цвели каштаны. Ах, как же был прекрасен город поздней весной, когда дули по-летнему теплые ветра, а улицы наполнялись ароматами тюльпанов, нарциссов, ландышей, разложенных на прилавках цветочников. В ярких лучах майского солнца блестела стальным оттенком спокойная гладь Сены, и проплывающие по ней лодки и паромы рассекали серое зеркало поверхности реки своими потемневшими бортами. Каждая весна была неповторима в своем великолепии. В этот 1881 год она приняла оттенок страсти, предзнаменовавший события, что ожидали тысячи парижан – Майский Маскарад. Давался он раз в пять лет, и посетить его было, несомненно, почетно и модно, особенно в кругах аристократии. В отличие от бал-маскарада на Масленицу, посвященного дню рождения знаменитого рисовальщика и являвшегося менее официальным, чем все остальные празднества, Майский Маскарад был долгожданным и не наскучившим публике, следовательно, дающим возможность нарушать установленные правила. Ни один светский человек не одевал маскарадного костюма для бала в Опере. Но в Майский Маскарад никто не увидел бы простого фрака или элегантного платья. Все смешивалось в один, хаотичный клубок человеческой фантазии и труда портних, словно каждый возгорелся желанием возродить балы эпохи Регентства. Здесь, на маскараде ни один человек не хотел быть узнанным. Это были мгновения увлекательной игры в иную жизнь и иную судьбу, что так ценится и нравится всем людям на земле, даже самым довольным своим существованием. И вот, в тот теплый майский день двадцать четвертого числа, город нетерпеливо открытия Маскарада. Свершались последние приготовления: наскоро дошивались еще не готовые наряды, покупались драгоценности, нанимались парикмахеры. В лучах солнца казалось, что не только Сена блещет серебром, но и весь Париж. Однако во мраке подземелий свет мерк … Эрик с презрением откинул прочь алый шелк Красной Смерти и, глядя как кровавыми волнами опустился костюм на персидский ковер, дотронулся до следующего. Шероховатость, почти осязаемая грубость ткани поразили его. Серая, казалось, запыленная и грязная длинная роба и плащ того же цвета оказались в его руках. Долгим, задумчивым взглядом смотрел он на свой маскарадный костюм, которому посвящал все свое свободное время. Остальное, жертвуя даже часами отдыха и трапезы, он дарил своей «Саломее». Для Эрика было удивительно, что писав «Торжествующего Дон Жуана» почти двадцать лет, он за полтора месяца создал божественную музыку балета. Она звучала как истома, обличенная в звук, она была любовью в лике Дьявола – смертоносная и величественная. Каждая алая нота в партитуре, выписанная с особым усердием, была начертана рукою вдохновения и восхищения.… Эрик впервые ощутил покой. Он начал доверять танцору, потому что не было на земле человека, что так трепетно заботился о нем, утешал, восхищался его изобретательностью. Эрик всегда питал слабость к похвалам, особенно когда они касались его произведений. И будучи в полном восторге от чертежей дворцов и зданий, что до сих пор хранились у Призрака, Виан часто тешил его самолюбие и чисто детскую эгоистичность. Еще он упивался его музыкой… Эрик зарекся, что ни один смертный не услышит его «Дон Жуана», что ни одна живая душа не станет свидетелем этого страшного триумфа, что еще не был поражен гневом Божьим. Но Эрик никогда не умел давать клятвы….Ведь Виан просил его, умолял сыграть творение всей его жизни! И как мог он, Эрик, князь палачей, король иллюзионистов, наводящий страх на живущих, отказать человеку, что так был добр к нему? Что единственный из всего рода людского он, Виан де Ла Руж, принял его в свои объятия! О, никогда, Эрик не смел, мечтать о подобном!... Со счастливой, детской улыбкой, что еще больше обезобразило его и без того уродливое лицо, Эрик начал медленно раздеваться для облачения в маскарадный костюм. Нынче он планировал вновь впечатлить эту жалкую публику своей неповторимостью! Они забыли о той ночи, когда в Опере царила Красная Смерть? О, сегодня, они прозреют, ибо с ними будет говорить глас всевышнего! Он громко рассмеялся, но ему стоило поспешить – совсем скоро по парадной лестнице Гранд – Опера должен был пройти парад гостей. Потянувшись за белой, готовой полностью скрыть его лицо маской, Эрик еще раз кинул взор на пустую кожаную папку на столике. «Саломея» была кончена, и этим утром Виан забрал ноты. Теперь им предстояло обсудить многое, и атмосфера маскарад как нельзя лучше подготавливала грядущую беседу… Пробило девять часов. В тот майский вечер, город был поистине красив в багровых лучах заходящего солнца. Красный, почти кровавый свет скользил по крышам домов, пронизывал оконные стекла и расплескивался в оставшихся после вчерашнего дождя лужах пунцовыми каплями умирающего светила. Солнце утопало за морем домов на западе, и стоящий на крыше Пале Гарнье Аполлон протягивал ему навстречу свою золотую лиру, чьи струны тоже окрасились пурпуром. И свет, словно кровь стекал по ним к подножию статуи, раздаваясь во все стороны по крыше, падая вниз к ступенькам Оперы, где под шумный гвалт говора, криков и ржания лошадей стекались гости на Майский Маскарад. О, что за публика почтила своим визитом дворец Гарнье! Говорили, что даже сам герцог Орлеанский с молодой женой должны были явиться. А какое дело было до многочисленной аристократии, которая, скрыв лица за пестрыми полумасками, поднималась по ступеням парадной лестницы! Сегодня ее было даже чересчур много в одной, отдельной взятой Опере, и, едва лишь заметив знакомцев, врагов, бывших любовников, каждый стремился надвинуть личину пониже и незамеченным проскользнуть внутрь залов и фойе, щедро освященных газовыми фонарями. Повсюду уже зажглись светильники, и, казалось, что в огромной толпе и под невыносимо ярком свете огня, газа, золота и мрамора невозможно было скрыться от назойливых глаз гостей, будучи даже в вычурном костюме. Что за разноцветье и не схожесть вкусов и предпочтений было здесь! Что за безумные костюмы и маски проносились в толпе. Кого только ни было! Всевозможные Пьеро, Арлекины, Коломбины, Виттории, Лелио, Бригеллы, Тартальи и Пульчинеллы¹ - их пестрота была почти также невыносима, как и голодные взгляды, обжигающие обнаженные плечи и руки плывущих в неспешном