Танцуй, Саломея

«Голос Иоканаана: О, распутница! о, блудница! Дочь Вавилона с золотыми глазами и золочеными веками! Так говорит Господь. Да выпустят на нее толпу людей. Да возьмут они камни и побьют ее камнями...» Оскар Уайльд «Саломея» - Удивлены, что вас раскрыли? – зловеще усмехнулся граф, – Точнее…Обескуражены? Последние слова он едва ли не выплюнул. В его голосе было омерзение. - Вот значит, как развлекается знаменитейший танцор Европы? Переодевается в женское платье и ищет себе мужчин, как последняя шлюха?! Вартынский вернулся к софе и, тяжело опустившись на нее, вперил свой ненавидящий взор в Виана. Тот молчал. Лишь плескавшийся в изумрудно-нефритовых глазах страх выдал его эмоции. Он неподвижно смотрел на графа. - Молчишь? – нарушил тишину Андрей Павлович, – Язык проглотил? Тот, что с таким удовольствием совал мне в глотку? А, мерзкая потаскуха?! – рыкнул он, ударив по подлокотнику диванчика, - Я хотел провести с тобой ночь…какая изобретательность, кстати! – заметил он, наигранно смягчив тон, - Каждый мечтает быть незаметным на маскараде. Но не всякому удается это.…А ты, - он развёл руками, – превзошел всех. Подумать только, я ничего не заподозрил. Думал, очередная высоко светская блядь, которая ищет приключений! Но это оказались вы, месье де Ла Руж! – он отпустил шутовской поклон, - Это несравненно, – и глаза его сделались непроницаемыми, – Может вам стоит поделиться этим секретом маскировки с гостями? Передать им как быть совершенно неузнанным?! Что скажите, месье де Ла Руж?! - граф в мгновении ока вскочил софы и подбежал к Виану, вцепившись в его плечи, – Спектакль должен продолжаться! - возопил он, закатываясь злобным смехом, - Публика ждет свою обворожительную Саломею! Виан прошипел ему в лицо: - Я ненавижу вас! – лицо его исказилось, - Оставьте меня в покое! - Да что ты! – взрыкнул Вартынский, вздергивая танцора на ноги, – Ты ненавидишь меня за то, что я узнал твой маленький секрет? Правда, талантливая Мессалина¹?! О, малакия², отвратительная, безнравственная дрянь, которая вообразила что ему все позволено! – граф наградил Виана еще одной пощечиной, – не будь я брезглив, по своей природе, я бы дал тебе то, что ты так отчаянно искал! Я бы оттрахал тебя до полусмерти, когда бы ты рыдал и умолял меня прекратить. Я, кажется, обещал возыметь плату за то оскорбление, которое вы нанесли мне своим отказом? – граф помедлил и успокоившись улыбнулся своей гадкой улыбкой, - А может ты соизволил передумать? Виан тяжело дышал. Руки графа отпустили его, и он пошатнулся. Злые слезы отчаяния и ярости подступили к горлу… Что мог он сделать теперь, когда его глупая заносчивость и самоуверенность были повержены человеком, которого он ненавидел? Который предложил ему рабство или… - А если я откажусь вновь? – спросил Виан, попытавшись улыбнуться своими искусанными, все еще алыми губами. - А что помешает мне тогда, вытащить вас отсюда в большое фойе на обозрение почтенной публике? – ответил вопросом на вопрос Вартынский. Лицо Виана при этих словах стало белее снега - Какой, однако, курьез выйдет! Знаменитый танцор является на бал, переодетый женщиной, дабы вкусить плод запретной содомской любви! Скажите, месье де Ла Руж? Вы, наверное, с юношества грешили? Сколькими мужчинами вы обладали и скольким же отдались? Сотням? А может целой тысяче? – с этими словами Вартынский кинул в танцора взгляд полный презрения, – Ведь я видел, как вы льнули ко мне во время нашей первой встречи – вы явно искали себе богатого влиятельного любовника,…Но я предпочитаю женщин, хотя, признаюсь даже, что ваше лицо весьма женственно и красиво,…Но будет об этом, – сделал граф резкий жест, - Вы согласны, чтобы я стал вашим спонсором?... …Тишина. Вновь звенящее молчание повисло между ними. Дежавю… - Так вы согласны? - произнес Андрей Павлович, - Или может мне вновь дать вашему примитивному разуму время поразмыслить? Ох… - с притворной грустью вздохнул он, - Видимо, все, что вы умеете – это высоко задирать свои тонкие ноги.… Скажу честно, да и вы сами узрели это, если не слепы, публика аплодировала нынче вам лишь из-за уважения к гению. Этот танец сам по себе гнусен и нелеп. И он задел не сердца людей, а их нравственность, ибо вы сами безнравственны, и никто не станет в следующий раз терпеть и любоваться вашим развратом. Они возненавидят вас. Вы больше не будете им нужны! И тогда, наверное, вы умрете, потому что жить не можете без славы. Вы слишком тщеславны,… Вы не думаете? Хотя, вы немного думали в своей жизни, верно? И вероятно не умели выбирать наивыгоднейшие варианты, которые преподносит вам милостивая судьба! Может ваша главная заслуга – не танец, – он с усмешкой плюнул на алую парчу платья, – а умение раздвигать ноги перед всеми?! - Замолчите! – взвизгнул Виан, вскакивая на ноги, – Засуньте свои слова в свой поганый рот, ублюдок! - со сжатыми кулаками он подлетел к графу и едва не расцарапал ногтями его красное, свинячье лицо, - Я ненавижу вас, гадкий, подлый мерзавец! Вам никогда не понять того совершенства, что воплотил я! Вы слепы и глухи к нему! Вы жалки! Вы просто ничтожество в моих глазах… - Довольно! Со всей силы граф ударил его по голове, так что Виан покачнулся и упал на пол. Он застонал от жгучей боли, что опалила его щеку. …Когда он смог поднять голову, он узрел, что Вартынский стоял уже около каминной полки, положив руку на холодный мрамор. Часы у его руки пробили час ночи… - Ты не выйдешь отсюда, – ухмыльнулся граф, замечая оживление танцора, – Я передумал. - О чем же? – глухо произнес Виан. - О своей брезгливости, - ответил он, – Пожалуй, возьму тебя ради разнообразия. С шипением встав на ноги, де Ла Руж подошел к нему. Их разделяла одна каминная полка… - Согласны сами отдаться мне? – с удивлением спросил граф, - Как вы покладисты, месье де Ла Руж. Может, вам с самого начала стоило не перечить мне? А то… - его сухая ладонь потянулась к щеке Виана, – я так неосторожно едва ли не изувечил столь красивое лицо, как ваше.