Страсти крут обрыв

февраль 1918 года

Маяковский опешил от того, что Есенин, как само собой разумеющееся, ворвался в его квартиру на Надеждинской, словно разъярённая фурия. - Ты трус! – втолкнув поэта в комнату и схватив за ворот рубашки, прошипел он в лицо Владимиру и гадливо скривился. Злой и взлохмаченный, он выглядел скорее комично, нежели устрашающе. Совсем как нахохлившийся воробышек. Да ещё и со своими разрумянившимися на морозе щеками и русыми кудрями, торчащими из-под шапки в разные стороны. Кого он вообще хотел напугать? - Отпусти, Вятка, - спокойно сказал Владимир и, надавив на его ладонь, отстранил от себя его руку. Есенин вздохнул судорожно, мельком взглянув на их соединённые руки, и тотчас отпрянул. – Ну чего тебе, неугомонный? - Мне чего?! Да как ты смеешь! – Сергей задохнулся собственным возмущением, по-бабьи всплеснув руками. - Думаешь, можно меня дразнить, как дворового щенка? Какого чёрта это было в «Бродячей собаке»? Ну! Отвечай! - Ты был так пьян. Неужто что-то помнишь? – Владимир не находил, что сказать. Как объяснить этому балалаечнику то, что не можешь объяснить даже сам себе? - Я, может, и был пьян, но я хотя бы не сбегал, как последний трус! И что значат твои слова про Каннегисера? - Что сказал, то и значат. Даже слепой бы заметил, что он все глаза об тебя сломал. Как ты спокойно под таким взглядом ходишь, понять не могу. - А тебе какая забота до меня и Лёни? – Владимир предпочёл промолчать в ответ на этот выпад, упрямо поджав губы и скрестив руки на груди. Поэт не ожидал, что Есенин, едва достававший ему до подбородка, с такой силой оттолкнёт его и, прижав к стене с облупившейся краской, упрямо заглянет в глаза, хоть и снизу вверх, но с видимым превосходством. – И хочется, и колется? - Ты с ума не сходи, Вят… - беспомощные оправдания Владимира были прерваны жёстким, почти грубым поцелуем. Есенин даже не пытался быть мягким. Единственное, чего он хотел добиться этим поцелуем, это заставить того замолчать. - В комнату веди, - почти зарычал он на Маяковского, перестав терзать его губы. Владимир, покачиваясь, словно пьяный, втолкнул его в спальню и, опрокинув спиной на кровать, навалился сверху. – Раздавишь же, медведь! – задушено прошептал Есенин и рассмеялся, целуя Маяковского куда более ласково, чем прежде.