шаге особ. Шелк, парча, брильянты и жемчуга играли на открытых шеях матовым блеском, как и тысячи огней расцвечивали большое фойе мягким золотым сиянием. Огромная люстра, покоившаяся на толстых канатах под самым потолком, бросала неявственную, шафранную тень на резвящуюся толпу, но ни одна очаровательная головка не бросила свой взор наверх, будто и вовсе не помня о недавних злосчастных событиях. Некоторые гости, не медля, устремились в буфет, где томились в многочисленных бутылках шампанское и истекали янтарным соком нарезанные фрукты на блюдах. Однако других гостей все же больше занимал тот легкий, непринужденный флирт и кокетство, чей флер, если бы был зрим, то окутал бы залу плотным, непроглядным туманом. Маски, свободно шагающие в своих тяжелых, сверкающих драгоценностями костюмах весело общались с друг дружкой и затевали премилейшие, ничего незначащие разговоры о политике, моде или делились последними сплетнями, что не считалось в высшем обществе чем-то зазорным. И вдруг, где-то, казалось, в самой вышине, заиграл оркестр и безмолвно, будто по слабым, едва заметным кивкам гостей, Майский Маскарад был торжественно открыт вальсом. Середина фойе мигом опустела, но тут же приняла на себя начинавшие плавно кружиться в зарождающемся танце пары. О, неповторимое зрелище являл собой этот первый вальс! Каким благородством наполнились движения мужчин, а что до женщин – их степенная, величественная царственность, будто добрая сотня особ королевской крови оказалась в Париже, в Пале Гарнье, было совершенна, вплоть до легких поворотов украшенных перьями и драгоценными камнями плеч. Музыка играла все быстрее и быстрее, и пары, покоряясь ее повелению, принимались неистово нестись в танце, отчего отчаянно кружилась голова и, казалось, что все вокруг опьяняет. Пока шел первый танец, на перекрестке, ведущем к буфету и Ротонде, мелькнула пестро одетая лесными нимфами компания корифеек, во главе с Малышкой Жамм в нежно-салатовом и Мэг Жири в персиковом. Невдалеке от них прошла под руку со своим кавалером прима-балерина Сорелли в образе Изабеллы, безуспешно пытавшаяся вытащить избранника на последующую за вальсом фарандолу.Даже месье Ришар и месье Моншармен в костюмах Панталоне и Доктора пожелали спуститься из своего кабинета вниз, чтобы никем не узнанными, прокрасться в самое чрево зарождающегося веселья. Группа балерин, которых по своей беззаботности, грациозности и громким голоскам, немудрено было узнать, радостной гурьбой пронеслась от Ротонды по парадной лестнице, пока сияющая зала не распростёрлась перед ними. Задержавшись на лестничном пролете, они с восхищением толкали друг - дружку, указывая на людей, упражняющихся в разнообразных безумствах в большом фойе… - …О, глядите, глядите! Вон, на того, что с рыжим плащом у колонны! Это же Габриэль! Точно он! Какой смешной! – выпалила Пети и тут же громко засмеялась, отчего несколько стоящих неподалеку возрастных дам с недовольством покосились на нее. Несносный и золотой возраст - всего 16 весен! Ибо именно тогда можно беззаботно радоваться всему и быть счастливой вне зависимости от того, что происходит вокруг! Одетая в светло-зеленый костюм с не по возрасту пышной юбкой, Пети живо озиралась по сторонам, то и дело, обнажая свои очаровательные зубки-жемчужины. Стоящая рядом с ней Малышка Жамм с лучезарной улыбкой и смеющимися глазами теребила тонкий браслет на запястье и смотрела, куда указывала подруга: - Да нет же! – воскликнула она, наконец, разглядев показанного ей человека, – Это не он! Габриэль не танцует! Он же сам говорил нам, что терпеть не может таким сборищ. Наверное, сейчас, – она хихикнула в кулачок, – сидит где-нибудь у себя и играет в карты соседом! Появившаяся вблизи Малышка Жири прослышала разговор подруг: - Конечно, это не он, – мигом согласилась она с Жамм, – Это не может быть Габриэль! А вон там, – указала она на спускающуюся с лестницы даму, – Голову на отсечение даю, мадемуазель Сорелли! И действительно, к ним приближалась прима-балерина. Оставив своего кавалера в буфете за фужером шампанского, она вернулась в большое фойе и, теперь решила найти в огромной толпе развеселившихся гостей своих подопечных. Одетая в расшитое серебряными нитями тяжелое, бархатное платье, с маской на очаровательном, слегка покрасневшем лице, она лавировала сквозь плотную массу разнообразия героев дель арте, и словно чувствовала себя королевой этого действа. Подойдя к корифейкам, она критическим взглядом окинула их незамысловатые платья и, убедившись, что ни одна из них не стремиться затмить ее саму, Сорелли с невозмутимым видом начала разговор: - Добрый вечер, девочки. Не правда ли, чудесный маскарад? – поинтересовалась она, поигрывая веером, – Ах, все гости настолько красивы! Думаю, этот Майский Маскарад останется в нашей памяти надолго! - О, конечно, мадемуазель! – поддакнула Малышка Жамм, - Все-таки это первый бал, на который нам разрешили прийти, и нам с девочками, – она слабо кивнула на обступивших ее балерин, – Невероятно повезло! Сорелли покровительственно улыбнулась им: при всем этом ее маленькие подопечные были еще так юны! Она даже отвела взгляд от раскрасневшихся лиц корифеек и затуманенными воспоминаниями зелеными очами посмотрела куда-то вдаль. В сущности, она сама когда-то была такой же суматошной, нерасторопной и щебечущей девчушкой, что тянула носки в балетном классе. Но кто знал, что она добьется триумфа, кто знал…Внезапно, тень легла на ее скрытое наполовину маской лицо. Сорелли нахмурилась и без слов подошла к перилам лестницы. Корифейки последовали за ней: - Кто-нибудь видел месье де Ла Ружа сегодня? – каменным голосом вопросила она. Пети разу же стушевалась: - Нет.. то есть…Ээээ.