…Знаете, вы чудесны в своей женственности, как я заметил ранее, а на этом можно, – он усмехнулся, и глаза его блеснули, – неплохо заработать, гораздо больше чем на танцах! Если конечно, ваша высоконравственная натура не воспротивиться! Чего же вам в самом-то деле терять? Не чистоту же помыслов и девственность, которых вы лишились многие годы назад? И не любовь, которую вам никто не подарит, ибо не один мужчина не пожелает отдать свои чувства шлюхе, даже такой красивой как вы… - его ладонь скользнула по бархатистой щеке Виана, отчего танцовщик отшатнулся назад, а граф ухмыльнулся пуще прежнего, смотря на ставший таким нелепым маскарадный костюм, - Вы оделись женщиной… - продолжил он, - Только ради чего? Вы надеетесь, что кто-то увидит в вас что-то большее, чем продажного мужчину? Быть может, подругу, спутницу жизни или верную жену, которая будет всегда с ее прекрасным возлюбленным?! О, как вы извращены, – из его уст вырвался грубый, саркастический смех, - Тогда вы прозябаете в ужасных иллюзиях! Вы еще глупее, чем я думал! - отчеканил он. Губы Виана сжались в тонкую, бескровную линию: - Умолкните же, наконец. Не смейте оскорблять меня, - выплюнул он, исходя ядом, - Вы глупее, чем все дураки на свете, если возомнили, что сможете сломать меня вашими бреднями! - Полагаете? – ухмыльнулся Вартынский, - Ведь я не оскорбляю вас. Я лишь говорю правду, чистейшую истину, которой вы добиваетесь в своих танцах. Что вы умрете в одиночестве, от позорных болезней, изуродованный своими развратом, опустошенный и покинутый. И тогда вы поймете, что все, во что вы верили, есть ложь! Что твои бредни, твои иллюзии о совершенстве, любви, правде - злостная ложь, которой ты закрывал себе глаза, заставляя поверить в выдумку. Что вы будете делать тогда, месье де Ла Руж? Ненавидеть себя? Проклинать? Но будет слишком поздно! Поздно, глупый, тщеславный мальчишка! И он захохотал. Виан смотрел, как искажается в гримасе веселья его красное, неприятное лицо: взгляд его был сосредоточен. Единым броском, словно кобра, что нападает на жертву, Виан кинулся к тяжелому медному канделябру, что стоял на каминной полке. И взмахом руки ударил им графа в лицо. Вартынский испустил вопль раненого зверя и вслепую, ибо кровь заливала ему глаза, бросился на танцовщика. Но он увернулся и вновь изо всех сил обрушил тяжелый подсвечник на голову Андрея Павловича. Что-то хрустнуло, и из темени хлынула кровь. Ее поток ударил в грудь Виана, обагрив платье, и потек по паркету, окропив его светлую плоть своим насыщенным, жутким оттенком. Граф захрипел и покачнулся: -…Убийца… - вырвался из его горла последний вздох Нелепо взмахнув руками, он упал на пол и испустил дух. Кровь, что продолжала сочиться из его головы, медленно растеклась вокруг, полностью скрыв его ставшие будто восковыми черты. С громким стуком канделябр упал на пол грим уборной. Виан отшатнулся назад, прочь от трупа, с глазами полными ужаса и равнодушия….Взгляд его медленно вернулся на платье. Капли крови стекали вниз по полуобнаженной груди. - Вы…испортили мне платье… - прошептал он, будто в забытьи, - испортили платье… Дрожа, он все-таки нагнулся к трупу и, пошарив в карманах фрака, извлек ключ. Он вернулся к двери и вставил его в замочную скважину, повернув. Замок щелкнул, и дверь открылась….Даже сюда, на верхние этажи долетали музыка и шум маскарада. Он прислушался – играли мазурку. Улыбка вновь возникла на его губах, и де Ла Руж обернулся к телу графа, что лежало в нелепой позе на полу в луже крови, чья поверхность в лунном свете покрылась тонкой серебристой пленкой забвения. Нефритовые глаза прищурились и снова поглядели на изувеченный маскарадный костюм, превратившийся в багряные лохмотья. - Ничего уже не имеет значения, - тихо усмехнулся танцор, - Была бы только улыбка на устах.³ И он, прикрыв за собой дверь гримерной, последовал дальше по коридору во тьму… - Я вернулась, Эрик… Он поднял голову, оторвавшись от листов нот, веером, разостланных по шелковым покрывалам кровати, и посмотрел на нее… Она стояла в дверном проеме, укрытая полутьмой, и глаза ее, голубые как бирюза, мерцали в этом мраке. Они ослепляли его…. - Кристина…ты…Ты вернулась к Эрику… Он бросился к ней и, упав у самых ног, у белоснежного подола платья, начал целовать бархатную ткань, расшитую стеклярусом. Это было подвенечное платье, платье невесты, но почему оно было на ней…? Он беспомощно тыкался лицом, скрытым маской, в ее юбку, но, наконец, нашел в себе силы поднять глаза… - Что это, Кристина? – робкий вопрос в тишине комнаты в стиле Луи-Филиппа, – неужто ты пришла стать… – он болезненно вздрогнул, - живой женой Эрика?... О, сколько надежды и боли было в этих словах – они пронзали сердце раскаленными иглами сострадания. -Да, я буду твоей женой… -О, Кристина… - слезы прочертили линии вниз, по обезображенной плоти, - Кристина….Эрик не заслужил этого… - Нет,…Ты заслужил, - покачала она головой, сдерживая слезы, - Ты заслужил даже больше, ведь дождался меня… - Кристина… - всхлипнул Эрик, – Я не верю…Я не могу…Я выплакал, почти все слезы, я утопил себя в скорби, я знал, что ты не вернешься.…Знаю, Эрик отпустил, но ты, ты.…А теперь ты здесь…дай мне припасть к твоим ногам, дай мне насладиться этим счастьем. Мое сердце разорвется… Рука коснулась его плеча, и он с трудом оторвался от белоснежной ткани, вновь поглядев на нее. Она стояла над ним, и лик ее, будто мерцал в полутьме. Одухотворенное, нежное лицо – этот образ будто бы начал стираться из его памяти во всем своем великолепии. Но сейчас, сейчас он был рядом с ним, и рука, лежащая на нем, легонько сжала пальцы: - Бедный, несчастный Эрик, – дрогнули ее яркие, будто лепестки роз, губы, - Что же я сделала с тобой?... - Ты не виновата.…Это Эрик, – пролепетал он, чувствуя, как слезы смачивают шелк маски, - Прошу…прошу, прости меня…Я был безумен, но мне так страшно, Кристина, так страшно…Н овсе позади, - заключил он с нежностью и робко вымолвил, - ты согласна стать моей женушкой? Кристина кивнула в ответ: - О, да, я вернулась за этим, Эрик, - сказала она и улыбнулась, – Только сними маску, Эрик. Я хочу увидеть лик своего мужа. Я не боюсь, клянусь тебе… - Но я не могу! - вырвалось у Эрика – вмиг его восторженно-раболепный вид померк – остался лишь смутный страх и робость, – Я не могу, – одними деформированными губами шептал он, - Прости меня… - Ты не доверяешь мне? - с отчаянием воскликнула Кристина, – О, Эрик! Я знаю, что заслужила твой страх, знаю, что поступила бесчеловечно! – в уголках ее глаз заблестели слезы, – О, я знаю! Я потеряла твое доверие. Я ушла,…прости меня! – спрятала она лицо в ладонях, заплакав, - Прости, умоляю! Я не должна была причинять тебе столько боли!... - Не плачь, Кристина, маленькая моя Кристина, – прошептал Эрик, чувствуя как вгрызаются в пальцы острые края стекляруса, когда изо всех сил стиснул ткань подола, - Я сделаю все, что ты хочешь…Только за то, что я стал причиной твоих слез, - воскликнул он, - я заслужил смерть…О, Кристина! - Эрик с благоговением поцеловал край ее платья. - Снимите же маску, мой дорогой муженек, - раздался над ним ее звонкий голос, – Ради меня… Осторожно разжав бархатную ткань, Эрик коснулся лент маски и потянул за край. Шелк скользнул под подушечками пальцев, и с тихим шорохом маска упала на персидский ковер. Руки Кристины мягко прикоснулись к лицу, подняв его, и он встретился с бездонными омутами голубых озер. Она была прекрасна как Ангел в это мгновение. Ее красота ослепляла, она была совершенной… - Спасибо, Эрик, - слабо сказала она, осторожно кладя ладони на его шею, - Ты показал мне свое лицо. Это так смело… - тень упала