…Ну… - затянула она, так и не сказав ничего вразумительного, и была немедленно прервана Малышкой Жамм: - Нет, никто не видел, – как можно безразличнее ответила Сесиль, – Говорят, он уехал еще вчера утром. Сейчас ей казалось, что она в полной мере ненавидит танцора, что обошелся с ней так подло. Воспользовавшись советами старших балерин и нравами Оперы, Жамм совсем не думала, как может обернуться та интимная атмосфера чужой, огромной грим уборной, и что человек, которого она считала живым богом, поведет себя как так неблагодарно! О Виане де Ла Руже ходило множество грязнейших слухов, и, наверное, некоторые из них нашли оправдание в тот вечер. Жамм никому не рассказала об этом, ведь поведать подругам рассказ о несостоявшемся, глупом соблазнении было еще хуже, чем осознать, что она не была ему нужна даже для осуществления такого плотского дела. Она гордо вздернула носик: скоро, точнее, в декабре он уедет прочь из Парижа, и разочарование ее прикажет долго жить, если этого не случиться еще раньше. В сотый раз за вечер она повела своими розовыми плечами и устремила свой взор в толпу, дабы хорошенько рассмотреть каждый костюм. Сегодня был тот редкий шанс, чтобы повеселиться вволю – так почему же она должна была расстраиваться?... Сорелли в это самое время решила ответить ей: - Уехал?! – громко рассмеялась она, – Куда ему, воистину, уезжать? У него в Париже нет никого. Однако, – лицо ее разгладилось, и Сорелли кокетливо обмахнулась веером, – может быть, он и гостит у своего нового любовника, несносный мальчишка. Мэг Жири раздосадовано глянула на Сорелли: - Зачем же так говорить, мадемуазель? – воскликнула она, до хруста стискивая свой собственный веер, – Это так…так, – голос ее моментально упал почти до шепота, – низко! Прима-балерина лишь задумчиво усмехнулась в ответ: - Не ниже, чем то, что он вытворяет, – ее взор, словно невзначай метнулся к Малышке Жамм, отчего та поспешила отвернуться к резвящейся в фарандоле толпе. - Нет! – вскрикнула, наконец, Пети, – Он ангел! И эти отвратные слухи…да, как в них можно верить, мадемуазель Сорелли! - Ты думаешь? – наигранной наивностью вопросила прима. Балерина с запальчивостью кивнула: -Да! А еще это не наше дело – обсуждать чужую жизнь! Какая разница… - едва ли не закричала она, как вдруг Сорелли спокойно, с достоинством прервала ее: - Довольно. За этот месяц я слышала вдоволь дифирамбов о месье де Ла Руже. -Вы завидуете ему! – во весь голос вскричала Пети, – Да, да, завидуете! Кровь отлила от лица примы: - Что…? - лишь смогла выдавить она… - Что там такое?! Балерины дружно обернулись к Малышке Жамм, указывающей куда-то в толпу. Все еще не пришедшая в себя Сорелли тоже придвинулась ближе. - Там…- прошептала Жамм, щуря свои лучистые глаза, – У лестницы… Так последуем же туда, куда были обращены изумленные взоры корифеек… Среди алых, зеленых, синих, коричневых с золотом костюмов вышагивала маска, чье одеяние резало глаза любому, кто привык к разноцветию маскарадов. Длинные, едва не волочащиеся по земле ткани укрывали человека с ног до головы, венчая все капюшоном, надвинутым на лицо, что было скрыто под белой маской. И все это было грязно, словно запыленное в пути пот дальним дорогам серого цвета. Он шел, не оглядываясь, будто бесплотный дух, проплывающий сквозь безумную, грешную толпу смертных, и взоры людские были прикованы к нему одному. О, что забыл он в этом суетном вертепе, где каждый мечтал скрыться под чужим ликом? Как он попал сюда и что хотел совершить? Окружающие терялись в догадках: кто же такой он был? Кто исчез под одеждой нищего бродяги? Проходя мимо танцующих, призрачное существо, было, остановилось и, смерив незримым из-за маски взглядом гостей, прошло дальше…. Тут его и нагнал какой-то смельчак. С веселой улыбкой, сверкнувшей из-под маски Арлекина, молодой мужчина попытался развернуть призрака к себе: -Кто же вы такой? – воскликнул он, всматриваясь в бездонные прорези, что казались гнездами мерзости на белоснежном покрове маски, – Несомненно, сам король, скрывающийся под личиной прокаженного! – и он громко захохотал. Плывущая мимо толпа остановилась и с интересом предалась наблюдению за небывалой маской. Теперь ей точно было не вырваться из ее удушающих объятий. И вдруг из рукава робы высунулась тонкая, костлявая рука и сомкнула свои ужасные пальцы на запястье Арлекина. Прикосновение это было подобно хватке Смерти – неистовое пожатие костей. С воплем ужаса дернулся несчастный прочь, но длань крепко сжимала его. Обступившая их толпа дружно засмеялась кажущейся нелепости момента…И вдруг все лица под масками побелели... …Жуткий голос, как жидкое золото, разлился в их ушах. - Прочь! Не приближайтесь к избраннику Господа! Не приближайтесь ко мне, сыновья и дочери Содома! Этот глас, явившийся из неоткуда, был подобен грому, что звучит в самые страшные бури. Когда небо бело от молний, а ветер завывает, будто стая волков, ищущая жертву. Он исходил отовсюду… Он выпустил руку несчастного, и тот не медля скрылся в окаменевшей от ужаса толпе. Все отшатнулись прочь от серой, словно сделанной из пепла фигуры. Она напугала их еще пуще, чем царившая на Масленицу Красная Смерть. От нее веяло могильным холодом, веяло предвестником страшного… - Не сказал ли я, что слышу взмахи крыльев ангела смерти, - продолжил голос, - и не явился ли он, ангел смерти? Пророк взмахнул своей костлявой рукой, и толпа подавила стон страха. Он двинулся на них, и глаза его пылали как раскаленные угли: - В тот день солнце станет черным, как власяница, и луна станет красной, как кровь, и звезды упадут на землю, как спелые смоквы, что падают со смоковниц, и цари земные исполнятся страха! - Иоканаан…Иоканаан… Длань безвольно упала вниз… - Иоканаан, – шепнул знакомый вкрадчивый глас, – Я поцелую твои уста… …Эрик оглянулся назад. Прямо за спиной его возвышалась закутанная в белый плащ персона. Изумрудные глаза, смотревшие из прорезей маски, блеснули нефритовым светом: - Эрик.…Вы ли это? – так, что было, слышно лишь им двоим, произнес Виан, – не думал, что вы явитесь сюда. - Виан.… - он ощутил, как горло его стало сухим как пустыня, - Как вы узнали меня? Де Ла Руж мелодично усмехнулся в ответ: - Вас нетрудно узнать, на самом-то деле. Главное, знать кто вы такой… Эрик глянул на окружавшую их толпу, все еще пребывавшую в ужасе: - Нам надо уйти!...Здесь нельзя спокойно говорить! – воскликнул он, оглядываясь по сторонам, – Прошу вас, уйдемте же отсюда! - Не доверяете людям? – тихо усмехнулся Виан. - Эрик их ненавидит. - Бедный вы мой… - сочувственно покачал головой танцор, легко притягивая его к себе, - Но ради всего святого потерпите чуть-чуть, – шепнул он ему в самое ухо, - У меня есть сюрприз для вас… Последняя фраза его была сказана так тихо и нежно, что сердце Эрика трепыхнулось. - Сюрприз?...– задохнулся он, – Но какой сюр-сюрприз…? - О, вам понравится, я уверен.…Это лишь сотая часть той платы, что я должен вам за рай, что вы принесли мне нынче утром, – улыбнулся Виан уголками губ, – Потерпите хоть немного, - он слегка отстранился и перед тем как отойти прочь прошептал, - Ради меня. И толпа расступилась перед ним, впустив в свое чрево. Белый плащ исчез в пошлом разноцветии. Эрик смотрел ему вслед с отчаянием, пытаясь поймать взглядом его светлую волну, его девственный, лунный оттенок. Сердце в тощей, узкой груди его стремительно билось,…Неужели…Это и было то, что он искал?...Что он был нужен кому-то? Что кто-то был нежен с ним? Что представитель рода человеческого не испытывал к нему ненависти, ужаса, отвращения…?! Он содрогнулся от нахлынувщего чувства, готового разорвать его на части. Отчаяние и болезненная радость в мгновение охватили его душу. Но ему не суждено было продолжить этот сладостный момент… Неожиданно свет огромной люстры под потолком начал медленно гаснуть, погружая большое фойе в полумрак. Лишь огни канделябров нарушали бархатную тьму, что опустила полы своего одеяния в углах зала. Толпа, так громко и назойливо шумящая доныне, смолкла. И даже музыка утихла, оставив после себя звенящую, странную тишину. Взгляды всех масок одновременно устремились наверх главной лестницы, будто тотчас забыв о таинственном голосе и пророке, что сулил смерть. Ведь именно там, в призрачном сиянии свечей стояла хрупкая фигура, облаченная в белый плащ. При одном виде ее по толпе пронесся взволнованный шепот. Все твердили лишь одно: месье де Ла Руж, месье де Ла Руж… Одним легким, почти незримым движением скинул он со своих плеч белый плащ, который волнами упал к его ногам. Алая дымка легких шаровар, широкой ленты, обернутой вокруг торса, и пронзительная белизна полуобнаженного тела блеснули в сумраке. Люди подавили восторженный стон. А Эрик, тем временем, пропал из толпы и явился в отдалении, у самых колонн, откуда был отлично виден весь зал и лестница, залитая серебряным светом луны, что светила в окна. Он смотрел туда… Каким же холодным и отстраненным показался ему танцор! В каждой напряженной мышце его вырисовывалась сосредоточенность. Даже издалека зеленые глаза его излучали странное, необъяснимое чувство, и, практически чувствуя на себе этот взор, Эрик невольно задрожал…. Что-то необыкновенно властное было в том взгляде: тяжелое, как гранитная плита и холодное как мрамор. Должно быть, этот камень и был его сердцем… Виан медленно, единым, красивым движением переступил через оброненный плащ и спустился вниз, пока стопы его, как две маленькие голубки не опустились на белый пол зала. Они словно светились на фоне его, и золотые браслеты на щиколотках мелодично звенели в тишине. Наконец, он остановился. Приподнял голову и черные кудри скользнули по тонким ключицам вверх, дразня и подыгрывая всей неге, что была в его движениях. Де Ла Руж оглядел зал долгим и томным взглядом: Сотни пар глаз были направлены на него, и все они ждали.…Ждали того момента, когда он доставит им удовольствие… - Доброго вам вечера, многоуважаемые дамы и господа! – негромко начал он, – Я искренне хочу извиниться, что отрываю вас от сегодняшнего празднества, но то, что я представлю всем, стоит того.…Наверное, все богатства мира не сравнятся с ним. Ибо, то, что я дам вам – это то, к чему вы все без исключения стремитесь. Толпа замерла. Она ждала его голоса. А стоящий в тени колон Эрик с волнением впился взором в кроваво-белую фигуру в лунном свете. В воздухе витали запахи мирры и сандалового дерева. Он кружил голову, он окутывал всем плотным покрывалом наслаждения. Все были в его власти в зарождающихся декорациях Востока… Террасы Ирода Антипы… - Да, я желаю, повести речь об истинном совершенстве, – произнес Виан, – Вы сотни, раз видели балеты, оперы, что идут здесь годами, заменяясь новыми, но возвращаясь на круги своя. Они серы и отвратительны! И вы все предаетесь скуке на этих гадких действах! Ибо не было еще такого, что затронуло бы ваши сердца и души. Нет того истинного идеала, что не имеет соратников! Ибо он единственен, воплощенный совершенством в отражении мира. И я видел его и слышал! – говорил танцор, – и он прекрасен, его музыка божественна. И вы увидите это – я дам вам новое, и вы уверуете в него: в настоящее искусство! Почти незаметно щелкнул он пальцами, и несколько слуг подбежали к нему, держа на вытянутых руках легкие ткани багровых покрывал и благовония. Со спокойной улыбкой Виан принял их, и полностью облачившись, закончив свой небывалый, чувственный наряд, взглянул на трепещущую от нетерпения толпу: - Танец семи покрывал из балета Саломея! «…ты слышишь шаги? Это входит Саломея…» И в тишине зазвучала музыка. Медленная, тягучая, как патока мелодия удда разлилась в завороженном молчании, соткав вокруг колыбель Востока. Душная ночь Иудеи проникла в фойе, неся на своих крыльях мрак, а во мраке скрывалась тайна….Тайна, что дрогнула в теле царевны иудейской, закутанном в алую дымку покровов. Ее силуэт, сотканный из арабского шелка и лунного света, был лишь тенью, которая взлетела в воздух, и музыка подхватила ее бесплотное тело, бережно опустив к подножью лестницы. Кровавыми волнами летели за ней покрывала. Как беспокойные духи, лизавшие ее белое, как слоновая кость, тело. Они были призрачны, как и она сама, они были как кровь, что разлилась в ставшем таким тяжелым и пряным воздухе, как по сребристому мрамору, они летели за ней как крылья… Чувственная мелодия восточной лютни совокупилась с цимбалами и тамбурином, и словно вожделеющая буря загремел сонм струнных с переливами арфы. Стремительным вихрем закружились покрывала вкруг нее, как стена огня, что возжелала поглотить Саломею. Она окружила ее своей пылающей сущностью, приникая к ее бархатному телу, и царевна выгибалась, откидывая прочь обжигающие ее покровы. Крыльями свистели шелковые ткани, одна за другой, опадая на белизну мрамора, обнажая и открывая возбуждающую экзотику Востока. В ней зарождалось пиршество чувственных эмоций и потаенных желаний, чья сладость ласкала каждого, кто взирал на нее…Ее движения, проникнутые вожделением, будили страсть в людях, любовавшихся