на ее чело, – Давай и я покажу тебе свое… - Покажешь свое? - недоуменно и смущенно спросил Эрик, – как же?... Лампа, стоящая на прикроватном столике, погасла… - Так… И ее лицо, живое, прекрасное лицо, будто оно было лишь искусно сделанной маской, отделилось от головы и упало на ковер. И то что осталось на его месте заставило Эрика в ужасе дернуться прочь. Там был мрак, и тот самый Страх, те же тени скользнули из пропасти, что разверзлась на бледной коже. Тело рухнуло вниз, увлекая его за собой, ибо его руки сжимали шею Эрика. Он закричал, в жутком, слепящем ужасе пытаясь вырваться из смертельных объятий, но они мертвой хваткой окаменевших дланей вцепились в него. Мрак вырвался наружу, и тени зашевелились вокруг, они росли, они становились все больше и больше, покуда не закрыли все вокруг своими чудовищными телами. И среди них поднялся он. Он сделал шаг к Эрику, и животный, безумный страх объял его. Тело задрожало в ознобе, и ледяной пот потек по нему. Он не мог больше бороться с этим. Оно было сильнее его, в тысячу раз сильнее…Он мог сделать шаг и провалиться в вечный мрак, он мог сделать его, потому что это было просто…Он протянул черную ладонь Эрику, и зияющий проход в небытие открылся за его спиной: -Другого пути нет… - заверещали в ушах сотни жутких голосов, – Нет ничего кроме тьмы и молчания…. Нет музыки…нет света…нет любви… Эрик зарыдал… - Уйдите,…уйдите прочь… – шептал он, тщетно пытаясь закрыть голову руками, – не надо…НЕ НАДО! Но он был все ближе, он шел к нему, и мрак шел попятам. Стояла звенящая тишина, объятая ледяными сетями ужаса. Это был конец… -…Эрик!... Черная рука коснулась воротника рубашки Эрика и подняла вверх, будто он был тряпичной куклой. Он не мог бороться. Все тело окаменело. -…Эрик!... Он повернулся к тьме и вытянул руку, что держала Эрика, вперед. Внутри мрака словно был водоворот. Тени летели по кругу. И от этого из бездны неслись ледяные потоки ветра. Они обжигали тело своими ударами. -…Эрик!... Еще чуть-чуть. Он завис над пропастью. Черные пальцы сжали его воротник. Он не мог ничего сказать – он лишь оцепенел от осознания того, что должно было произойти. Конец… Безысходность…. Пальцы разжались. Ледяная волна захлестнула его тело… -…Эрик, очнитесь!... И во тьму хлынул свет. Ослепительно-яркий свет… …- Эрик, проснитесь же, наконец! – воскликнул Виан, касаясь лица Призрака, – Очнитесь! Эрик открыл глаза… Сон.…Всего лишь дурной кошмар, что приходили к нему раньше. Они вернулись вновь… Эрик задыхался, и обрывки дыхания с хрипом срывались с его губ. Он весь дрожал и обливался ледяным потом, что заставил тонкий батист рубашки прилипнуть к телу.…Но все было позади… Виан склонился ближе, и волна теплого дыхания обдала деформированные губы Эрика. Они беспомощно вдохнули в себя глоток этой теплоты, и он вдруг ощутил, как спасительное тепло разлилось внутри него, прогоняя остатки вязкого ощущения ужаса, и он, наконец, смог прошептать: - Где они?...Виан… - Эрик, придите в себя!- воскликнул Виан, встряхивая хрупкое тело, - Пожалуйста! Это был лишь сон… Эрик поднял глаза, и в черных провалах глазниц вспыхнули золотистые искорки: -..Вы…спасли Эрика, спасли меня, - прошептал он, дрожа, - Мне было так страшно, а вы вырвали меня из объятий мрака…Виан, - он с отчаянным порывом прижался к нему, - Виан…Виан… - повторял он, - Я не могу.…Почему они со мной? Почему…Они не пощадили ее! Не пощадили!...Я думал, она вернулась ко мне, но это была ловушка. Они поймали меня. Эрик попал в комнату пыток.…Но вы спасли меня. Вновь…Вы Ангел…Мой Ангел.…Не уходите никуда, прошу вас… - Да, я ваш Ангел. Ваша Саломея…Я здесь, я с вами, и не позволю ничему потревожить вас, - вымолвил Виан, – Успокойтесь… Де Ла Руж мягко покачивал Эрика на своих руках, убаюкивая, держа его так близко, что слышал, как бьется сердце в тощей, узкой груди. Эрик тяжело дышал, но вскоре совсем успокоился , умиротворенный касанием другого человека. Ему никогда не было уютно настолько. Он чувствовал себя защищенным в этих руках – казалось, ничего больше не грозило ему. Страх спрятался в самые дальние уголки сознания и остался там. Быть может, и навсегда.…Он глянул вверх, и изумрудные глаза едва ли не обожгли его своим чувством. Ни один представитель рода человеческого не мог глядеть на него так. Но это был Ангел.…В объятиях этого небесного существа, он был словно в колыбели. Он защищал его. Он вдохнул жизнь в его музыку и душу. Он заставил его жить после всех мучений и скорби. Уж это ли не чудо господне, что Ангел вернул чудовищу душу?...И эта душа хотела лишь одного…Может быть, он всю жизнь искал не то, что звалось у людей любовью, это было выше и чище всего. Может то, что он был другим, означало, что и любовь его была иной?...Он был Ангелом Музыки, он не знал тех низменных страстей, что восхвалялись среди рода людского. Он был выше этого…Ангелы не обладают полом, они чисты. Неужели и он мог получить прощение и, чтобы душа его, погрязшая в грехе, стала девственна, как и тело, никогда не знавшее физической ласки…Их союз, их священная дружба - есть искусство, совершенное, прекрасное, Оно есть слияние двух сфер – музыки и танца, противоположных, почти не достижимых, души и тела, что не могут приблизиться друг к другу. Оно есть единое целое в огромном мире, оно противостоит всему, лишь благодаря той привязанности, скреплённой вдохновением и талантами. А что может быть прочнее этого чудесного начала, олицетворяющим высшее, истинное, совершенное? Ведь любовь и совершенство не могут быть едины. Нет в любви совершенства, как и в совершенстве не может быть любви, ибо каждый из них борется за человеческую душу без остатка. Только одна любовь заполнит сердце и будет волновать помыслы, как и лишь совершенство заставит служить ему до скончания времени. Никто не терпит соперников, даже они, потому что на кон поставлено нечто большее, чем эгоистическая привязанность и желания. Нечто намного большее, чем все что есть. Имеет смысл лишь высшее – душа человека, что будет отдана, словно колыбель, только одному огню, который воспрянет в бренной оболочке и будет воспевать свою силу. Словно Бог и Дьявол, они должны заполнить и склонить душу к себе. Но если душа человеческая ветрена и мелочна, которых сотни и тысячи на этой земле, они так и останутся пустыми, незаполненным тем священным огнем высшей силы, будто и тела которые после кончины останутся в мрачном покое одиночества и пустоты. …Но чем горела и была заполнена его душа? Что за существо владело им безгранично? Чей белокурый лик был едва не запятнан тьмой? Кто была она - Ангелом или земным созданием? Она не любила его. Но знал ли он, что, быть может, был виновен в этом сам, ибо, будучи слугой любви, что воспылала в его сердце к ней, он собственноручно вверил ее душу совершенству, которое она вкусила