ее танцем, что по сути своей уже не являлся балетом. Это была дикая, чувственная пляска наслаждения, истомы. Непристойно скользили ее гибкие, тонике руки по собственному жаркому телу, жемчужными ногтями вгрызаясь в бледную плоть с животной страстью. И она отзывалась на эти низменные ласки резкими движениями пламенеющего в огне пляски стана. Нефритовые глаза ее затуманились экстазом, что бросал ее в пучину неги, наполняя душу и тело невыносимым желанием. Она рождалась, совокуплялась и умирала в этой пляске – это был ее смысл, ее рай, ее бессмертие! Все горело в огне похоти…. Она заворожила зал – ее танец стал их жизнью и их проклятием. Как безумные, они мучились от плотской дрожи, что пронзала их насквозь и подавляли навязчивую потребность сбросить с себя ставшие бесполезными пестрящие драгоценностями одеяния. Всю жизнь они скрывались от этой правды, прячась за громоздкие дары цивилизации, что убила их животную сущность. Но сейчас, им негде было спрятаться – их страх воочию был перед ними. Ведь, это был вызов всему, чопорной эпохе предрассудков и этикета – возвращение к истокам, обнаженная натура в антураже природы, страсти, что кружила их головы…. …И лишь Эрик видел в этом свет…. Свет, что слепил его глаза. Свет, исходивший с небес. Всепрощение Бога, который ниспослал ему благодать. Это не был разврат, вожделение или что-то другое – нет! Это была красота ангела, дарованная небом! Он пал в глазах рая, но в наполненных благоговейным восхищением и одержимостью золотых очах Эрика, он спустился к нему с небес, принеся на своих крылах жизни, душу его музыки! Она ожила, стала зримой и горячей как плоть. Она обрела душу, явив свою ангельскую сущность. И если ему, Эрику, было суждено стать Ангелом Музыки, то лишь Ангел Танца мог даровать ему это…. Красоту, веру, прощение, любовь… Они наполнили его экстазом, а глаза слезами радости. Мрак отступил, и яркое солнце светило на небосклоне его сознания, и этим светилом был ОН. Виан де Ла Руж… Все тело его охватило жуткое, всепоглощающее чувство. Оно рвало Эрика на части. Он задыхался и жалобные, восхищенные стоны срывались с его губ… …Кругом уже гремел финал танца семи покрывал, и последний покров раскрылся на белоснежной плоти, соскользнув с ее мягких изгибов на землю. Обнаженная, Саломея изогнулась в последнем движении танца. Руки ее, ласкавшие воздух, взлетели вверх, замерев как распускающийся цветок с белыми, нежными лепестками. И она окаменела. Музыка смолкла. Пляска была кончена. Первые несколько мгновений была тишина. Она звенела нетерпением и экстазом, что как недуг поразил всех без исключения. Она была беспокойна и мучительна. Большие часы в холле пробили полночь, и она своим волшебным покрывалом заставила всех ожить. Люди сбросили свои настоящие лица, что вернул им танец – их неразделенную похоть, страсть, любовь и отчаяние. Как невидимые маски упали они на белый мрамор и тут же были растоптаны. На челах вновь появились маскарадные бездушные личины, и именно эти существа комедии дель арте зааплодировали стоящему в сиянии загоревшейся где-то потолком люстры, месье де Ла Ружу. Саломея пропала, унося с собой то волшебство террасы тетрарха Иудеи и ту магию маняще-гибельного танца. Все рассеялось подобно дыму, оставив после себя те же золотые стены Пале Гарнье, тот же пошлый, шумный Майский Маскарад. Гром аплодисментов затопил большое фойе, и истошные крики, вопиющие о продолжении великолепного действа, вторили этой развернувшейся в монстре Третьей Империи буре. Она стонала и выла на разные голоса, она неистовствовала, но ничего не могло позволить ей вырваться наружу. Словно замурованный заживо, она бросалась с всплесками страсти и ярости на острые камни окружившей ее темницы, и бездыханный, уже лишь оболочка, а не живое существо, восторг молча упал на белый мрамор, растворяясь в его блестящей сущности, как та вода, что впитывается в алкавшую влаги землю. Толпа испугалась его призыва, его вызова всему миру. Эта страсть еще могла существовать свободно.…Ибо время ее еще не настало. Пойти против сложившегося, бросить вызов обыденности и чопорности - далеко не каждый мог осмелиться на такое и покинуть поле битвы безнаказанно. Он должен был заплатить за свою дерзость. Времена не прощают отступников… Восхищение улеглось, и неожиданно всем будто стало наплевать на него, по крайней мере, на этот вечер. Он стоял посередине большого фойе в круге, очерченном черными прожилками камня, и багровые покрывала пламенели вокруг него. Его слуги бросились поднимать их, и, окончив эту работу, скрылись в толпе. Он остался один. Его женственное, но все же мужское естество больше не трогало ни одну душу в этом огромном театре. Его алые одежды, длинные волосы, не свойственное ни одному мужчине лицо.…Это вызывало слишком много грязных сплетен, а он терпеть не мог слышать о себе подобного. Озлобленный и раздосадованный, Виан покинул свою арену, бывшую террасу Ирода Антипы и никем уже незамеченный вошел в шумящую, готовившуюся к мазурке толпу. Она снова была для него отвратительной химерой о ста головах, и он ненавидел ее: слепоту, чопорность, безликость. Бездарная, слепо-глухо-немая толпа – они не поняли величия принесенной им жертвы! Подношение, данное им небесами! Оно было совершенством, идеалом, к которому стремились эти жалкие людишки во все времена. Но они не узрели его! Слепцы, ублюдки, что думают лишь о пустяках, не видя монумента вечному! О, небо! Он едва не задохнулся от осознания собственного позора! Они не признали его искусства! Раненое самолюбие взревело от ненависти ко всему миру, но он тут же успокоил себя Он шел, проталкиваясь через живую массу людей, которая хоть и почтительно, но уже равнодушно воспринимала его присутствие. Широкая улыбка блеснула из-под белой бауты² – они прозреют. О, да, они прозреют когда-нибудь...