через божественный голос. И то самое совершенство не могло сосуществовать с его любовью. Они столкнулись. И, увы, не Ангел вознес ее к небесам, как пела Маргарита, потому что он опоздал, когда дал ей вместо любви – совершенство, которое не уступило, которое решило предпочесть безропотную привязанность бывшего виконта, необузданной любви оперного чудовища. Оно не могло рисковать ее душой. Она была слишком хрупка и нежна. Она была прекрасна, и эта страсть могла сломать ее. Но знало ли оно, что смертельно ошиблось тогда, что посадило себя в темницу небытия и молчания? Кристина больше никогда не будет петь, он не позволит ей, а значит, совершенство жестоко обманулось, и любовь, та пламенная любовь была права? Но был ли смысл говорить об этом сейчас? Ибо все кончено. Навсегда. Ничто не властно над людьми, когда выбор сделан. Она оставила его, и лишь смерть может соединить их вновь. И даже ангел, что рядом с ним…Его душой тоже владеет совершенство. И оно не изменит ему, и скоро, совсем скоро он тоже покинет его, ибо не выдержит не столько любви, а не выживет во мраке подземелий, в объятиях живого трупа. И тогда, когда Виан уйдет, уедет в Вену, обещая вернуться, его несчастное сердце разорвется, потому что не останется ни единого человека, кого любит он, кем дорожит больше всего на свете. Он любил Виана. Как брата и нежного друга, которого у него не было никогда. Он был дорог ему, ибо дарил не только вдохновение, но и тепло, свое общество, которое было драгоценное для Эрика, ценнее всего. Но как можно было сказать об этом? Вложив в убогие звуки, смыл, который должен достигнуть самого сердца и души? Как можно сказать это, когда есть единственный способ доказать все… Эрик приоткрыл глаза и дернулся в объятиях де Ла Ружа: глаза танцовщика, будто задремавшего, открылись: - Вам неудобно? – спросил он, разжимая руки и помогая Эрику откинуться на мягкие малиновые простыни кровати: его голос был слегка хриплым, но не потерял своей мелодичности. Эрик улыбнулся в ответ: - Нет, что вы… - ответил он. - Эрик, вы в порядке? – спросил Виан, внимательно глядя на застывшего Призрака, - Я так испугался за вас. Эти сны…Они снятся вам часто? - Почти…Но с вашим приходом, они начали отступать, мой Ангел. Вы оживили меня и вдохнули жизнь в мою Саломею. Она стала живой, и все благодаря вам. Эрик хочет сказать вам, - сбивчиво заговорил он, - должно быть вы устали после маскарада. Этот шум и люди наверху, они, несомненно, утомили вас.…Но им не забыть то, что вы сделали сегодня,… Я говорил это тысячу раз и не перестану повторять, - он нервно прикусил нижнюю губу - …Вы Ангел, вы прекрасны,…вы очаровали сегодня всех, и меня.…Но скоро вы уедете прочь, и потому я хочу уехать с вами в Вену, ибо не выдержу этих мрачных стен, а вы не захотите возвратиться в могилу к трупу, который горит вдохновением. Я стану человеком, насколько это возможно, - вымолвил Эрик, словно пытаясь оправдаться, - Эрик обещает. Он будет вашим компаньоном. Эрик знает кучу фокусов, не считая карточных, и мог бы смешить вас всегда! Клянусь, вы бы не соскучились со мной! Хотите, я покажу фокус с картами? Это может немного отвлечь нас от скуки! – спросил он танцора, улыбаясь, - Хотите? Виан созерцал его без единого слова. - Вы не желаете? - …Спойте для меня, мой Ангел Музыки, - ответил танцовщик тихо, - Спойте для меня, прошу вас. Эрик вздрогнул. Ему никогда не хотелось быть предсказуемым, но сейчас он поддался всему. В первый раз в жизни Эрик возжелал быть слабым и открытым этим изумрудным глазам, что смотрели на него с такой добротой. Этот человек был послан ему небом. Он верил ему, единственному верному другу, что освещал его тьму и согревал душу, томящуюся в ледяной лихорадке. Он был с ним… И Эрик запел… <div align=center>Where’er you walk Cool gales shall fan the glade Trees where you sit Shall crowd into a shade Trees where you sit Shall crowd into shade Where’er you walk Cool gales shall fan the glade Trees where you sit Shall crowd into a shade Trees where you sit Shall crowd into shade Where’er you tread The Blushing flowers shall rise And all things flourish And all things flourish Where’er you turn your eyes Where’er you turn your eyes Where’er you turn your eyes Where’er you walk Cool gales shall fan the glade Trees where you sit Shall crowd into a shade Trees where you sit Shall crowd into shade Where’er you walk Cool gales shall fan the glade Trees where you sit Shall crowd into a shade Trees where you sit Shall crowd into shade</div> Это была ария Юпитера из оратории Генделя «Семела». Его ангельский голос лился сладчайшей гармонией, которую когда-либо слышали мрачные, каменные стены склепа. Он призывал вслед за собой, в небесные дали, навстречу безоблачным просторам и вдохновению. Он пел, и каждый звук отдавался в сердце танцора, говоря его душе о том чувстве, что пылало в груди Призрака оперы. Возвышенной, прекрасной любви, что была между ними, что рождалась в порыве музыки, в небывалом смешении совершенства и любви. Когда он умолк, Виан не сказал ничего – лишь спешно схватил его руку и прижался губами к ней. Он не мог оторваться от нее, даже чувствуя, как она дрожала под его губами. Он был окрылен… - Вы великолепны, Эрик….Каждый бы посчитал за высшую награду быть рядом с вами, с самим Ангелом Музыки…., - шептал он, - Вы понимаете то совершенство, что я воплощаю. Вы один видите это. Вы один стоите всего этого мира. Я счастлив, что вы со мной, - страстно говорил он, - Я никуда не уеду без вас, я увезу вас в Вену, с собой… -Виан… Спасибо вам…Я никогда не забуду то, что дали мне, - промолвил Эрик, - Это выше всего. Это драгоценное любых самоцветов и денег. Вы дали мне надежду на жизнь! На настоящую жизнь! Ах, мой Ангел! Вы должны забыть про всех людей, что не поняли нашего шедевра, ибо пройдет время, и будущее подобострастно оглянется нам вслед. Забудьте все, - наивно шептал он, обнимая Виана, - Это наш триумф, мой друг….Никакие овации не стоят того, что мы чувствуем…Люди ничего не стоят… Не глядите на них. Есть только мы… … «публика аплодировала нынче вам лишь из-за уважения к гению…гнусен и нелеп…задел не сердца людей, а их нравственность, ибо вы сами безнравственны, и никто не станет в следующий раз терпеть и любоваться вашим развратом…возненавидят вас… больше не будете им нужны... вы умрете, потому что жить не можете без славы…слишком тщеславны…мерзкий мальчишка…»… …Что значило потерять все. Потерять все, чем дорожил… - …Танец Виана прекрасен, - продолжал Эрик, - И сам Виан прекрасен… Вы чисты и девственно красивы, как та Луна. Помните, вы говорили Эрику…. Но он не успел закончить, ибо Виан разразился звонким смехом. Он хохотал до тех пор, пока в изнеможении не упал на простыни, всплеснув руками: - Как же вы очаровательно шутите! – произнес он сквозь смех, - как остроумно… Эрик с болезненным изумлением созерцал эту сцену: он чувствовал этот смех как пощечину: - Почему вы говорили, что я подтруниваю над вами… - спросил он, - Я говорю правду! Виан замолчал. Его глаза горели: - Вы сказали, что у меня красота девственности, - сказал он уже тихо и серьезно, - как вы сами думаете, девственен ли я?... Эрик задохнулся…Он не смел думать об этом. Ибо был отвратителен и мерзок сам себе. Это было недостижимо для него. Почти мучительно… - Эрик не знает, - выдавил он, - Это.