Но станет ли он сам свидетелем этого? И уже не в силах терпеть, ожидать этого и пожинать плоды своего позора он со всех ног кинулся вон из залы… Но вдруг у самых колонн он узрел хрупкую, словно сотканную из пепла фигуру в ветхих одеждах. Она вся дрожала и казалась такой маленькой, невзрачной, несчастной, что сердце танцора сжалось от жалости…. Сломленное безумием, бедное существо с исковерканной, все еще по детски наивной душой, чьей единственной радостью был его танец.... Разве все публика, роскошь и овации могли идти в сравнение с человеческой жизнью? С нежным сердцем, что трепетало в его ладонях, когда он танцевал для Эрика? Разве могла искренняя любовь окупиться деньгами и славой? Разве это не было то духовное, прекрасное чувство, к чему он шел эти грязные от разврата и грехов годы? Как он мог позволить себе забыть про него?... … Какое умиротворение разлилось в его сердце, когда алая, высокая фигура начала приближаться своими летящими, спешными шагами. Какой неописуемый восторг заклокотал внутри его слабого тела. Эрику казалось, что вот-вот и его несчастное, маленькое сердечко разорвет хилую грудь и вырвется наружу. Оно билось так оглушительно, так радостно. В одно мгновение он ощутил, что будто крыла ангела обернулись вокруг него, даря долгожданное тепло и свет. Он весь был соткан из смерти, но он так мечтал о живом… Он нуждался в этом больше всего на свете, и теперь видя ангела, он весь, словно, засветился изнутри, и музыка – всепоглощающий поток ее ворвался в его мысли. Она звучала как солнце, что рождается на восходе, она была объята зеленой листвой самой жизни. Она сама была словно целый мир… Белая баута качнулась над ним. Сквозь прорези белой, хорошо выделанной кожи на него взирали печальные, изумрудные глаза, в которых было столько сочувствия… - Вам понравилось? – только и спросил Виан. Слова… Такие простые и легкие. Он никогда не доверял им, ибо люди, говорившие их, неизбежно лгали ему самому. Ни одно из потаенных чувств нельзя выразить словами! Любовь не расскажешь. Музыку не объяснишь. Ни одной тысячи звуков, что произносит человеческий рот не хватит, чтобы в полной мере описать ту несравненное, вселенское чувство, что наполняет душу! Никогда! Но сейчас… Эти слова, в которых был скрыт смысл человеческой доброты и искренности, затмил все. Никто из рода человеческого не спрашивал его мнения. Никто не опускался до такого по причине отвращения, брезгливости, ненависти.…А в это мгновение, это произошло с ним… Это случилось. - Мой Ангел… Ангел Танца…, - прошептал Эрик, чувствуя как тело его дрогнуло, - Я…в восхищении…душа моей музыки…. Он говорил эти бессвязные фразы, и голос его был исполнен мольбой. Виан смотрел на него, словно божество, что взирает на своих рабов у подножия алтаря. Он казался таким отстраненным, таким недосягаемым.…И все же Эрик уже почувствовал его холодное сострадание, и он обжегся об него. Как мотылек, что видит свет ночника, он с болезненным восторгом летел к этому огню. Он понял, что больше всего нуждается в этом.…В доброте и сочувствии этого высшего существа.…В его красоте. - Ваше упоение прекрасно, мой бедный ангел Музыки, – произнес Виан, убирая слишком назойливо щекочущую его бархатную щеку чернильную прядь за ухо, – Оно божественно… - и вдруг его изумрудный взгляд метнулся в сторону стоящей за ним компании: люди пристально наблюдали за каждым его движением… Со злостью передернув плечами, де Ла Руж властно обратился к Эрику: - Я приду к вам после часа ночи, и тогда мы все обсудим, решим, что будет с нашей «Саломеей», - холодно сказал он, – Дождитесь меня только… Он коротко кивнул и, лишь повернувшись, чтобы уйти прочь, ощутил ледяные, робкие пальцы на своем запястье. -…Почему не сейчас? – спросил Эрик, и обида зазвучала в его голосе, - Вы же закончили все… Словно томление, надобность выбора и мучительное сомнение блеснули в зеленых глазах танцора. Он вздрогнул и с почти отчаянием взглянул на Эрика… Он мог уйти с ним, но его одинокая гордость не позволила пропустить удар судьбы… - Бал продолжается, и я не могу покинуть его. Встретимся у вас в подземелье в час… – с этими словами Виан де Ла Руж развернулся и почти сразу же исчез в толпе. Это был чудесный вечер, сотканный из роскоши и шарма, блеска драгоценностей и звона бокалов, в которых пенилось шампанское. Уже давно пробила полночь, когда огромные двери фойе распахнулись, впуская в пучину веселья опоздавшую маску. С изумлением узрели гости маскарада появление нового костюма, ибо то празднество не было скупо на зрелища. Ее пурпурный расшитый золотом костюм бросался в глаза едва ли не каждому. Длинный, шелковый шлейф платья тянулся за гостьей, пламенея на паркете как неудержимый огонь. Множество слоев ткани укрывали ее бедра, ничуть не скрывая их изящности и покатости. Соблазнительно покачивая ими, шла никому незнакомая маска среди толпы. Ей оглядывались вслед, восхищались ее необычным и прекрасным костюмом, а многие дамы не без зависти глядели на ее чудесную фигуру и оттаскивали мужей и кавалеров прочь, скрепя зубами от ревности, коя появлялась мгновенно, стоило лишь их спутникам пустить восхищенный взгляд в сторону незнакомки. А она только кивала в ответ и плыла дальше, неся свой кроваво-золотой шлейф за собой. Широкая, расшитая золотыми нитями лента укрывала ее корсаж почти на половину, а выше нее открывалась высокая белоснежная грудь, едва ли не полностью скрытая под тканью, и тонкая, красивая шея, на которой было надето золотое, искусно сделанное ожерелье. На нем висел крупный, почти с голубиное яйцо рубин, на чьих алых гранях причудливо играл свет. И казалось, что внутри самоцвета таится огонь. Многие с восторгом глазели на драгоценность и даже боялись поднять глаза выше, ведь там и заключалась главная загадка. Тонкое, хорошо очерченное, белоснежное лицо с пухлыми, алыми в тон платью губами и такой же пурпурной маской с золотым шитьем по краю, укрывавшей чело от изящного носа до самого лба. Льняные кудри ее были скреплены золотой заколкой с россыпью рубинов, и несколькими платиновыми прядями спадали на спину, создавая видение позлащенных змей, греющихся на белом мраморе. Она шествовала среди толпы, и люди с замиранием созерцали ее, ибо что-то исходило от этой изящной, женственной фигуры…. …Что-то невесомое, что-то необъяснимое, что-то необыкновенно страстное… Несомненно, один ее вид вызывал восхищение, ибо совершенство женщины не может не главенствовать над всем мирским. Так, показавшись в фойе балета, маска направилась на верхние этажи Оперы, в частности путь ее лежал в ложу слепых. С изяществом, присущим лишь высоко светской даме, она слегка приподняла то произведение искусства неизвестной модистки, которым по праву являлся подол ее экстравагантного наряда, она взошла по лестнице, неся вслед за собой как королевскую мантию шлейф платья. Поднимаясь по лестнице, она ловила на себе взгляды, и, отвечая их обладателям неизменным соблазнительной улыбкой, она, наконец, вступила на освещенную газовыми рожками мраморную площадку у самых алых портьер ложи. И тут кто-то окликнул ее. Она оглянулась: вслед за ней по лестнице спешил какой-то юнец в костюме Пьеро. Подойдя к ней, он не без волнения сжал заключенные в плен алой парчи ладони ее и с робостью взглянул на нее. - Вы покорили меня… - прошептал он, приникая губами к ее рукам, – Скажите.