… Это не его дело! - А вы сами? - последовал тихий вопрос, - Скажите, умоляю… Щеки под маской заалели: - Да…Мой Ангел… - Прекратите называть меня так! – с неожиданной злостью взвизгнул Виан, - Я не ангел! Не ангел! Хватит! Тот, кто обладал другими и сам раздвигал ноги перед множеством людей, не чист! Я потерял невинность, когда мне было двенадцать лет, я стал едва ли не шлюхой.… И после этого я чист и прекрасен? – он посмотрел на Эрика, и в глазах его была тоска, - …Я продажная тварь, и если бы не мой талант, я бы стал отбросом общества, и место мое было бы в борделе… - Как вы смеете! – с ужасом вымолвил Эрик, - Не оскорбляйте себя! Ваша душа чиста, я вижу! Эрик знает это!.. - Вы идеализируете меня… - устало произнес де Ла Руж, - Вы лжете самому себе, ибо я не тот Ангел Танца, которого вы ждали. Я лишь человек – слабый, развратный мужчина, который вкусил все сладости грехов. Я не хочу лгать вам….Я спал с множеством мужчин, я наслаждался этим. Я продавал свое тело за протекцию, славу, деньги. И после этого я Ангел? – спросил он, глядя Эрику в глаза, - увы, я устал лгать, тешить себя выдумкой, что я настолько же возвышен, как и вы. Ведь это ложь….Я хочу лишь, чтобы вы знали правду. Чтобы видели меня таким, какой я есть. Я не хочу больше лгать…Я не Ангел, не святой. Словно, та самая Саломея во всем грехе и ужасе содеянного. Ведь, по сути дела, это и есть я. Он замолчал и опустил голову, будто ожидал пощечины. Но Эрик не двинулся: глаза его наполнились слезами: - Я привязан к вам, кем вы бы ни были… - прошептал он с отчаянием, - Мне все равно. Я знал, что вы не похожи на других, и это роднило нас помимо искусства. Но Эрик видит в вас не только Ангела, но и человека, что согрел его тьму пламенем своих чувств, что вывел Эрика из бездны одиночества….Сделал его человеком, а не уродливым бесполым чудовищем, - он сглотнул и тихо промолвил, - Я люблю вас, Виан. Люблю всем сердцем… Де Ла Руж поднял голову: в изумрудных глазах было изумление: -…Вы…Вы любите меня? -прошептал он, сжимая ледяные, влажные ладони, - Любите меня?... - Да, люблю, - сквозь слезы отвечал Эрик, - Вы дороги мне, кем вы бы ни были…. Больше всего на свете вы важны для меня… - Важен… - повторил Виан, смотря куда-то в сторону, в один из темных углов комнаты, - Важен для вас, говорите? Неужто?...А Кристина? Ваша Кристина? Она не важна для вас?! Неужели вы не любите? – вскрикнул он, и в глубине изумрудных глаз блеснул какой-то дикий, страшный оттенок, - Скажите мне, что не любите ее! Эрик задохнулся от этих слов: весь его разум погрузился в шок: это было невозможно… - Как я могу сказать это?...Как я могу забыть ее! Ее, мою Кристину, что явилась для меня символом того, что я жив,…Того, что кто-то может полюбить меня! Она священна! Она была моей музой, она была моим Ангелом! И она есть! Она внесла в обитель Эрика свет, - страстно и сбивчиво твердил он, - Она была первой в его сердце. Она останется там навсегда…и почему вы просите сказать мне, что Эрик не любит ее?.... - Но вы сказали, что любите меня… - произнес Виан, похолодев… … «…ибо не один мужчина не пожелает отдать свои чувства шлюхе…твои иллюзии о…любви… ложь»… …- Я люблю Кристину всем сердцем. Она останется в нем навеки, - Эрик приложил ладонь к груди, - А вы для брат, мой единственный друг, моя надежда… «Это была ложь…Ложь…» Виан не ответил ему. Он встал и подошел к каминной полке, облокотившись на нее, пристально поглядел на огонь, плясавший в топке. Тот яростно пожирал поленья… -…Слепец,… - прошептал он с горечью, – как же глупо и несправедливо мечтать о любви, и не любить того, кто предан вам всем сердцем….Как несправедливо и мучительно… - Но я люблю вас, Виан – ответил с замиранием Эрик, подходя сзади, – Я предан вам… Виан резко обернулся к нему. Его рука схватила Эрика за воротник рубашки и притянула ближе: -Так почему не можете полюбить меня?! Почему не можете впустить в свое сердце, оставив ее в прошлом? – с отчаянием вымолвил он – Почему не можете любить меня не как брата, а как спутника жизни? В этом нет ничего постыдного! Это не грех! Мы же ангелы, Эрик! - вдруг расхохотался он – А они бесполы. Значит, любовь между нами не будет грехом! Нет, не будет! …Я искал это всю жизнь…Чувство, которое выше похоти…выше вожделения. Оно будет скреплено настоящей любовью. Я так хочу, чтобы меня кто-то любил…не как шлюху, а как человека. Мужчину. И такая любовь не будет братской, нет, - печально покачал он головой – она будет настоящей. Ведь каждый заслуживает немного любви…истинной, совершенной любви, правда?... Его пальцы разжались, отпуская Эрика, рука безвольно повисла: -Я не понимаю, - удивленно промолвил Эрик, - О чем вы? Ангелы,…какой может быть грех в наших чувствах? И любовь, она едина, и ее нельзя разделить на истинную или какую-то еще…Я люблю Кристину…она в моем сердце. Вы тоже важны для меня! Я не могу без вашей дружбы, мой Ангел!- он хотел увидеть улыбку на лице своей Саломеи, но вместо этого губы Виана исказила кривая, исступленная усмешка,- Почему вы говорите об этом?!... Он не договорил. Мучительный крик вырвался из его горла, когда пальцы Виана сжали его промежность. Все загорелось вокруг, все вспыхнуло незнакомым, жутким чувством. Оно теплым комом сдавило низ живота, заставляя хватать воздух ртом, никак не в состоянии отдышаться…Чужая рука трогала его, и от этих прикосновений все тело пылало незнакомым, чуждым ощущением. Он поднял измученные, затуманенные глаза на своего друга… - …Виан…Виан.…Пожалуйста… - пролепетал он… - Это ни одно и то же: любовь к брату, и любовь к мужчине… - покачал головой Виан: губы его тряслись, - но я понял одно. Вы солгали мне, Эрик. Вы дали мне понять, что я не больше, чем грязь для вас. Тварь, не заслуживающая даже вашей любви. Благодарю, что вы вернули меня на землю. Но я не прощаю лжи. Пусть сердце ваше и принадлежит этой маленькой лгунье, которая бросила вас умирать, - его слова вмиг пропитались ядом, – Но все остальное… Ваша душа и ваше тело будут моими! Он впился в деформированные губы своим ртом, жадно пытаясь проникнуть внутрь. Эрик рванулся прочь, но объятие было слишком сильно. Горячий язык танцора скользнул по сухой, искусанной плоти, и ворвался в мягкую, теплую расщелину. Эрик застонал…он не мог выдержать этой горячей волны, которую принесли эти грубые, спешные прикосновения. Это было неправильно. Это было жутко, но так заманчиво и долгожданно.…Ни один человек еще не целовал его в губы. Никто не касался его так.…Пальцы содрали с него рубашку и ощупывали каждый шрам на спине, ласкали плечи. Они сжимали его тело в своих объятиях. Даже в своих тайных мечтах, он не мог подумать, что это случиться с ним. Он никогда не думал о подобном... Но это совершил он.… И вдруг, Эрик не успел насладиться странным огнем, что разлился по его телу. Все погрузилось во тьму… Тускло светила лампа под абажуром на комоде, скупо озаряя своим неровным сиянием медные ручки ящиков и стоящие неподалеку стулья из красного дерева, что было натерто воском. Эрик с удивлением огляделся вокруг, как он очутился в комнате в стиле Луи-Филиппа? Что произошло? Эрик оглянулся и увидел сидящего невдалеке в кресле Виана. Взгляд танцовщика насмешливо плутал по нему. - Наконец-то, Эрик, я ждал, пока вы очнетесь, - улыбнулся де Ла Руж ему, - Но все же любоваться вами.Таким беспомощным, слабым.И я знал, что ваше тело все так же уникально, как и душа.Откуда бы мог взяться этот голос Ангела? О, Эрик, я бы спросил вас о том, как это случилось с вами, но не могу.Я опьянен вашим видом.Как вы прекрасны… - Что это значит? – онемевшими губами спросил Эрик, пытаясь сесть на кровати, - Виан, я не понимаю… И он весь похолодел: не от догадки, а от вида и ощущения того, что сковало все его тело ужасом. Он был обнажен, и руки его были привязаны к изголовью кровати, напоминавшей ладью. Эрик задрожал и дернулся в путах, но они слишком крепко держали его. Жесткие веревки впились в тонкую кожу запястий. Эрик зашипел от боли. Его взгляд раненым зверем метнулся к танцору: - Виан… - со страхом впился он в ставшие бесстрастными изумрудные глаза, - что вы сделали со мной…?! - Ничего, Эрик, - ответил танцор, поднимаясь с кресла и с кошачьей грацией подходя к кровати. Эрик увидел, что вместо сюртука на нем был халат. Виан коснулся его ворота, и шелк скользнул по изгибам изящного тела, и белым девственным ворохом упал к ногам. Танцор остался нагим. Призрак вздрогнул от странного чувства, которое объяло его. С приглушенным стоном он попытался отодвинуться прочь. …Это было проникновение в непозволительную тайну во всех смыслах. Он никогда не видел ни одного человека обнаженным.…Это было чуждо и жутко видеть, как вздымалась узкая грудь, зримо напрягались мышцы…. - Я стремлюсь лишь владеть вашим телом, если ваша душа уже принадлежит ангелу танца, а сердце графине де Шаньи. Вы говорили, что видите во мне Ангела, что знаете какова моя душа, - покачал головой де Ла Руж, - но это ложь,…Увы, вы отдали душу иллюзии, которую видели во мне. Вы заблуждаетесь, ибо сами наивны и чисты, словно ребенок. Вы видели Ангела, на самом деле я демон….Но может, - он медленно опустился на край кровати рядом с Эриком, - вы поделитесь со мной своей чистотой…Что, лишив вас невинности, я впитаю в себя прощение через вашу плоть. Может тогда я стану Ангелом? Вы сказали, что любите меня, но солгали. Вы предоставили мне возможность понять, что я ничего не заслуживаю. Почему я утешал вас, а вы плюнули мне в лицо? - спросил он с удивлением, - Я верил вам…Я думал, что вы полюбите меня, а не ее.…Но вы солгали мне. С самого начала, я знал, что не смогу вами обладать, ибо любите ее. Но вы дали мне усомниться в этом. Вы дали мне надежду на настоящую жизнь. На любовь….и с жестокостью отобрали ее у меня! Как бы я хотел вас ненавидеть, но я не могу, ибо страстно желаю…Пока, увы, я вожделеющий демон, ибо вы единственное существо, которое я жажду. Вы опьяняете меня… И он пылко поцеловал ключицу Эрика, оставляя на ледяной, серой коже влажные, розовые следы. Его губы обжигали. Они были ненасытны. Эрик вскрикнул и попытался сбросить с себя, но они еще плотнее приникли к нему, спустившись ниже, к соскам, отчего Эрик забился сильнее. Тонкий язык обвел затвердевшую плоть, и Эрик весь выгнулся в путах. Он громко застонал, задыхаясь от отвратительных ласк. Это было невозможно… - Не надо…Прошу, Виан! Не надо… - вскричал он, пытаясь вырваться, - Эрик не может! Это неправильно! Виан оторвался от его груди и со злостью, что заплескалась в его зеленых глазах, прошипел: - Как вы жестоки, Эрик, как эгоистичны и себялюбивы…Вы готовы отдать все своим мечтам, но живому человеку, который страдает от любви и вожделения, вы уготовили лишь свое равнодушие! О, небо! - Я люблю вас, - прошептал Эрик, и слезы заскользили по его щекам – только сейчас он понял, что маски нет на его лице, - Пожалуйста, отпустите меня…Я не понимаю, - разразился он рыданием, - зачем вы мучаете меня?! Зачем дразните этими прикосновениями?! Что вы хотите сделать?... - Я хочу любить вас.…Хочу быть вашим любовником…. Эрик застыл: в его глазах плескался ужас… Это было невозможно! Это была ложь! Это было умопомешательство… Никто никогда не сможет дать ему это. Невыносимо…Пальцы поглаживали его грудь, впиваясь в кожу ногтями. Он обезумел… - Это невозможно! – задохнулся Эрик, - этого не будет! Никогда! Вы смеетесь надо мной! Вы сошли с ума… - О, да, я действительно одержим и одержим вами, - ответил Виан и склонился над Эриком. Его тонкие пальцы коснулись головы Призрака и подняли уродливое лицо навстречу де Ла Ружу. - Что ж, вы считаете меня шлюхой. Тогда я и буду шлюхой. И сейчас мы оба и узнаем, как далеко зашло мое безумие. Глаза Эрика, блестевшие от слез, расширились от ужаса: - Вы…серьезно? Я не понимаю…Виан, - пролепетал он, - Что вы хотите от меня?... Де Ла Руж усмехнулся: губы его слегка приоткрылись, обнажа белый ряд зубов. - А вы не догадались, мой праведник? – промолвил он, - Мой храм целомудрия и невинной любви? Иоканаан…Саломея получит то, чего желает…Я влюблен в твое тело, - его палец скользнул по груди, поглаживая белые ложбинки и неровности шрамов, - Твое тело белое, как лилии на некошеном лугу. Твое тело белое, как снега, что лежат на горах Иудеи и нисходят в долины, - очертил он линию выступавших ребер, - Розы в саду царицы Аравийской не так белы, как твое тело. Ни розы в саду царицы Аравийской, ни стопы утренней зари, пробегающие по листьям, ни лоно луны, когда она покоится на лоне моря... Нет ничего в мире такого белого, как твое тело. Дай мне коснуться твоего тела! Эрик вскрикнул в ответ, чувствуя, как пальцы танцовщика погладили его ниже, где не было ни единого волоска. Жалобный, громкий стон вырвался из его рта, когда одним прикосновением рука Виана заставила плоть старых рубцов загореться. Кожа стала обжигающей, и волна жара вновь окатила его изнутри. Он бессознательно потянулся навстречу горячему объятию пальцев. Никто никогда не касался его так… Призрак прикусил истерзанные губы. Это было отвратительно.