…Скажите мне кто вы… - он нервозно кусал губы, будто бы и не находя подходящих слов, – Скажите мне ваше имя! Прошу вас! - Я нравлюсь вам?... – качнулся серебряным колокольчиком грудной голос маски. Губы ее тронула едва заметная, торжествующая улыбка. Она передернула плечами, и не успел юноша со страстью сказать и слова, она деликатно вырвала руки из его объятий и скрылась за портьерами ложи. С досадой и болью во взгляде юноша глядел ей вслед, не решаясь догнать ее. Он был, по меньшей мере, раздавлен этим отказом. А тем временем, маска вызвала целую бурю восхищения в ложе, откуда она, не заговорив ни с кем, плавно прошла к Ротонде, где снова сыскала тирады и влюбленные взгляды публики. Кто же была она? Прекрасная, невесомая и холодная, как лед – многие не сомневались, что могла быть одна из принцесс, а может и приезжая из Монако королева, что по слухам отправилась путешествовать инкогнито. Но все же, кем бы ни была она, в этот вечер ей было суждено затмить все предыдущие зрелища Майского Маскарада. Даже месье де Ла Руж и его Саломея казались лишь бледной копией того величия пурпура и истинной красоты. Все громкие речи о совершенстве, что так и не оправдали себя, позже стали явью в хрупкой, белокурой девушке, что появилась из темноты парижской ночи, как Афродиты из пены. О, несравненное порождение мрака, что шествовала во славе величия своего в оперной толпе! Она снискала восторг публики и была весьма довольна этим. И вот, будучи, уже слегка уставшей от бесконечного внимания, в котором она была вынуждена окунуться с головой , маска решила подняться выше, на верхние этажи оперы. Миновав ярко расцвеченные огнями свечей залы, она свернула на одну из лестниц и начала подыматься вверх. И чем выше она уходила прочь от шума и веселья Майского Маскарада, тем больше пустели лестницы и коридоры, освещенные теперь лишь газовыми рожками. В их неровном красноватом свечении наряд ее, щедро испещренный драгоценностями, мерцал. В этом сиянии она была похожа на белокурого ангела, падшего на эту грешную землю искусства, ведь ее искрящийся силуэт был проникнут некой мистикой, практически волшебством. И вот, когда фойе и залы Оперы остались далеко позади, где-то на несколько этажей вниз, она остановилась. Пристальный взгляд ее окинул померкнувшую позолоту стен и канделябров, на которых в стеклянных колбах горел неяркий свет. Но несмотря даже на него в коридоре было сумрачно. Она толкнула дверь первой попавшейся гримерной.…И чья-то рука легла на ее талию. Маска вздрогнула и с ужасом отпрянула к стене. - Кто вы? - прошептала она, глядя на стоящего перед ней невысокого мужчину в черной полумаске. Он криво усмехнулся ей в ответ. Тонкие губы скривились в подобие улыбки: - Вы боитесь меня? – его бархатный, красивый баритон должен был успокоить ее, но она наоборот взволновалась. Внимательный взгляд ее глаз пробежался по его фигуру – она была несколько тучна, но казалась не лишенной чисто мужского изящества. Одет он был во фрак, что было скорее исключением, нежели соблюдением маскарадного костюма. И шелковый, белый платок облегал его шею за место традиционной бабочки. - Так вы боитесь? – решил нарушить затянувшееся молчание мужчина – он был красив, но улыбка на его худощавом лице была отвратительна. Маска качнула головой в ответ: - Нет, не боюсь – сказала она, – Только вы своим внезапным появлением напугали меня. Это не благородно, месье. - Правда? - расхохотался ее собеседник, – прошу искренне меня простить, ибо я не имел место заведомо устрашить вас. Оно вышло случайно! Она улыбнулась: - Что ж.…Если дело обстоит так, то не имею права задерживать вас боле. До свидания! Она вошла в приоткрытую дверь гримерной и только хотела закрыть ее, как незнакомец во фраке удержал дубовую створку. - Я не представился вам, - сказал он, беря ее за руку и целуя ее, - граф Андрей Павлович Вартынский, русский меценат, что живет в Париже уже долгих двадцать лет, не переставая восхищаться здешними красотами,- его льдисто-серые глаза стрельнули на ее туго затянутый корсаж, – В особенности, блистательнейшими женщинами французской столицы! Ведь вы парижанка? – не преминул спросить он, продолжая целовать ее ладонь. Маска улыбалась: - Нет, я родилась в Швеции и переехала в Париж лишь несколько лет назад. - О! – воскликнул Вартынский, взяв ее под локоток и незаметно вводя в темную грим-уборную, – Я обожаю девушек Севера! Они прекрасны так же, как и русские женщины! И вправду! – он запечатлел поцелуй на ее запястье, – как я мог не узнать этого по вашим густым волосам цвета льна и бледной кожи. Ваша холодная краса неповторима! Маска взглянула на него: и в глубине ее глаз скользнуло злорадство. Она сжала руку графа, и они вместе сели на софу, что стояла в глубине гримерной у незажжённого камина. Соблазнительно скользнув ладонями по корсажу, маска оправила успевшую сдвинуть ленту и глянула на своего спутника: уже с негой, едва ли не истомой во взоре. - Вы считаете меня красивой? - спросила она бархатистым, грудным голосом, что, словно, обволок их теплой волной, – Ужели? - Да, еще раз сто тысяч раз, да, моя ослепительная фройлян! – сказал Вартынский, положив руку на подол ее наряда, где ясно обозначился холмик колена, - Вы обворожительны. - Я прекрасна? Вы восхищаетесь мною? - с неожиданным торжеством воскликнула она, - Скажите мне, что я совершенство! С проснувшимся интересом граф придвинулся к ней ближе: - Да! – твердо сказал он, глядя в ее скрытые во мраке маски глаза, - Я считаю вас совершенством…Вы чудеснее всех женщин на земле! И только сказал он это, маска расхохоталась. Смеялась она громко, так что раскрасневшееся лицо графа слегка побледнело: «уж не сошла ли она с ума» - думалось ему. И вдруг, будто узрев его испуганный вид, она замолчала и со страстью, что, словно, прибавила ей сил, маска привлекла Вартынского еще ближе к себе. - Простите меня…Я, видимо, выпила лишнего, – весело прошептала она, обворачивая его руки вкруг своего тела, – Я не знаю, что нашло на меня. Но теперь, - их взгляды скрестились, - Вы забудете про это, ведь, правда? Вы… - она, будто задумавшись, прикусила свою алую, пухлую губу, –… поцелуете меня? Граф перестал улыбаться. В его взоре появилась сталь: - Я боялся, что это мне придется настаивать, - с этими словами он властно опустил ее на софу и накрыл ее затрепетавшие губы своим ртом. И стоило ему углубить поцелуй, ее руки скользнули по его густым, темным волосам, пропуская мягкие пряди сквозь пальцы и впитывая тепло его тяжелого тела, что вдавливало ее в теплоту подушек. Прерывистое дыхание сорвалось с губ маски, когда, пресытившись целомудрием, граф спустился ниже к ее белоснежной коже. Пальцы нащупали застежку ожерелья и откинули его прочь, уже беспрепятственно сжав тонкую шею. Другая рука Вартынского начала раздирать корсаж, скрытый под шелковой лентой, на ощупь, которая была как та кожа, что, казалось, плавилась от касаний его языка. Она трепетала под его ртом, и граф, оставив ее полу разорванный корсет, так и не обнаживший ею груди, опустил руку вниз, сминая дорогую ткань юбок, чтобы добраться до ее бедер. Но когда он задрал подол едва ли не полностью, маска дернулась из его объятий: - Прекратите! – простонала она, тяжело дыша. Граф отстранился от нее: в его льдисто-серых глазах плескалось изумление. - Что-то не так? – вопросил он, отпуская алую парчу платья, – вы так бледны. - О, я бледна, потому что задыхаюсь здесь, - сказала маска, обмахиваясь первым попавшимся листом бумаги, что лежал на столике у изголовья софы, – Здесь невыносимо душно! - Хотите, я открою окна? – Вартынский встал на ноги и направился к темным шторам, что скрывали тьму улиц, - Вам станет легче…. С этими словами он с усилием распахнул их. На улицах Парижа стояла ночь, освещенная лишь луной, что висела высоко на небосклоне. В ее серебряных лучах гримерная слегка посветлела. Маска, до этого наблюдавшая за графом, медленно встала с софы: она была немного взволнована. - Мне пора.…Прощайте! – тихо сказала она, и со всех ног кинулось к дверям. Но едва она дернула ручку, та не поддалась. Позади нее раздался шум открываемых окон, дыхание ночных улиц и тактичное покашливание, в котором ясно угадывалась насмешка. - Откройте дверь! – воскликнула маска, бесполезно сжимая медную ручку, – немедленно! Сзади зазвучали тяжелые шаги, и руки графа легли на ее плечи. Но она тут же сбросила их… -…А я ведь не насильник, мадемуазель, – усмехнулся он, возвращая ладони на место и привлекая ее к себе, – Но вы, видимо, решили хранить целомудрие. - Пустите! – перебила она его, – Отоприте дверь! - Я не привлекаю вас как мужчина? – будто не слыша ее, вопросил Вартынский, – Может, вам не приятны мои прикосновения? Маска попыталась вывернуться из его объятий: - Что вы… - пробормотала она, словно в забытьи или задумчивости, - Я даже не думала так. - Так почему вы желаете сбежать? – он резко развернул ее к себе, – Зачем вы вообще согласились быть со мной? - Вы заставили меня! – ответила маска: теперь в ее голосе было презрение – холодное и невозмутимое. Вартынский взглянул на нее в упор. -Вы могли бы и не согласиться со мной. Однако вас что-то удерживало от этого, – он притянул ее к себе ближе, - …У вас взгляд изголодавшейся по ласке женщины. Вы хотели найти себе мужчину на этом балу? К чему же теперешняя скромность? Его пальцы сжались на ее плечах как тиски. - Это не ваше дело, - проговорила она ледяным тоном, – Отпустите же меня немедленно. - Нет, - покачал головой граф, – Я не сделаю этого, ибо вижу, что вы скрываете что-то. И признаюсь, я выясню это тотчас же! - Только зачем это вам? Он взял ее за подбородок двумя пальцами и осторожно привлек к себе, так что волна горячего дыхания обожгла ее губы. - …Я желаю вас – ответил он, очерчивая указательным пальцем контуры ее губ, - Больше чем вы можете себе представить… Он не успел договорить, так как с чудовищной силой вновь притянул ее, начав целовать. Его грубые, горячие губы были ненасытны – он едва ли не сразу углубил поцелуй, почти до предела. Маска попыталась оттолкнуть его, но свободной рукой он вцепился ей в волосы, потянув на себя. Ей стало больно, и она рванулась из его объятий. Что-то затрещало в тишине грим уборной. И с легким шорохом копна льняных кудрей упала на паркет, заблестев платиновым волосом в свете луны. Они оба отпрянули назад. - Что вы наделали, – произнесла маска изменившимся голосом, – Испортили мне такое чудное платье, старый осел! Вартынский же ошарашенно уставился на парик у его ног, а затем перевел взгляд на кусок алой парчи, что был в его руке. Он был выдран из роскошного подола наряда маски, где на его месте зияла огромная прореха, обнажа длинные тонкие ноги девушки. Она привалилась к косяку двери и тяжело дыша, смотрела на Андрея Павловича - Немедленно, откройте дверь! - сказала она, – Сию же секунду! Граф лишь побледнел, не сказав ни слова в ответ. Он быстро сделал шаг вперед и сорвал с ее лица бауту. Ужас, ненависть, стыд отразились на его лице так явственно, что он, задрожав от ярости, отступил прочь. Он был бледен как смерть. Но вдруг эта белизна исчезла, а губы вернули свой отвратительный изгиб. Он отбросил ткань платья, и со всего размаху ударил бывшую маску по лицу, так что она с шипением осела на пол. Вартынский склонился над ней. В его льдисто-серых глазах было бешенство: - Какая, однако же, встреча, месье де Ла Руж! ¹ Герои комедии дель арте - вид итальянского народного (площадного) театра, спектакли которого создавались методом импровизации, на основе сценария, содержащего краткую сюжетную схему представления, с участием актёров, одетых в маски. ² Баута - венецианская маска. По сути, это маска смерти, сошедшая со средневековых миниатюр, традиционно раскрашивается в черно-белых тонах.