…Эти прикосновение не дали ему ничего кроме стыда и страха. Он не мог познать того, что случилось с его Ангелом…Он был беспомощен… Но Виан был глух к его стенаниям – он говорил: - Твои волосы подобны гроздьям винограда, гроздьям черного винограда, свисающим с лоз эдомских в земле эдомитов, - длань отпустила плоть и заскользила по жидким, черным прядям, перебирая каждый волос, будто драгоценное руно, - Твои волосы подобны ливанским кедрам, великим ливанским кедрам, в тени которых прячутся львы и разбойники скрываются от света дня. Долгие черные ночи, когда луна не показывается на небе, когда звезды охвачены страхом, не так черны, - он оставил невесомый поцелуй на локоне, - Безмолвие, царящее в лесах, не так черно. Нет ничего в мире такого черного, как твои волосы... Дай мне коснуться твоих волос. И наконец, танцовщик приблизился к его уродливому лицу, так что его горячее дыхание опалило истерзанные зубами, обагрённые кровью губы: - Но я влюблен в твои уста, Иоканаан, - теплый, длинный палец приник к дрожащему рту, - Твои уста похожи на алую перевязь на башне из слоновой кости. Они подобны гранату, разрезанному ножом из слоновой кости. Цветы граната, которые цветут в тирских садах и которые краснее, чем розы, не так красны. Красные звуки труб, которые возвещают прибытие царей и наводят страх на врагов, не так красны, - спешное дыхание обожгло подушечку пальца, - Твои уста краснее, чем ноги тех, кто давит виноград в давильнях. Эрик отрывисто и тяжело дышал, с ужасом глядя на склонившегося так близко своего падшего Ангела, на Саломею… его слова были безумием. Но они не были нужны, ибо в изумрудных глазах плясала похоть, явственней которой не существовало ничего отныне. - Твои уста краснее, чем ноги голубей, которые гнездятся в храмах и которых кормят жрецы. Они краснее, чем ноги того, кто возвращается из леса, где он убил льва и увидел золоченых тигров, - говорил Виан, - Твои уста - словно коралловая ветвь, найденная рыболовами в полумраке моря и сохраненная для царей... – перст ласкал нижнюю губу по самому краю, - Они похожи на киноварь, что находят моавитяне в рудниках моавитских, которую цари забирают у них. Они подобны луку царя Персидского, расписанному киноварью и с коралловыми наконечниками. Нет ничего в мире такого красного, как твои уста... Дай мне поцеловать твои уста. Внезапно он умолк и приблизился, очертя линию деформированных губ языком. Кожа была солоноватой, но бархатистой и податливой. Она была такой желанной… Эрик отпрянул, отвернувшись от отвратительных касаний, но те же пальцы, ласкавшие его, вцепились в шею, развернув его к себе: - Смотри на меня, мой маленький, лживый ангел, - прошептал Виан, - И познай все мое безумие. Мою одержимость,… Голова Эрика безвольно откинулась на подушки: он всхлипнул: - Не надо, Виан,…Пожалуйста….Я же люблю вас…Я не могу… - Смотри на меня! – вскричал де Ла Руж, - Я хочу видеть твои глаза! Спой мне, Ангел Музыки! – коснулся он губами впалой щеки, - Я хочу слышать твой гимн страданию, твой гимн боли! Я хочу слышать твой голос! И он вновь поцеловал Эрика, но этот раз был грубым, соленым от слез и крови. Де Ла Руж был безжалостен. Он будто пожирал его тонкие губы, он кусал их, глотая кровь, хрипя от удовольствия. Он обезумел, слыша сдавленные, глухие крики, срывающиеся с уст Эрика. Призрак бился в путах, которые до боли натирали запястья. Толстая, грубая веревка сдирала кожу до крови, и тонкие струйки скатывались к предплечьям, прокладывая алые дорожки на серой, покрытой потом коже. Но он не чувствовал этого. Не чувствовал, как кусали его язык острые зубы танцовщика. Как его руки беспорядочно сжимали его воспаленную небывалой лаской плоть…. Ибо ни одна мука не сравнилась с тем хаосом, что зарождался в его душе… Как не выдерживало сердце обиды и стыда. Он предал его… Предал после всего, что было между ними. После вдохновения, музыки, совершенства и, наконец, любви…. …он предал его. Он унизил до крайности, до которой не доходил никто из живущих и ненавидящих его. И может то, что Кристина покинула его, оставив умирать, было милосерднее… Испив нежности и доброты, он получил унижение от того самого человека, кто позволил ему быть рядом с ним, кто осветил его мрак… Он дал ему надежду на жизнь… …О чем говорил он, обвиняя Эрика во лжи? Эрик любил Виана, он любил Кристину…как любовь могла быть оскорблением? Любовь ради человека, не ради своих желаний, а ради того, кто был с ним рядом, отдавая ему все, чего он был лишен. И как он мог не подарить, не бросить к его ногам свою любовь, которая сплела вокруг них кокон неприкосновенности. Они были оторваны от всего. Они были Ангелами.…Но его ангел танца пал на землю, обернувшись дьяволом, бесом, которого он нежно любил и мечтал об ответном чувстве….И этот дьявол предал его. Он растоптал его чувства. А в какой счет шла гордость, что рыдала слезами, полными крови, от того обнаженного унижения нагого тела в совокуплении с отвратительным лицом, что так самозабвенно целовал его дьявол?.... Он смеялся над ним. Он действительно предал его…. И он не остановится. Остекленевшие, золотистые глаза смотрели в каменный потолок комнаты в стиле Луи-Филиппа. Это была ее кровать. Ложе, предназначенное для ангела, не оскверненное ни чьим вмешательством,…Чем же теперь было оно?...Запятнанное дьяволом, который ласкал его.…Это была насмешка над ней, это было надругательство над его любовью к ней! Если бы она знала, то тотчас бы возненавидела его. О, если бы она знала…. Что-то невообразимо горячее и твердое коснулось его ледяной кожи. Оно задрожало от этого касания, и Виан испустил стон: - Ах…как это прекрасно, - прошептал он, кусая губы от наслаждения, - как давно я не чувствовал этого…как давно… Эрик с трудом шевельнул губами - надежда в агонии забилась в его душе: - Пожалуйста… - шептал он, - Остановитесь ради бога…Виан, я люблю вас. Прошу, ради бога… - Я не верю в Бога, - отчеканил Виан, - Он оставил меня в самом детстве и никогда больше не проявил ко мне милости…Я считал вас его посланником, но и вы возненавидели меня. Вы лгали. Теперь все слишком поздно. Как вы еще не поняли этого… Его глаза бешено сверкнули. Он отстранился прочь, встав на колени, и явил Эрику свое идеальное тело. Призрак всхлипнул вновь, слабо дернувшись в веревках, наполовину придавленный тяжестью чужого тела. - Отпустите меня, – силясь сдержать слезы, сказал он, - Пожалуйста! За что вы так со мной? Что Эрик сделал вам, Виан? - Вы посмели мне дать вкусить запретный плод, вы стали для меня всем, вы пробудили во мне любовь.… И вы отобрали у меня все… - ответил Виан, тяжело дыша, - Я не могу больше сдержать себя. Это выше моих сил… Танцовщик прикоснулся к ногам Эрика и, сминая простыни, развел их в стороны. Призрак дёрнулся, отчаянно крича, пытаясь воззвать к остаткам разума своего падшего ангела. Но он точно был глух ко всему. Его изумрудные очи горели. Он закинул ноги Эрика к себе на талию и крепко сжал их, жадно гладя и царапая ногтями судорожно бьющуюся плоть. Он склонился ближе – короткие вздохи слетали с его искусанных в нетерпении, красивых губ. Глаза Эрика расширились. Его сердце глухо стукнуло в груди. - Виан…Мой Ангел… И боль пронзила его насквозь. Боль… Всепоглощающая, безудержная боль, рвущая плоть раскаленным стержнем, впилась в самое нутро и будто вывернула наизнанку все тело, беспомощно застывшее от шока и муки в чужих руках. Из деформированных губ вырвался крик, душераздирающий, дикий вопль, эхом зазвеневший в тишине подвалов. Все тело Эрика выгнулось в путах, что оставляли на запястьях кровоточащие рубцы, и он, захлёбываясь криком, из последних сил попытался избавиться от мучительного вторжения. Простыни из малинового шелка сбились под ним. Все вокруг загорелось мукой. Она была невыносима…. - Как же вы, однако, узки, - выдохнул Виан, сквозь зубы, - Но мне придется исправить это…Ах, - тут же застонал он, чуть двинувшись, чувствуя как судорожно пульсирующие мышцы, словно любовник сжали его в своих объятиях, - Эрик….Как вы хороши… - Ви-виан… - сквозь слезы безмолвно прошептал Призрак, - …За…за что? Он не мог говорить. Все горло горело в огне. Лишь сдавленный всхлип сорвался с кровоточащих губ. Его лицо, его нечеловеческое, но излучающее такую нежность лицо, теперь было искажено гримасой муки. Отчаяние полыхало в глубине потухших глазниц, из которых стекали слезы… И тут, не дав ему опомниться, Виан захрипел и медленно вошел до самого конца, в разорванную, истекающую кровь плоть, что билась в конвульсиях вокруг него… Эрик зарыдал, давясь криками. Его всхлипы становились все громче и громче…Его тело горело заживо, будто с него сдирали кожу.… Но это отвечало оно. Ему было больно. Ибо душа его не ощущала, как задвигался фаллос внутри него, раздирая горящую огнем боли плоть, как ударялось чужое, липкое от пота тело о его, как впивались ногти танцовщика в тонкие бедра, сдирая кожу до крови…. Для нее не стало ничего… Теперь ничего не важно…. Все закончилось сегодня. Он любил его… Он стал для него всем. И он предал его… Затуманенные дымкой боли глаза смотрели вверх…Они не видели ничего, только как рушились его надежды… Его вера, его иллюзии, которые боготворили Ангела Танца, падшего и обернувшегося дьяволом, который убивал его.…Стоило ли жить, теперь, когда он был предан человеком, который дал ему все. Единственный из живущих, неповторимый Ангел, что принес ему свет, что дал надежду вырваться из склепа теней и смерти. И он сам стал ей. Что через боль, что через отчаяния, крушение мечт и предательство он вкусил физическую любовь, которая была недостижима. Но была ли это любовь?...Животное, безумное единение. Связующее их в одно, единое существо, горящее от боли и страсти.…Разве это было тем, о чем он тайно, не признаваясь даже самому себе, мечтал? Во что верил?... Боль, которую дал ему его Ангел, была теперь их любовью. Он предал его, он унизил его, он насмехался над ним. Даже сквозь пелену он все время видел победный оскал на лице Виана, когда вторгся в его девственную плоть. Это было лицо зверя, беса. Лицо любви в лике Дьявола, лике Саломеи, что потребовала голову пророка, и он беспрекословно дал ей то, чего она возжелала, он дал ей свою смерть. Он дал напиться ему своей крови своего страдания, своего отчаяния…Он любил его, но Виан растоптал его. Он вдохнул в него душу, он оживил его музыку. Он стал Ангелом, и этот ангел предал его. Он причинил ему боль и насладился этим…как блестели его глаза, когда он заходился в рыданиях. Как стоны срывались с его губ. Когда его фаллос обагрялся кровью. Он был язычником, демоном, который хотел жертв на своем алтаре. И главная жертва дала ему свое тело Ослепленная, горевшая любовью она отдала ему все, всего себя….и что она получила в замен?... О, Кристина, Кристина! Почему ты была столь милосердна, почему так жалела Эрика, что дала ему умереть в одиночестве? И лучше бы он умер, чем вкусив долгожданного света, он был распят похотью и безумием его дьявола. Демона Танца, которому он поклонился все это время,… Он был слеп, он жил в мире, который он воздвиг для себя – камере пыток, увитой цветами и блестящей светом ламп.…Все это было иллюзией, все было ложью. Виан лгал ему, он предал его. Все слова, те, что он говорил, все было ложью. Все было ради вожделения. Все было ради боли.…Почему он был достоин лишь ее?…Почему судьба не дала ему шанса быть любимым ради него самого?... «…мне не хватало лишь, чтобы кто-то полюбил меня» О, роковые слова! За что судьба была так жестока, что поймала его на слове, отдав в руки безумцу, демону воплоти, что не любил, а лишь желал грязной, плотской страстью больного ума….И насмехался над ним…Это был конец всего, что было….Он дал ему все и забрал тоже все. Он убил его душу. В тот момент, она умерла, не выдержав муки, что принес ей ее падший Ангел. Музыка сгорела в агонии. Он предал Эрика. Он уничтожил его... За что судьба так распорядилась с ним? Почему он был достоин лишь боли? Почему она не дала ничего другого?... Он глядел вверх, чувствуя лишь как горит горло, сотрясаемый неистовыми толчками танцора, что впивался в него все чаще и чаще. Он ничего не слышал. Только улыбка на губах его дьявола, только предательство его Ангела…Все было кончено. А значит, для него нет прощения, нет милости, нет любви, нет музыки….Только боль, только насмешка, только ложи и ничего кроме лжи… Словно сквозь войлок Эрик услышал, как гортанно застонал над ним танцовщик и толкнулся с какой-то дикой, дьявольской мощью, от которой все тело сковало взрывом нового страдания. Разорванные ткани пульсировали огнем. И вдруг что-то обожгло его изнутри вместе с чудовищной волной боли, принесенной последним ударом. … Эрик закричал, и нечто заклокотало в его горле. И крик тотчас же перешел в сдавленное хрипение. С последним толчком, когда с жалобным стоном танцор излил свое семя в кровоточащую плоть, когда пурпур слился с жемчугом, Эрик ощутил, как медленно слабеет хватка, сдерживающая его бедра в своих жестких объятиях. Его изможденное, растерзанное тело перестало повиноваться. Он упал на измятые простыни и, так и не двинувшись, замер. Пылающие золотом во мраке глаза потухли… Виан опустился на него, вжав хрупкое тело во влажную теплоту шелка, тяжело дыша. Его изумрудные очи закрылись. ¹Валерия Мессалина (лат. Valeria Messalina), иногда — Мессалина (ок. 17/20 — 48) — третья жена римского императора Клавдия, мать Британника и Клавдии Октавии, влиятельная и властолюбивая римлянка, известная своим распутным характером. ²Малакия (греч. мягкий, эластичный) - юноша, позволяющий использовать себя для мужеложства, удовлетворения похоти, мужчина-проститутка. ³ Цитата из романа Александра Дюма «Королева Марго».